Спасибо, доча
Холодная русская зима. Ветки из-за холода ломаются, стоит к ним притронуться. Ветер ужасно громко воет, и это напоминает болезненный, истошный крик. За окном сейчас непроглядная тьма, звёзд и луны на небе нет, единственное, что служит освещением, давно сломавшийся уличный фонарь, который не перестаёт моргать ни на секунду.
Женщина лет тридцати ворочиться в смятой и мокрой из-за пота постели, она цепляется руками за подушку, ноги, одеяло, лишь бы за что-нибудь ухватиться и вернуться в реальный мир.
Её снова мучает один и тот же кошмар, где по середине её старой квартиры стоит её покойная мать в белом кружевном платье, она истошно орёт, молит о чём-то, жалуется на кого-то и всё плачет, слезами марая своё бледное, как мрамор, лицо.
И стоит только ей подойди к своей дочери и ухватиться за неё обеими руками, как женщина резко просыпается в холодном поту, сжимая саму себя в холодных объятиях.
Этот сон стал нормой после того дня, как прошли похороны отца, матери и брата. Это было где-то месяц назад, и всё это время мать навещала свою дочь во снах, не желая или боясь уходить на покой.
Почему это происходит и когда это всё закончится, наша Прасковья не знает... Сколько раз она пыталась избежать встречи с матерью, да только ни одна это попытка не увенчалась успехом.
Женщина взглянула на часы и увидела, что уже четыре утра, хотя, если взглянуть в окно, это будет слабо заметно. В любом случае, она больше не сможет уснуть, поэтому решает встать и заварить себе тёплый чёрный чай, чтобы хоть как-то согреться и успокоиться после очередной встречи в эту холодную, тёмную ночь.
День проходит незаметно, кажется только недавно светало, а уже снова темно и хоть глаз выколи, да ничего не увидишь, разве что чёрные силуэты голых деревьев, которые в ночи кажутся ещё зловещее, чем когда-либо.
Прасковья возвращается домой после прогулки, больно уж ей осточертело сидеть в четырёх стенах, через которые можно было услышать все семейные драмы на этом белом свете: измены, побои, крики детей и слезы. "Прекрасная семейная жизнь", её мать, пока была жива, всегда ей повторяла, чтобы та не спешила выходить замуж и заводить детей, ведь это ещё та морока и испытание.
По пути к подъезду хлипкой пятиэтажки женщина замечает на скамейке одинокую Тамару Петровну, которая, не взирая на холод и снег, сторожила своё место, которое стало её смыслом жизни, после того, как дети и внуки выросли и перестали её навещать.
Ради приличия стоит поздороваться, ведь иначе пойдёт слух неприятный, какая она неблагодарная, да и вообще проститутка и наркоманка, а это только лишние проблемы.
-Здравствуйте, Тамара Петровна. - негромко поприветствовала её Параша.
-Здравствуй, милая... - подняла голову старая женщина и начала говорить своим хриплым, старческим голосом, походящий на скрип несмазанных петель. -Как поживаешь? Работу нормальную нашла или ещё в поисках своих?
-Ищу, пока... Мест нигде нет, вот и сложности сейчас. А вы как поживаете?
-Не жалуюсь, но работу надо искать! Вот в наше время, все на заводе были и не жаловались, квартиру выдавали и всё копейки стоило, не то, что сейчас! Эх, при Сталине лучше было! Раньше знали, что будет завтра, а сейчас! - плюнула она на землю. -Черт знает, что будет через час!
Тамара Петровна, как всегда, была в своём репертуаре, сначала про здоровье спросит, потом перейдёт на проблемы, а затем и Советский Союз вспомнит. Хоть что-то в этом мире было постоянное.
-Ты, это... Чегось такая бледная, поганок объелась или чего незаконного? - спросила она, выпучив один глаз, который более менее видел ещё.
-Да так, глупости и бредни всякие. Не обращайте внимания. - попыталась отвертеться женщина, но бабка была не преклонной.
-Глупости у тебя в голове, ведь не замужем ещё! Говори давай, я слушаю, опытом поделюсь, а то вы молодые постоянно в проблемах своих тонете, как котята в деревне моей...
-Вы же знаете, что я недавно всю свою семью похоронила, да? - начала она, всматриваясь в холодные, пустые улицы, где не было ни души, только скрипучие качели и одинокие пятиэтажки. -Меня мать навещает постоянно во снах. Орёт, плачет, молит о чём-то, я спать не могу нормально уж которую неделю. Не знаю, что и делать.
Прасковья замолчала, не повернув голову в сторону собеседника, её внимание привлекло окно, где ещё работал свет: там женщина готовит что-то, а рядом, за столом, муж сидит её и пьёт стопку за стопкой. Эта картина напомнила ей её детство, когда отец также выпивал, а потом начинал блуждать по маленькой квартирке, крича на всех, часто руки ещё распускал, неприятно, конечно, вспоминать, но и забыть это невозможно.
Тут бабка начала кашлять, чем переманили внимание на себя женщины.
-Помню я! Знаю. Мой батька сам часто пил и бил нас, муж мой тоже это делал, а я что, я ничто?! Я терпела, ведь мужик в доме - главный, ему всё можно, да и любила я его. Помню, когда схоронила, умер он то от церви.. Цекви... Церрика... Цирроза. Вот! Пил много потому что... И я тогда в горе будучи, выбросила всю водку егоную, что была в доме, а ночью он ко мне пришёл, да как начал вопить и орать, что счастья его лишила. Я тогда опять водку купила и в холодильник поставила, он и не пришёл тогда.... Видать, и там тоже пьёт, гадина. Тьфу, ты! - снова плюнула она на землю. -Ты поди, сходи проведай, можт, что надо ей, ведь нечего терять, покойница чёртова.
После этих слов разговор снова пошёл о Советском Союзе и прошлом, как там было хорошо и убийц тогда не было, что, конечно же, было ложью.
Ночью снова снится мать, да только теперь она тихо плакала, даже рот не открывала, но всё смотрела и смотрела, будто чего-то ждала. Прасковья решила в этот раз по-лучше осмотреть свою мать: платье белое, в котором её же и хоронили, бледная кожа, красные от слез глаза, синяки на руках, как при жизни, ничего толком не изменилось, что сейчас, что тогда...
И тут осознание ударило в голову, заставило проснуться и подскочить на кровати. Ничего не изменилось, вот именно, что ничего! Ей и там тоже плохо... Она сама же говорила, что мать её родная не любила, ведь не мальчиком уродилась, отец бил и издевался, да и её муж таким же был, а сын её, брат Прасковьи, в отца пошёл, таким же уродом - садистом вырос, над животными издевался, мучил их, терзал, лапы и хвосты ножом отрезал. "Маме, наверное, тяжело со всеми ними рядом быть. Да, конечно, умерла, но душа осталась рядом с ними. Ее и там терзают, бедная моя матушка, прости ради Христа!"- подумала вмиг Прасковья, пуская горячие слезы по холодным щекам, а она в упор не видела, как её родная мать зовёт о помощи...
Женщина тогда решила действовать, не теряя больше времени. Она оделась потеплее, схватила лопату, лом и остальное, а после выбежала к своей старенькой машине и поехала на кладбище, а ведь солнце даже ещё не встало...
Через час, а то и больше, Прасковья вышла из машины, взяла из багажника вещи и направилась в сторону могил её семьи.
Идя по кладбищу, глаза то и дело цеплялись за портреты людей, их кресты и даты смерти, кому-то даже не было и восемнадцати, а то и десяти, но их тела уже были погребены под холодную, сырую землю, где не было возможности увидеть яркий свет и вдохнуть хоть каплю холодного, но такого живого воздуха.
Наконец-то отыща нужные могилы, Прасковья наклонилась к портрету матери и прошептала, чтобы та ещё немного потерпела.
Женщина схватила руками в чёрных перчатках лопату и начала копать могилы своей семьи. Это было трудно, тяжело, земля холодная не позволяла забрать то, что принадлежит уже ей по праву, но Параша не сдавалась и продолжала усердно работать, отбрасывая раз за разом большие куски земли.
Так продолжалось до того, пока первая могила, а именно отца, не была разрыта. Впереди ещё три могилы, нельзя останавливаться, её бедная мать и так достаточно страдала, она не хочет, чтобы это превратилось в вечность.
Часы пролетали незаметно, вот уже и солнце встало, потом обед настал, а после снова начало темнеть.
У Прасковьи не оставалось сил, чтобы продолжать, у неё даже появлялись мысли, всё это оставить, но бледное лицо матери всплывало в голове и это переубеждало её, лопата снова отбрасывал куски земли в сторону.
Ещё через некоторое время всё закончилось, деревянные гробы лежали на виду, скрывая своей крышкой монстров, которые испортили жизнь любимой матери, жене, дочери, да просто человеку.
Нельзя было на этом останавливаться, необходимо ещё трупы подальше убрать, чтобы они своими обледенелыми руками не держали бедную женщину, заставляя её вновь и вновь проходить через ад.
С помощью силы и лома Прасковьи удалось сломать хлипкие крышки и собственными глазами увидеть то, во что превратились лица и тела её родни. Это была мерзкая картина: трупные пятна, нагноения, истощённость, а самое главное, лица, которые выдавали их истинную натуру, обнажая самые слабые места и указывая на все их грехи и личные страдания. Все они были сломленными, не желавшими бороться людьми, которые вместо лечения, выбрали последовать примеру своих родителей.
Только вот мама Прасковьи не пошла по пути своей уже матери, она решила всеми своими силами защитить свою любимую дочку, которой желала только счастья, поэтому она и говорила, чтобы та не выходила замуж, не рожала детей, ведь сама по своему опыту знает, что это такое.
Женщина возвысилась над телами мёртвых и склонилась над ними, поднимая их из плена деревянного гроба. Она таскала их по одному, сбрасывала их гниющие тела в заброшенный колодец неподалёку, который ещё деревянной крышкой обычно накрывают.
Весной, летом и осенью он обычно укутан листьями или высокой травой, а зимой - толстым слоем колючего снега.
Когда все тела были сброшены на дно колодца, которого, кажется, у него было. Прасковья снова накрыла его крышкой и вернулась к пустым могилам, чтобы зарыть обратно, не возвращая "подарок", а именно свою семью, мёртвой земле назад.
На это ушло чуть меньше времени, чем на раскоп могил.
И только женщина хотела забирать свои вещи и уходить, как вспомнила про инициалы матери. Тогда, она достала свой карманный ножик из толстой дублёнки и начала перечеркивать на камне отчество, которым служило имя деда, и фамилию, которая достала от мужа - тирана.
Только тогда, когда всё было закончено, Прасковья ушла от могил в сторону выхода, не обращая внимания ни на что, кроме старенькой, деревянной церкви, у которой уже покосился крестик, а дорожка к ней была усыпана снегом, но это не помешало женщине дойти до неё.
Отворив тяжелую дверь, она робко и тихо вошла, глазами быстро пробежав по пыльным иконам и, на удивление, новым свечкам, которые ещё не успели зажечь.
Прасковья закрыла за собой дверь и медленно зашагала в сторону самой большой иконы, где была изображена Святая Мария, мать Иисуса Христа.
Женщина, дойдя, достала из кармана бензиновую зажигалку и подожгла свечу, после чего упала на колени, взяла в руки крестик, сжала его в молитвенном жесте, закрыла глаза и начала слёзно молиться, рассказывая о своих переживаниях, болях и желаниях...
-... Пожалуйста... - еле двигая губами из-за холода, шёпотом говорила она. -... Защитите мою маму, ей, бедной, досталось очень сильно. Я не хочу, чтобы она была обречена на вечные страдания, пожалуйста, защитите мою маму и позвольте ей упокоиться с миром... Во имя Отца, Святого Духа и Сына его. Аминь.
Прасковья не помнила, как дошла до машины, как доехала до дома и упала на кровать, уснув так, будто душа её покинуло тело.
Единственное, что было в голове у женщины на утро, это спокойствие.
Она проснулась в тёплой кровати, лучи солнца аккуратно пробирались через тонкое стекло, ложась на чёрные ресницы и бледное лицо.
На своё удивление, ей хорошо спалось. Мать её не навестила в эту ночь. Всё получилось?
Прасковья встала с кровати и направилась в душ, чтобы уже окончательно проснуться.
Тёплая вода лилась по её худому телу, забирая всю боль и усталость в слив. Впервые ей так хорошо и спокойно на душе, словно с её плеч упал груз вины и лишней ответственности, за которую она не хотела отвечать.
Стоило воде перестать литься, Прасковья укутывает себя в белое полотенце, закрепляя его на груди, и отодвигает шторку. Она поднимает свой взгляд на запотевшее зеркало и вскрикивает, не от испуга, а больше от неожиданности. На запотевшем зеркале было написано:"Спасибо, доча."
Теперь, от вечных оков страдания и боли освобрждена не только мать Прасковьи, но и сама женщина.
После того дня на кладбище её жизнь начала улучшаться: она смогла найти работу и перебралась в квартирку по уютнее, чем её прошлая.
Как хорошо, что всё закончилось именно так, и никак иначе, никак у её матери.