Глава XXX
А было б ветерком одним
С тобою мне дышать дано,
То что б ни прилетело с ним –
Жизнь или смерть, – мне все равно.
Мур. «Лалла Рук»
Уж на что Следопыт был привычен к одиночеству, но, когда «Резвый» окончательно исчез из виду, им овладело вдруг чувство полной заброшенности. Никогда еще не ощущал он так свою оторванность от мира: за последнее время его потянуло к радостям и заботам обычного человеческого существования, ему уже виделась семья, тихий домашний уют. И вот все исчезло, рухнуло, как бы в одно мгновение, и он остался один на свете, без милой спутницы и без надежд. Даже Чингачгук покинул его, пусть и на время; отсутствие преданного друга было особенно тяжело нашему герою в эту минуту, быть может, самую критическую в его жизни.
Следопыт стоял, опершись на свой карабин, в позе, описанной нами в предыдущей главе, еще долго после того, как «Резвый» скрылся за горизонтом. Казалось, он оцепенел; только человек, привыкший требовать от своих мускулов непомерной работы, мог выдержать эту трудную позу в ее мраморной неподвижности, да еще в течение такого долгого времени. Наконец он стряхнул с себя оцепенение вздохом, казалось, исходившим из глубины его существа.
По особому свойству этого самобытного человека, он вполне владел собой во всем, что касалось практической жизни, чем бы не были поглощены его мысли. Так и сейчас: хотя в душе его жила только мысль о Мэйбл, ее красоте, предпочтении, отданном ею Джасперу, ее слезах, ее отъезде, ноги послушно и неуклонно несли его к тому месту, где Июньская Роса все еще скорбела над могилою мужа. Их беседа велась на языке тускароров, которым Следопыт владел свободно; но, поскольку наречие это известно лишь людям многоученым, мы переведем их слова на простой английский язык, сохранив, по возможности, слог каждого собеседника и его интонацию.
Волосы Июньской Росы свесились ей на лицо. Сидя на камне, вынутом из могильной земли, она склонилась над свежей насыпью, скрывавшей тело Разящей Стрелы, глухая ко всему, что происходило вокруг. Ей казалось, что все, кроме нее, покинули остров, а шаги Следопыта, обутого в мокасины, были так бесшумны, что она не заметила его приближения.
Несколько минут стоял Следопыт перед скорбящей женщиной, не произнося ни слова. Горе безутешной вдовы, воспоминание о ее невозвратной потере, это зрелище полного одиночества заставили его взять себя в руки: рассудок говорил ему, что страдания молодой индианки, насильственно разлученной с мужем, неизмеримо горше, чем его собственная скорбь.
– Июньская Роса, – сказал он торжественно, с глубокой серьезностью, говорившей о силе его сочувствия, – ты не одинока в своем горе. Обернись же и взгляни на друга.
– У Росы больше нет друзей! – отвечала индианка. – Разящая Стрела ушел в блаженные селения, и некому заботиться о Росе. Тускароры прогонят ее от своих вигвамов, а ирокезы презренны в ее глазах, она глядеть на них не может. Нет! Пусть Роса лучше умрет с голоду на могиле мужа!
– Это не годится, никуда не годится! Это противно человеческому закону и разуму. Ты веришь в Маниту, Роса?
– Он отвернул лицо свое от Росы, он на нее сердится. Оставил ее умирать одну!
– Послушай того, кто хорошо знает природу краснокожих, хоть сам родился бледнолицым, с наклонностями бледнолицего.Когда Маниту бледнолицых хочет пробудить добро в сердце бледнолицего, он посылает ему горе, ибо только в скорбях наших видим мы себя зрячими глазами и только тогда прозреваем правду. Великий дух, желая тебе добра, отнял у тебя мужа, чтобы он не сбивал Росу с толку своим коварным языком и не сделал ее мингом по нраву, заставив водить с ними дружбу.
– Разящая Стрела был великий вождь! – ответила женщина с гордостью.
– У него были свои достоинства, это верно, но были и недостатки. Ты не одинока, Роса, и скоро ты это узнаешь. Дай волю своему горю, дай ему полную волю, как требует твоя натура, а когда придет время, у меня найдется что тебе сказать.
Произнеся это, Следопыт направился к своей пироге и отчалил от острова. В течение дня Роса слышала раза два выстрелы его карабина, а на заходе солнца он вновь появился и принес ей жареных птиц, от которых шел такой заманчивый, щекочущий небо запах, что он раздразнил бы даже аппетит пресыщенного гурмана. Так продолжалось с месяц. Роса упорно отказывалась покинуть могилу мужа, но не отвергала даров своего покровителя. Временами они встречались и беседовали, и Следопыт слушал ее с участием, но эти свидания были короткими и довольно редкими. Роса спала в одной из хижин, и она без боязни склоняла голову на ложе, зная,что есть у нее друг и защитник, хотя Следопыт неизменно отправлялся ночевать на ближайший остров, где он построил себе хижину.
Осень,однако, уже давала себя знать, и к концу месяца положение Росы стало трудным. Листья облетели, ночи становились неуютными, холодными. Пришла пора уезжать.
Вернулся Чингачгук. Они долго беседовали со Следопытом. Роса наблюдала за ними со стороны и видела, что ее добрый друг чемто удручен. Подкравшись к нему, она старалась его утешить с нежностью и чуткостью женщины.
– Спасибо, Роса,– сказал он ей,– спасибо. Ты очень добра, но это ни к чему. Время уезжать. Завтра мы покидаем эти места. Ты отправишься вместе с нами, ведь ты уже способна внять голосу рассудка.
Роса покорилась со свойственным индейской женщине смирением и вернулась на могилу Разящей Стрелы, чтобы провести последние часы с усопшим мужем.
Всю эту осеннюю ночь молодая вдова не прилегла ни на минуту. Она сидела над холмиком, скрывавшим останки ее мужа, и, по обычаю своего народа, молилась о его благополучии на нескончаемой тропе, куда он ступил так недавно, и об их воссоединении в стране праведных. В душе этой женщины, такой жалкой и униженной на взгляд того, кто много мнит о себе, но мало что смыслит, жил образ бога, и ее переполняли чувства и стремления, которые удивили бы всякого, кто не столько чувствует, сколько притворяется.
Утром все трое покинули остров: Следопыт, как всегда, истовый и серьезный, молчаливый и преданный Великий Змей и смиренная, кроткая Роса, погруженная в неизбывную печаль. Отправились на двух пирогах– та, что принадлежала Росе, осталась на острове. Чингачгук плыл впереди, а за ним следовал его друг в своей пироге. Два дня гребли они, держа направление на запад, ночуя на островах. По счастью, погода стояла теплая, и когда они вышли на широкое раздолье озера, то нашли его зеркальногладким, точно тихий пруд. Стояло бабье лето, но в мглистом воздухе, казалось, дремало благостное спокойствие июня.
Наутро третьего дня они вошли в устье Осуиго, где крепость и дремлющий флаг напрасно звали их остановиться. Не глядя ни вправо, ни влево, Чингачгук рассекал веслом сумрачные воды реки, и Следопыт с молчаливым усердием поспевал за ним. На валу толпились люди, но Лунди, узнав старых друзей, не позволил страже их окликнуть.
Был уже полдень, когда Чингачгук вошел в небольшую бухту, где стоял на якоре «Резвый». На поляне, расчищенной еще в стародавние времена, был поставлен рубленый дом из свежих, неотесанных бревен. Пустынное, одинокое место, но во всем здесь проглядывал своеобразный достаток и уют – в той мере, в какой он возможен на границе. Джаспер ждал их на берегу. Он первый протянул Следопыту руку, когда тот ступил на землю. Их встреча была проста и сердечна. Не было задано ни одного вопроса,– повидимому, Чингачгук все самое необходимое уже рассказал. Следопыт никогда не сжимал руку друга крепче, чем в это свидание. И даже добродушно рассмеялся, когда Джаспер заметил ему, какой у него свежий, здоровый вид.
– Где же она, Джаспер, где она? – спросил наконец Следопыт шепотом; он не сразу отважился задать этот вопрос.
– Она ждет в доме, дорогой друг. Роса, как видишь, нас опередила.
– Роса ступает легче, чем я, но нет у меня на сердце тяжести. Значит, в гарнизоне нашелся священник и все у вас устроилось?
– Мы обвенчались спустя неделю, как расстались с тобой, а на другой день уехал мастер Кэп,– ты забыл спросить про своего друга Соленую Воду?
– Нет, нет, ничего я не забыл. Змей все рассказал мне. И мне так хочется услышать о Мэйбл и ее счастье!Ну, как она, плакала или смеялась после венца?
– И то и другое, мой друг, но…
– Да, таковы они все– и плачут и смеются. У нас, лесовиков, душа радуется, на них глядя. Что бы Мэйбл ни делала, все кажется мне правильным. Как ты думаешь, Джаспер, думала она про меня в эти счастливые минуты?
– Еще как думала, Следопыт! Нет дня, когда бы она не думала и не говорила о тебе. Можно сказать, нет такого часа! Никто так не любит тебя, как мы с Мэйбл!
– Я знаю, что никто так не любит меня, как любишь ты, Джаспер. Чингачгук, пожалуй, единственный, о ком я могу еще это сказать. Что ж, не стоит больше откладывать; это нужно сделать, и чем скорее, тем лучше. Веди меня, Джаспер, я постараюсь еще раз взглянуть в ее милое лицо.
Джаспер повел Следопыта, и вскоре наш герой вновь увидел Мэйбл. Она встретила своего недавнего вздыхателя с горящими от волнения щеками, трепеща, как осиновый лист, с трудом держась на ногах. И все же нашла в себе силы говорить с ним подружески просто и искренне. В течение этого часа (Следопыт не задержался у них ни минутой больше, хоть и не отказался откушать в доме своих друзей) внимательный наблюдатель прочел бы на лице у Мэйбл весь правдивый перечень ее чувств как к Следопыту, так и к мужу. В ее отношении к Джасперу еще сквозила легкая сдержанность юной новобрачной; но, когда она говорила с ним, в голосе ее звучала затаенная нежность, глаза излучали сияние,яркий румянец, вспыхивавший на щеках, говорил о чувствах, в которые привычка и время еще не внесли гармонического успокоения. Со Следопытом она была серьезна, искренна и както внутренне напряжена, но голос ее ни разу не дрогнул, ни разу не опустился взгляд, и если лицо и оживлялось румянцем, то лишь от глубокого участия.
Но вот пришла пора Следопыту трогаться в путь. Чингачгук отошел от лодок и, стоя в тени деревьев, на тропинке, ведущей в лесную чащу, спокойно дожидался друга. Как только Следопыт его увидел, он торжественно встал и начал прощаться.
– Иной раз мне приходит в голову, что судьба была ко мне неласкова,– сказал он,– но участь этой женщины, Мэйбл, меня устыдила и многое помогла понять…
– Роса останется здесь и будет жить со мной,– порывисто перебила его Мэйбл.
– Так я и понял. Если кто может отвлечь ее от горя и пробудить в ней желание жить, то это, разумеется, вы, Мэйбл, хоть я сомневаюсь, удастся ли это даже вам. Бедняжка лишилась своего племени, а не только мужа – трудно примириться с такими потерями… Чудак я, чудак! Казалось бы, какое мне дело до несчастий одних и до супружеского счастья других, точно мало у меня своих огорчений!.. Нет, не надо лишних слов, Мэйбл, не надо лишних слов, Джаспер, позвольте мне уйти с миром, уйти, как подобает мужчине. Я видел ваше счастье, и это много дало мне, тем легче мне будет сносить мое горе. Нет, никогда я больше не поцелую вас, Мэйбл. Вот моя рука, Джаспер, пожми ее, мой мальчик, пожми хорошенько. Не бойся, она не уступит твоей в силе, это рука мужчины. Д теперь, Мэйбл, пожмите и вы мою руку… нет, нет, не надо (ибо Мэйбл бросилась целовать эту руку и омыла ее слезами),– не надо этого делать!
– Следопыт, – спросила Мэйбл, – мы с вами еще увидимся?
– Я уже думал об этом; да, я уже думал об этом. Если настанет время, Мэйбл, когда я смогу смотреть на вас как на сестру или как на ребенка – да, вернее, как на ребенка, ведь вы годитесь мне в дочери, – поверьте, я вернусь к вам. Увидеть ваше счастье будет для меня радостью. А если не смогу – прощайте, прощайте… Сержант был не прав, да, да, он был глубоко не прав.
То были последние слова, с какими Следопыт обратился к Джасперу Уэстерну и Мэйбл Дунхем. Он отвернулся– чтото, казалось, застряло у него в горле – и через минуту был уже подле своего спутника. Как только Чингачгук его увидел, он сразу же вскинул котомку на плечи и, не обменявшись с ним ни словом, скрылся за деревьями. Мэйбл, ее муж и Роса долго глядели вслед уходящему другу в надежде на прощальный жест или взгляд. Но он так и не оглянулся. Раза два им показалось, что он тряхнул головой, как человек, которого раздирают мучительные мысли, и даже слегка махнул рукой, будто зная, что друзья на него смотрят, но твердые шаги, которые никакое горе не могло расслабить, несли его все дальше, пока он не затерялся в лесной чаще.
Ни Джаспер, ни жена его не видели больше Следопыта. С год еще оставались они на берегах Онтарио, а потом, по настоятельной просьбе Кэпа, переехали к нему в НьюЙорк, где Джаспер стал со временем преуспевающим и уважаемым коммерсантом. Трижды на протяжении многих лет Мэйбл получала подарки в виде дорогих мехов от неизвестного, не пожелавшего назвать свое имя, и только сердце подсказывало ей, кто их посылал. Прошли годы, и Мэйбл, бывшая уже матерью нескольких отроков, предприняла путешествие в глубь страны вместе с сыновьями, из которых старший мог вполне быть ее защитником. Както увидела она в отдалении человека в необычной одежде, смотревшего на нее так пристально, что она стала расспрашивать, кто он такой. Ей сказали, что он самый прославленный охотник этого края– дело происходило уже после Революции,– человек редкой душевной чистоты и большой оригинал: в этой части страны он был известен под именем «Кожаный Чулок». Больше миссис Уэстерн ничего не удалось узнать, но пристальный взгляд незнакомца и его странное поведение так ее растревожили, что она провела бессонную ночь, и на ее лицо, еще хранившее следы былой красоты,легла тень грусти,долго его не покидавшая.
Что же до Июньской Росы, то, лишившись мужа и родного племени, она, как и предсказывал Следопыт, не снесла двойной утраты. Она умерла в доме у Мэйбл, на берегу Онтарио; Джаспер перевез ее тело на остров, где и предал погребению рядом с могилой Разящей Стрелы.
Лунди в конце концов соединился со своей старой любовью и ушел в отставку истрепанным, разбитым ветераном, утомленным бесчисленными сражениями; однако имя Лунди в наше время прославил младший брат, унаследовавший фамильное поместье и наследственный титул, вскоре померкший в сиянии более высокого титула, коим награждены были его подвиги на океане¹.
[¹Речь идет об английском адмирале Адаме Дункане (1731–1804), прославившемся победой над голландским флотом при Кампердауне (1797) и получившем за это титул графа Кампердауна, который он присоединил к своему родовому титулу барона Лунди.]
Отважный следопыт
у вод Онтарио
Немало жизней унесла кровопролитная, длившаяся десятилетиями война между французскими и английскими колонизаторами за захват американских земель. Все, что совершается на страницах только что прочитанного романа, относится к самому концу 50-х годов XVIII века, и опасные трагические приключения героев «Следопыта» связаны прежде всего с войной. Любимый герой Купера, шестьдесят лет жизни которого проходят перед глазами читателей пяти романов о Натти Бампо, — в этой книге, вышедшей в 1840 году, следопыт и разведчик английской армии. Он и здесь, как всегда, отважен, находчив, благороден, полон ненависти к ненужным жестокостям, мечтает о мирном и честном существовании людей, осуждает расовое высокомерие колонизаторов.
На водах и островах огромного озера Онтарио пролилась кровь французов, англичан, индейцев, осиротела Мэйбл, потерявшая своего отца, сержанта Дунхема,убит лукавый индеец Разящая Стрела, перешедший на сторону французов, погиб предатель квартирмейстер Мюр и многие другие.
Уверены ли те, кто рискует своей жизнью и отдает ее за английские интересы, что война, которую они ведут, справедлива? Над этим не задумывается ни сержант Дунхем, честный вояка, ни старый моряк Кэп, с появлением которого на страницах романа повеяло соленым воздухом морей и безбрежных океанов… Ворчун Кэп, с его презрением к пресным водам, с его склонностью определять всё только терминами морского словаря, вносит струю грубоватого, но доброго юмора в иной раз печальные и жестокие эпизоды книги.
Страницы, на которых оживает образ старого моряка, невольно заставляют вспомнить самого Купера, который в молодости увлекался романтикой морских плаваний, бежал из дома и прослужил несколько лет во флоте. Как раз на озере Онтарио молодой моряк задолго до того, как написал свой роман, строил с другими американскими моряками военный бриг. Тема моря навсегда осталась ему близка…
Итак, Дунхем и Кэп не сомневаются в том, что они делают справедливое дело. В «Последнем из могикан», написанном за четырнадцать лет до «Следопыта», Купер и сам был недостаточно объективен в решении этого вопроса. Какими черными красками он рисовал именно французского командира Манкольма и тех индейцев, которые поддерживали его! В «Следопыте» автор начинает по-новому оценивать некоторые явления. И те герои книги, в которых Купер воплотил черты душевной чистоты и честности, уже понимают, что между жестокими и коварными методами ведения войны, да и между целями ее у англичан и французов разницы нет. Так, Следопыта поддерживает Мэйбл Дунхем, когда она, осуждая обман и подкуп индейцев, говорит: «Если французы поступают дурно, подкупая туземцев, чтобы они воевали с их врагами, то, казалось бы, это одинаково не благородно и со стороны англичан», и: «Не понимаю, почему то, что справедливо для короля Георга, не должно считаться справедливым и для короля Людовика». Мэйбл, так же как и Следопыт и, конечно же, как сам автор, по достоинству оценивает жестокость колонизаторов, победно шествующих по землям, которыми столетиями владели индейские племена. «Ингизы очень жадный, — говорит Июньская Роса, — отнимай лес, охота, гони шесть племя туда, где солнце сядет; злой король, злой люди. Бледнолицый — ух как плохо!» «Мэйбл знала,— добавляет автор,— что в словах индианки много горькой правды… »
Благородный Натти Бампо — Следопыт, участвуя в этой войне как необычайно меткий стрелок и сообразительный разведчик, оказывается в положении человека, который помогает жестокому уничтожению людей. И человечный, добрый Натти мечтает о мире, «чтобы по-прежнему можно было бродить по лесам, не встречая никаких врагов, кроме зверей и рыб».
Следопыт находит отзвук своим чувствам и мыслям в Мэйбл Дунхем с ее добрым отношением к людям, независимо от их цвета кожи (вспомним ее трогательную дружбу с Июньской Росой), с ее стремлением к справедливости, с ее искренностью и непосредственностью. Мэйбл становится для Следопыта воплощением его идеала женщины: в ней гармонически сочетается то ценное, что несет с собой цивилизация — образованность, широкий умственный кругозор, начитанность, — с душевной чистотой, прямотой и неиспорченностью, которые всегда казались Следопыту связанными с жизнью, далекой от цивилизации. Он очень остро начинает ощущать свое невежество, свою оторванность от того мира культуры, в котором Мэйбл чувствует себя свободно. Это ощущение особенно мучительно для уже зрелого годами Натти-Следопыта, потому что он нежно полюбил эту действительно умную и добрую девушку. И здесь писатель вводит нас в мир интимных личных чувств и отношений своего героя — отношений, которые занимают много места в этом романе.
Мы, читатели, воспринимаем любовь Натти Бампо с грустью и жалостью к нему. Ведь когда Натти еще полон надежд, хотя и терзается сомнениями, мы уже знаем, что, по воле автора, избранником Мэйбл будет не Следопыт, к которому она питает чувства, близкие к дочерним, а молодой, не менее благородный, чем Натти, Джаспер.
Рисуя интимные чувства Следопыта, Купер делает его образ более многогранным, помогает нам еще ярче и реальнее воспринять весь его облик. Мы узнаем его не только как отважного разведчика, благородного противника, чуждого эгоистическим корыстным целям. Теперь мы уверены в том, что в любых своих проявлениях Натти Бампо чист душою и способен на самопожертвование. И хотя он неуклюж в выражении своих чувств, наивен в своих надеждах, он бесконечно трогателен в своей любви к Мэйбл. Это чувство так глубоко и бескорыстно, так лишено какого бы то ни было оттенка грубости и эгоизма, что вполне понятной ж закономерной становится та большая жертва, которую Натти принес ради счастья Мэйбл, добровольно отказавшись от нее. Когда читаешь страницы, посвященные непростым отношениям, которые сложились у Натти, Мэйбл и Джаспера, трудно решить, кто же из них честнее и благороднее. Все они вызывают нашу любовь и уважение.
Читатель не может не восхищаться богатым воображением автора, живо воссоздавшим события и самый «воздух» Америки XVIII века, его уважением к людям «краской кожи», сочувствием к истребляемым индейским племенам, правдивостью, с которой рассказывается о жестокостях и кровопролитиях, сопровождавших колонизацию американских земель.
Многие видные писатели и критики восторженно отзывались о необычайно выразительных описаниях американской природы в романах Купера. «Волшебной прозой» назвал куперовские пейзажи великий французский писатель Бальзак, прочитав «Следопыта».
В своем романе Купер показал нам и умение раскрывать сложные человеческие чувства героев, и рисовать их с подкупающей простотой и непосредственностью. Сложен душевный мир не только как будто простых и ясных Натти, Джаспера, Мэйбл; сложны и противоречивы отношения Мэйбл и Июньской Росы, женщины, воспитанной в традициях племени; она преклоняется перед своим вероломным мужем — врагом англичан, и в то же время глубоко предана Мэйбл, чья человечность и доброта покоряют ее.
Эти душевные конфликты не могут оставить читателя равнодушным, и он с еще большим волнением читает эту книгу.
Нам становится грустно, когда на последних страницах «Следопыта» исчезает в лесах одинокий Натти Бампо, испытав всю боль неразделенных чувств и неосуществившихся надежд. Но Натти не только поэтому становится все более и более одиноким: границы девственных лесов и нетронутой природы быстро отодвигаются к западу. И как бы ни старался Натти бежать от непонятной и враждебной ему цивилизации, она неотвратимо вторгается в его владения.
Через много лет после встречи Следопыта и Мэйбл ей однажды рассказали о знаменитом охотнике, который известен как «человек редкой душевной чистоты и большой оригинал: в этой части страны он был известен под именем «Кожаный Чулок». И именно это прозвище (одно из многих) Натаниэля Бампо как бы объединило пять книг, ему посвященных, которые принято называть «эпопеей о Кожаном Чулке».