4
Я встал, подошёл к окну и пару секунд поразмышлял над этим. Потом глубоко вдохнул, я хотел сделать всё как следует. Ладно.
Влияние…
Влияние на дизайн последующей эпохи субатомных структур и микросхем, вместе с квинтэссенцией идеи шестидесятых о взаимосвязанности всего имеют аналогию в дизайнерском браке Машинного Века с растущим довоенным ощущением, что личная свобода может быть достигнута лишь через увеличение эффективности, мобильности и подвижности. Да.
Я вернулся за стол и набил в компьютере заметки, страниц на десять, и все из памяти. В моих мыслях образовалась удивительная ясность, которая весьма меня бодрила, и хотя мне это ощущение было чуждо, в то же время оно совсем не казалось странным, и в любом случае я просто не мог остановиться — да и не хотел останавливаться, потому что за этот последний час я сделал для книги больше, чем за прошедшие три месяца.
Так, не переводя дыхания, я потянулся и взял с полки другую книгу, отчёт о Национальном Съезде Демократов 1968 года в Чикаго. Пролистал ее за сорок пять минут, в процессе делая записи. Потом прочитал ещё две книги, одну об влиянии «Арт Нуво» на дизайн шестидесятых, а вторую о ранних днях «Grateful Dead» в Сан-Франциско.
В сумме я сделал тридцать пять страниц записей. В добавление я подготовил грубый набросок первого раздела вступления и проработал детальный план остальной книги. Всего я написал около трёх тысяч слов, которые потом несколько раз перечитал и поправил.
Притормаживать я начал около шести утра, до сих пор не выкурив ни единой сигареты, ничего не съев и ни разу не сходив в туалет. Я чувствовал себя усталым, чуть побаливала голова, но и всё, и сравнивая с другими днями, когда я не ложился до шести утра — скрипя зубами, не в состоянии заснуть, неспособный заткнуться — поверьте, чувство усталости и небольшая головная боль были просто праздником.
Я снова растянулся на диване. Я смотрел в окно и видел там крышу дома напротив, кусок неба, на котором медленно проступали первые краски раннего утра. Слушал звуки — жалкое слабоумие проезжающих мусоровозов, случайную сирену полицейской машины, низкое и редкое жужжание движения по авеню. Я улёгся головой на подушку и потихоньку начал расслабляться.
В это время не было неприятного колючего ощущения, и я остался на диване — хотя через некоторое время я осознал, что ещё кое-что меня до сих пор мучает.
Была какая-то неаккуратность в том, чтобы завалиться на диван — это размывало границу между одним днём и следующим, не хватало ощущения завершённости… по крайней мере именно так я подумал в тот момент. И конечно, я уверен, неаккуратности хватало за дверью спальни. Я там ещё ни разу не был, как-то избежал её во время яростного рабочего порыва предыдущих двенадцати часов. Так что я встал с дивана, подошёл к двери спальни и открыл её. Я был прав — в спальне царил бардак. Но мне надо было поспать, и надо было лечь в кровать, так что я начал приводить комнату в порядок. Это уже ощущалось как работа, гораздо труднее, чем уборка кухни и комнаты, но в организме до сих пор оставались следы наркотика, и они заставляли меня делать дело. Когда я закончил, я принял долгий горячий душ, потом взял две таблетки сверхсильного экседрина, чтобы утихомирить головную боль. Потом надел чистую майку и семейники, заполз под одеяло и отрубился, скажем, секунд через тридцать после того, как голова коснулась подушки.
Глава 4
Здесь, в мотеле «Нортвъю», всё такое унылое и скучное. Я осматриваю комнату, и несмотря на странные формы и цветовую гамму, ничего не привлекает взгляд — кроме, конечно, телевизора, который до сих пор мерцает в углу. Какой-то бородатый очкарик в твидовом костюме даёт интервью, и сразу же ясно — по характерным чертам передачи — что это историк, а не политик, не представитель национальной безопасности и даже не журналист. Мои подозрения подтверждаются, когда они показывают фотографию бандита-революционера Панчо Вильи, а потом дрожащую старую чёрно-белую съёмку, года, пожалуй, 1916-го. Я не собираюсь включать звук, чтобы проверить, о чём идёт речь, но я и так уверен, что призрачные фигуры на лошадях, скачущие прямо на камеру из центра крутящегося облака пыли (но скорее всего это периферийные повреждения самой плёнки) это силы интервентов, озлобленные и севшие Панчо Вилье на хвост.
А это было в 1916 году, так?
Помнится, я знал об этом.
Загипнотизированный, смотрю на мерцающие картинки. Я всегда был фанатом документальных съёмок, меня всегда качественно накрывала мысль, что всё, изображённое на экране — тот день, те самые мгновения — действительно происходило, и люди в кадре, даже те, кто просто случайно прошёл мимо камеры, потом вернулся к повседневной жизни, входили в дома, ели пищу, занимались сексом, в блаженном неведении, что их дёрганые движения, когда они переходили улицу, например, или слезали с трамвая, будут храниться десятилетиями, а потом их покажут и перепокажут уже в другом, новом мире.
Какое это теперь имеет значение? Как мне в голову вообще могут приходить такие мысли?
Мне нельзя так отвлекаться.
Тянусь к бутылке «Джек Дэниелс» — на полу рядом с плетёным креслом, но мне кажется, что пить виски сейчас — не самая удачная идея. Всё равно поднимаю бутылку и делаю из неё большой глоток. Потом встаю и некоторое время брожу по комнате. Но знобящая тишина, подчёркнутая гулом машины для льда под дверью и свирепыми цветами, вертящимися вокруг меня, производят явственно дезориентирующий эффект, и я решаю, что лучше сесть назад и продолжать работу.
Надо заняться чем-нибудь, говорю я себе, и не отвлекаться.
Ну вот — уснул я весьма быстро. Но спал не ахти. Я дёргался и ворочался, и мне снились странные, бессвязные сны.
Проснулся я в половине двенадцатого — сколько я проспал, часа четыре? Так что с кровати я встал так и не отдохнув толком, и хотя можно было попробовать ещё поспать, я знал, что буду просто валяться без сна и проигрывать в голове прошедшую ночь, и оттягивать неизбежное, а именно поход в комнату, чтобы включить компьютер и проверить, привиделось мне всё это или нет.
Оглядев комнату, однако, я заподозрил, что скорее нет. Одежда лежала аккуратной стопкой на стуле в ногах кровати, а ботинки выстроились в идеальный ряд на полу под окном. Я быстро выскочил из постели и бросился в ванную, чтобы отлить. Потом я обильно поплескал в лицо холодной водой.
Когда я почувствовал, что проснулся, я посмотрел на себя в зеркало. Оттуда на меня глянула не классическая утренняя образина. Ни мутного взгляда, ни мешков под глазами, на маньяка не похож, просто усталый человек — ну и многие вещи со вчерашнего дня не изменились, включая избыточный вес, второй подбородок и отчаянную потребность в парикмахере. И ещё одну потребность я испытывал не менее отчаянно, но по виду в зеркале не скажешь — я хотел курить.
Я потопал в комнату и снял куртку со спинки стула. Достал из бокового кармана пачку «Кэмэл», прикурил и наполнил лёгкие насыщенным, ароматным дымом. На выдохе окинул взглядом комнату и заметил, что неопрятность в моём случае не столько стиль жизни, сколько недостаток характера, так что против этого я возражать не буду — но при этом я достаточно ясно понимал, что это особой роли не играет, потому что если бы я хотел порядка, я бы заплатил за порядок. А вот то, что я набивал в компьютер, или как минимум помнил, что набивал, и надеялся, что это воспоминание подлинно, вот это за деньги не купишь.
Страница
Назад1…567891011…82Вперед
Вернуться к просмотру книги 
Перейти к Оглавлению 
Перейти к Примечанию
Я пошёл к компьютеру и нажал на выключатель сзади. Пока он с жужжанием загружался, я поглядел на аккуратную стопку книг, которая лежала на столе за клавиатурой. Я взял «Реймонд Лоуи: Жизнеописание» и подумал, сколько из неё я действительно сумею вспомнить, если встанет такой вопрос. На мгновение я попытался нащупать что-нибудь в памяти, факты или даты, или историю из жизни, забавные фрагменты дизайнерской профессии, но нормально думать я не мог, вообще ни о чём.
Ладно, а чего я ждал? Я устал. Я себя чувствовал, будто лёг спать в полночь, а в три утра встал и попытался читать «Двойной акростих» Харпера. Что мне нужно было, это кофе, пара-тройка чашек «Явы», чтобы перезагрузить мозги — и я снова буду в строю.
Я открыл файл с названием «Начало». Это был грубый набросок, который я сделал для введения во «Включаясь», и, стоя перед компьютером, я принялся его листать. По мере чтения вспоминал каждый абзац, но совершенно не чувствовал, о чём будет следующий. Это написал я, но авторства своего я не ощущал.
Надо сказать, что — и с моей стороны будет неискренним не признать это — то, что я читал, намного превосходило всё, что я мог бы написать в нормальных обстоятельствах. И не было это грубым наброском, потому что, насколько я видел, текст имел все достоинства хорошей, отшлифованной прозы. Он был убедителен, хорошо спланирован и продуман — именно та часть процесса, которая обычно вызывает у меня самые большие трудности, и иногда кажется вообще невозможной. Когда я пытался разработать структуру «Включаясь», идеи свободно порхали у меня в голове, да, но когда я пытался их ухватить и обдумать получше, они теряли фокус и распадались, и мне оставалось лишь разочаровывающее ощущение, что каждый раз приходится начинать сначала.
Прошлой ночью, однако — несомненно — я за один присест поймал всю вещь.
Я погасил окурок и в удивлении уставился на экран. Потом повернулся и пошёл в кухню готовить кофе.
Пока я наполнял кофе-машину и доставал фильтр, а потом чистил апельсин, меня накрыло ощущение, что я другой человек. Я настолько отдавал себе отчёт в каждом действии, словно был плохим актёром, выступающим в театральной постановке, в сцене на кухне, вылизанной до блеска, где мне надо приготовить кофе и почистить апельсин.
Хотя ощущение это надолго не задержалось, потому что по мере приготовления завтрака на рабочих поверхностях начал зарождаться прежний бардак. В течение десяти минут появились коробка из-под молока, недоеденная тарелка размякших кукурузных хлопьев, пара ложек, пустая чашка, разные пятна, использованный фильтр для кофе, куски апельсиновой шкурки и пепельница с пеплом и бычками двух сигарет.
Всё возвращалось на круги своя.
Интерес к состоянию на кухне, однако, был простой уловкой. О чём я, и впрямь, не хотел думать, это о том, чтобы вернуться за компьютер. Потому что я точно знал, что случится, когда я сяду за него. Я попытаюсь работать над продолжением вступления — как будто это самое естественное занятие в мире — и неизбежно уткнусь в стену. Я не смогу сделать ничего. Потом я в отчаянии вернусь к материалу, подготовленному вчера ночью, и начну ковыряться в нём — ковырять его, как стервятник — и в конце концов он тоже развалится на куски.
Я разочарованно вздохнул и закурил очередную сигарету.
Я оглядел кухню и решил снова тут прибраться, вернуть её в первозданный вид, но мысль эта споткнулась о первое же препятствие — тарелку размякшей кукурузы — и я выкинул её из головы как чужую и недобровольную. Мне плевать было на кухню, на перестановку мебели и на разложенные по алфавиту диски — всё это было второстепенно, если хотите, сопутствующий ущерб. Настоящая цель, куда и пришёлся удар, была в комнате, посреди стола.
Я погасил сигарету, раскуренную пару секунд назад, — четвёртую за утро — и вышел из кухни. Не глядя на компьютер, я пересёк комнату и пошёл в спальню одеваться. Потом я отправился в ванную и почистил зубы. Вернулся в комнату, взял куртку, накинутую на стул, и перерыл карманы. В конце концов я нашёл то, что искал: визитку Вернона.
Там стояло: Вернон Гант, консультант. Рядом был его домашний и мобильный телефоны и адрес — он жил сейчас в Верхнем Ист-Сайде, вот это да. Там же, в верхнем правом углу, был вульгарный логотипчик. На мгновение я решил позвонить ему, но я не хотел, чтобы от меня отделались отговорками. Был риск, что он скажет, мол, очень занят, и не может встретиться со мной до середины следующей недели, — а я хотел увидеть его немедленно и лицом к лицу, я хотел узнать всё, что можно, об этом его умном наркотике. Я хотел выяснить, откуда он взялся, что это такое и — самое важное на сегодня — где взять ещё.
Глава 5
Я спустился на улицу, поймал такси и сказал водителю ехать на Девятнадцатую и Первую. Потом откинулся на сиденье и уставился в окно. Стоял ясный, свежий день, и машин на улицах было не очень много.
Я работаю дома и общаюсь с людьми, живущими в Виллидж, Нижнем Ист-Сайде и Сохо, поэтому редко выбираюсь в верхнюю часть города, особенно в Верхний Ист-Сайд. Вообще, пока мы оставляли позади Пятидесятые, Шестидесятые и Семидесятые улицы, я пытался вспомнить, когда вообще в последний раз залезал так далеко на север. Манхэттен, несмотря на размеры и плотность населения, весьма ограниченное место. Если живёшь тут, то очерчиваешь свою территорию, привыкаешь к маршрутам, и всё. Совсем неподалёку могут быть места, где ты никогда не бывал — что зависит от работы, отношений, даже предпочтений в еде. Я думал, когда же это было… похоже, в тот раз, когда я пошёл в местный итальянский ресторан, с двориком для бочче, «Иль Вагабондо», на Третьей, но это было минимум два года назад.
Однако насколько я видел, тут ничего не изменилось. Водитель притормозил у обочины напротив Линден Тауэр на Девятнадцатой улице. Я заплатил ему и вышел. Это был Йорквилл, прежний Джермантаун — прежний, потому что от него мало что осталось: пара заводов, магазин спиртного, химчистка, пара гастрономов, наверняка несколько местных жителей, причём старых, но по большей части, насколько я читал, эта местность превратилась в Верхний Ист-Сайд, с новыми многоэтажками, барами встреч, ирландскими «пабами» и тематическими ресторанами, которые открываются и закрываются с тревожащей частотой.
На беглый взгляд всё именно так и было. С того места, где я стоял, виднелись О’Лирис, Хэнниган, и ресторан под названием «Кафе Октябрьской Революции».
Линден-Тауэр оказался многоэтажкой из красного кирпича, одной из многих, построенных за последние двадцать- двадцать пять лет в этой части города. Их монолитная сущность бесспорно доминировала над местностью, и Линден-Тауэр, как почти все они, был громаден, страшен и холоден.
Вернон Гант жил на семнадцатом этаже.
Я перешёл через Первую-авеню, и по площади двинулся к большим крутящимся дверям главного входа. Кажется, люди всё время входят и выходят, поэтому двери, наверно, вечно в движении. Я смотрел вперёд, поэтому лишь подойдя вплотную, оценил головокружительную высоту здания. Я так и не смог запрокинуть голову настолько, чтобы увидеть небо.
Я прошёл мимо конторки портье в центре фойе и повернул налево к лифтам. Там уже стояли люди, но всего было восемь лифтов, по четыре с каждой стороны, так что никому не приходится ждать подолгу. Лифт тренькнул, двери открылись, и вышли три человека. Шестеро нас ломанулось внутрь. Мы нажали на нужные этажи, и я заметил, что, кроме меня, никто не едет выше пятнадцатого.
Судя по тем, кого я видел заходящими в здание, и по представителям, стоящим вокруг меня в кабине, обитатели Линден-Тауэр являли собой пёстрое зрелище. Часть квартир давным-давно была сдана по фиксированной цене, конечно, но потом многие помещения ушли в субаренду по заоблачным ценам, так что социальные слои здесь хорошо перемешались.
Я вылез на семнадцатом этаже. Снова посмотрел на визитку Вернона и принялся за поиски его квартиры. Она нашлась в конце коридора и налево за угол, третья дверь справа. По дороге я никого не встретил.
Я постоял под дверью и нажал на звонок. Я не подумал о том, что я ему скажу, если он откроет, и ещё меньше, что буду делать, если не откроет, но стоя там, я понял, до чего же напуган.
Я услышал шум внутри, а потом щелчок замка. Вернон наверно увидел в глазок, что это я, потому что я услышал его голос прежде, чем дверь открылась:
— Бля, стремительно ты примчался.
К его появлению я натянул улыбку, но она опала, едва я его увидел. Он стоял передо мной в одних семейных трусах. Под глазом у него красовался смачный бланш, и синяки по всей левой стороне лица. Губа была порезана и распухла, а правая рука перевязана.
— Что слу…
— Не спрашивай.
Оставив дверь открытой, Вернон развернулся и левой рукой махнул мне заходить. Я вошёл, осторожно закрыл дверь и пошёл за ним по узкому коридору в широкую комнату. Оттуда открывался шикарный вид — но в Манхэттене фактически где угодно на семнадцатом этаже открывается шикарный вид. Окно выходило на юг, и в нём блеск и нищета города сливались в равных пропорциях.
Вернон шлёпнулся на длинный Г-образный кожаный диван. Я почувствовал себя крайне неуютно, мне было сложно смотреть прямо на него, и я начал рассматривать комнату.
Учитывая её размеры, мебели было негусто. Немного старья, вроде антикварного бюро, пары кресел в стиле королевы Анны, стандартная лампа. Современного тоже хватало: чёрный кожаный диван, обеденный стол из тонированного стекла, пустая железная подставка под вино. Но и эклектикой тоже не пахло, потому что здесь не было порядка или системы. Я знал, что Вернон в своё время глубоко погрузился в тему мебели и даже собирал «образцы», но обстановка здесь напоминала о человеке, который забросил коллекционирование, когда энтузиазм угас. Странные и несоответствующие друг другу образцы, казалось, остались от прежних времён — или прежней квартиры.
Я стоял в центре комнаты, рассмотрев всё, что можно было видеть. Потом в молчании посмотрел на Вернона, не зная, с чего начать — но в конце концов он сам заговорил. Несмотря на мученическое выражение лица и жуткие перемены в чертах лица, в его обычно ярко-зелёных глазах и высоких скулах, он выдавил из себя улыбку и сказал:
— Ну что, Эдди, похоже, ты всё-таки заинтересовался.
— Да… Это было потрясающе. Я хочу сказать… на самом деле.
Я выпалил эти слова как школьник, которого я с таким сарказмом упоминал вчера, тот самый, что искал свою первую дозу, а теперь пришёл за новой.
— А я тебе что говорил?
Я покивал, а потом, не в состоянии продолжать разговор, не обращая внимания на его состояние, сказал:
— Вернон, так что с тобой стряслось?
— А сам как думаешь? Подрался.
— С кем?
— Поверь мне, тебе не захочется знать. Я помолчал.
Может, мне и правда не захочется знать.
На самом деле, думая об этом, я решил, что он прав, я не хочу знать. Мало того, я начал злиться — я испугался, что у отмудоханного Вернона не получилось затовариться.
— Эдди, сядь, — сказал он. — Расслабься, расскажи, как оно было.
Я сел на другой край дивана, устроился поудобнее и рассказал ему всё. Причин хранить тайну у меня не было. Когда я закончил, он сказал:
— Да, всё как и положено. Я тут же ответил:
— В каком смысле?
— Ну, именно так оно и действует. Таблетка не сделает тебя умным, если ты не был умным до неё.
— Ты говоришь, это стимулятор ума?
— Не совсем. Вокруг стимуляторов ума было много шума — ну ты знаешь, стимуляция познавательной деятельности, развитие быстрых психических рефлексов, такие дела — но по большей части то, что мы называем стимуляторами ума, это простые пищевые добавки, искусственное питание, аминокислоты, такие всякие штуки — творческие витамины, если тебе так больше нравится. То, что ты принял, это был творческий наркотик. Я хочу сказать, чтобы просидеть всю ночь и прочитать четыре книги, надо загрузиться аминокислотами по уши, так? Я кивнул.
Вернон, похоже, наслаждался.
А лично я нет. Я был на грани и хотел, чтобы он кончил гнать и просто рассказал, что знает.
— Как он называется? — приступил я к расспросам.
— Уличного имени у него пока нет, это потому, что пока у него нет уличной истории — кстати, мы планируем пока так всё и оставить. Ребята с кухни хотят, чтобы он пока побыл неброским и анонимным. Они называют его МДТ-48.
Ребята с кухни?
— А на кого ты работаешь? — спросил я. — Ты говорил, что консультируешь какую-то фармацевтическую компанию?
На этих словах Вернон прижал руку к лицу и подержал так. Втянул воздух через зубы, потом издал низкий стон.
— Бля, как больно-то.
Я наклонился вперёд. Что мне делать — предложить ему принести льда в полотенце, вызвать доктора? Я подождал. Слышал ли он мой вопрос? Будет ли нетактично повторить его?
Прошло секунд пятнадцать, и Вернон опустил руку.
— Эдди, — сказал он в конце концов, до сих пор дёргаясь, — я не могу ответить на твой вопрос. Уверен, ты поймёшь меня.
Я озадаченно посмотрел на него.
— Но вчера ты говорил, что вы выходите на рынок с новым продуктом в конце года, клинические испытания, одобрение FDA. Это что было тогда?
— Одобрение FDA — это мощный прикол, — сказал он, презрительно хрюкая и уходя от вопроса. — FDA одобряют только лекарства для лечения болезней. Они не признают наркотики стиля жизни.
— Но…
Я уже был готов накинуться на него со словами «Но ты же говорил…», но сумел удержаться. Он говорил, что наркотик одобрен FDA, и говорил о клинических испытаниях, но разве он ждал, что я во всё это поверю?
Ладно, что у нас тут есть? Нечто под названием МДТ-48. Неизвестное, непроверенное, возможно опасное фармацевтическое вещество, спёртое из какой-то лаборатории стрёмным товарищем, которого я не видел десять лет.