Драко Малфой. Сборник AU

Осеннее солнце уже стояло высоко, когда Элизабет Хартс выскользнула из замка через боковую дверь, которую знали только старосты. Она не хотела, чтобы кто-то заметил её уход — не хотела отвечать на вопросы, не хотела видеть любопытные взгляды, не хотела ничего, кроме тишины и одиночества. Последние дни были слишком шумными: бесконечные дежурства, споры с профессорами, требования родителей, которые продолжали давить на неё даже на расстоянии. Она чувствовала, как воздух в замке становится слишком плотным, как стены сжимаются вокруг неё, и ей нужно было выбраться, чтобы снова научиться дышать.
       Она шла по тропинке, которая вилась между старыми дубами, и её босые ноги чувствовали прохладу вечерней травы. Она сняла туфли ещё у выхода из замка — они мешали ей чувствовать землю, мешали ей быть собой. В руках она держала небольшое полотенце и мантию, которую накинула поверх купальника. Она знала это место — маленькую бухту, скрытую от посторонних глаз густыми зарослями ивы, где вода была чистой и спокойной. Она часто приходила сюда в последнее время, когда чувствовала, что мир становится слишком тяжёлым. Здесь она могла быть собой.
     Девушка остановилась на краю воды, глядя на её гладкую поверхность. Озеро было тёмным и глубоким, отражая багровые отблески заката, которые дрожали на волнах, словно живые. Воздух был прохладным, но не холодным — он касался её кожи, как дыхание, и она чувствовала, как напряжение начинает отпускать её. Она скинула мантию, и та упала на траву рядом с полотенцем и туфлями. На ней был простой раздельный черный купальник: он был простым, без лишних деталей, и Хартс любила его за это — он не сковывал движений, позволял ей чувствовать себя свободной.
     Черноволосая сделала шаг вперёд, и вода коснулась её пальцев ног. Она была прохладной, почти холодной, но староста Хогвартса любила это чувство — как холод проникает в кожу, заставляя чувствовать себя живой. Она сделала ещё шаг, и вода поднялась до щиколоток, затем до колен. Элизабет чувствовала, как её мышцы напрягаются от холода, как дыхание становится глубже. Она опустилась в воду, и та обхватила её тело, окутывая его прохладой, которая была одновременно и резкой, и успокаивающей. Она поплыла, движения были плавными и уверенными. Брюнетка чувствовала, как вода скользит по её коже, как она несёт её на своих волнах, как её тело становится лёгким и свободным. Вода была такой же тёмной, как и её мысли, и она чувствовала, как она забирает их с собой, оставляя её наедине с тишиной.
       Элизабет заплыла дальше, туда, где вода была глубже. Она перевернулась на спину и посмотрела на небо, на солнце, которое медленно катилось к закату, и чувствовала, как её дыхание становится ровным, как её тело расслабляется. Она думала о том, как мало ей нужно, чтобы быть счастливой — просто быть здесь, в этой воде, в этой тишине, под этим небом. Она не думала о своих обязанностях, о будущем, о том, что ждёт её завтра или даже через час. Она просто была.
      Хартс подняла руку, и вода стекала с неё, как капли света. Она чувствовала, как волосы, мокрые и тяжёлые, касаются её плеч, как ветер играет с ними. Она была свободной. Она была собой. И в этом моменте не было ничего, кроме неё и воды, которая окутывала её, как объятие.

       Хартс не знала, когда это началось. Сначала была просто лёгкая усталость — приятная, тягучая, которая разливалась по мышцам после долгого дня. Она чувствовала, как её руки становятся тяжелее, как каждое движение требует чуть больше усилий, чем обычно. Староста подумала, что просто переоценила свои силы, что ей стоит вернуться к берегу, отдохнуть, но тело не слушалось. Оно двигалось медленнее, будто вода вокруг неё становилась гуще, будто она плыла не в озере, а в чём-то более плотном, более вязком.
     А потом пришла судорога. Резкая, острая боль пронзила её правую ногу, и Элизабет почувствовала, как мышца сжалась в тугой узел, лишая её возможности двигаться. Она попыталась перевернуться на спину, чтобы удержаться на поверхности, но её тело не слушалось. Её нога не двигалась, и она чувствовала, как её начинает тянуть вниз, как вода обхватывает её, притягивая к себе. Лиззи попыталась вдохнуть, но вместо воздуха в её лёгкие попала вода. Она закашлялась, пытаясь выплюнуть её, но это только ухудшило ситуацию — вода проникла глубже, и она почувствовала, как её горло сжимается от паники.
     Черноволосая начала бороться. Она взмахивала руками, пыталась двигать ногами, но вода была сильнее. Девушка чувствовала, как её тело медленно опускается на дно, как она становится тяжелее, как воздух покидает её лёгкие. Её сердце билось где-то в горле, и она слышала его глухие удары в ушах, заглушающие всё остальное. Она видела, как свет на поверхности становится всё дальше и дальше, как он исчезает, словно тает в темноте. Староста пыталась крикнуть, но из её горла вырвался только булькающий звук, который потонул в воде.
      Элизабет чувствовала, как её сознание начинает угасать. Она видела, как её руки, которые всё ещё пытались грести, становятся слабее, как они двигаются медленнее и медленнее. В её голове проносились мысли — о том, что она не успела сказать, о том, как быстро и внезапно все закончилось. Она думала о своих родителях, о братьях, о дяде, о том, как она не успела попрощаться с ними. Она думала о том, что её жизнь, которая казалась ей такой длинной, на самом деле была такой короткой.
      Хартс чувствовала, как холодная вода окутывает её, как она становится частью этого тёмного мира, который не знает пощады. Она видела, как её собственное тело становится чужим — руки, которые больше не могут бороться, ноги, которые не двигаются, грудь, которая перестаёт дышать. Она знала, что это конец. Она чувствовала, как сознание покидает её, как она уходит в темноту, которая простирается за пределы её понимания. Вода заполняла её лёгкие, и она чувствовала, как её тело становится всё тяжелее и тяжелее, как оно опускается на дно. Она видела, как свет на поверхности становится маленькой точкой, которая исчезает, оставляя её наедине с пустотой. Она не чувствовала боли. Только холод. Только тишину. Только темноту, которая застилала её глаза, поглощая всё, что она знала и любила. Она чувствовала, как её тело становится всё тяжелее, как она падает в бездну, которая простирается под ней. Она слышала, как её сердце бьётся всё тише и тише, и понимала, что это последнее, что она слышит. Она закрыла глаза и позволила себе утонуть. Она приняла это. Она приняла свою судьбу.

    Воскресенье в Хогвартсе всегда было тихим, но это воскресенье было особенно пустым. Почти все ученики отправились в Хогсмид, замок стоял сонный и безмолвный, как старый камень, который грелся на солнце и не хотел просыпаться. Драко Малфой должен был быть среди них — его друзья звали его, Пэнси уже три раза за утро заглядывала в гостиную, но он отказался. Он не хотел идти в Хогсмид. Он не хотел слышать голоса, которые что-то требовали от него. Он не хотел видеть лица, которые смотрели на него с ожиданием, как на сына Люциуса Малфоя. Ему надоело быть тем, кем его хотели видеть.
     Беловолосый вышел из замка через чёрный ход, который знал только он и ещё несколько слизеринцев, которые тоже иногда хотели исчезнуть. Он шёл по тропинке, которая вела в Запретный лес, и его шаги были медленными и неуверенными. Он не знал, куда он идёт. Он просто шёл, чувствуя, как ветер касается его лица, как солнце пробивается сквозь кроны деревьев, рисуя на земле причудливые узоры. Ему хотелось побыть одному, чтобы никто не смотрел на него, никто не ждал от него чего-то, никто не требовал его внимания. Он хотел просто быть.
Юноша прошёл мимо старого дуба, который рос у самой опушки, и остановился, глядя на его корни. Они были старыми и мощными, прорастающими глубоко в землю, и он думал о том, как ему хотелось бы иметь такие корни — чтобы никто не мог вырвать его из земли, чтобы он мог стоять так же твёрдо и непоколебимо, как этот дуб. Но он был Малфоем, а Малфои не имели права на такие мысли. Они должны были быть сильными, непоколебимыми, идеальными. Они не имели права чувствовать страх, сомнение или усталость. Они не имели права быть просто людьми.
      Драко сел на траву у корней старого дуба и прислонился спиной к его шершавому стволу. Он закрыл глаза и почувствовал, как земля под ним дышит, как она наполняет его спокойствием, которого ему так не хватало. Он думал о своём отце, о его ледяных глазах, которые всегда были устремлены на него с ожиданием. Он думал о матери, о её тихой печали, которую она прятала за улыбкой. Он думал о том, как он должен был быть идеальным, как он должен был оправдывать их надежды. Но Драко устал, так устал от этой постоянной борьбы...
       Блондин открыл глаза и посмотрел на небо, которое становилось всё темнее, окрашиваясь в багровые оттенки заката. Он знал, что ему пора возвращаться в замок, но он не хотел вставать. Слизеринец хотел сидеть здесь и смотреть, как солнце постепенно садится за горизонт. Но что-то заставило его подняться. Какой-то внутренний толчок, который говорил ему, что он должен идти. Беловолосый пошёл в сторону озера, и его шаги становились быстрее, увереннее. Он не знал, зачем идёт туда. Просто чувствовал, что должен. Он вышел на берег и посмотрел на воду, которая была гладкой и спокойной, как чёрное зеркало. Но в этом зеркале что-то происходило: Драко увидел тёмное пятно на поверхности — оно появлялось и исчезало, как будто кто-то боролся с водой. Он пригляделся и понял: кто-то тонет.
     Ловец не думал. Он просто начал двигаться. Его руки сорвали мантию, которая упала на траву, он стянул рубашку через голову, не заботясь о том, куда она упадёт. Малфой наспех расстегнул ремень и скинул брюки, оставаясь в одних боксерах. Его ноги уже несли его к воде, и он не чувствовал холода, который обжигал его кожу, когда он вошёл в озеро. Он плыл, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, как его мышцы напрягаются от напряжения. Он не думал о том, кто это мог быть. Он просто должен был успеть.
       Блондин нырнул, и вода сомкнулась над его головой, но он не испугался. Он видел её — тёмный силуэт, который медленно опускался на дно. Он плыл к ней, его рука, сопротивляясь силе ледяной воды, обхватила её талию, притягивая к себе. Он почувствовал холод её кожи, но это не имело значения. Слизеринец изо всех сил рванул вверх, к свету, к воздуху, к жизни. Его лёгкие горели, но он не останавливался. Он должен был вытащить однокурсницу. Он должен был спасти её.

Сознание возвращалось к Элизабет медленно, как вода, которая постепенно просачивается сквозь песок — сначала просто ощущение тяжести, потом холод, потом боль. Она не могла понять, где она, и что произошло. Вокруг неё была только темнота и тишина, нарушаемая глухим стуком сердца, который раздавался где-то далеко. Она чувствовала тяжесть своего тела, как оно не слушается её, как оно приковано к чему-то тёплому и твёрдому.
     Хартс медленно открыла глаза, взгляд был мутным и неуверенным. Она увидела небо — светлое, чуть побагровевшее перед начало заката, которое медленно кружилось над ней. Она не понимала, где она, и как она оказалась здесь. Она чувствовала, как что-то сжимает её талию, как что-то тёплое и влажное касается её кожи. Она попыталась пошевелиться, но тело не слушалось. Она была как тряпичная кукла, которую кто-то держал в руках.
— Не двигайся, — услышала она голос. Он был холодным, почти грубым, но в нём чувствовалось что-то, что заставило её замереть. — Не напрягайся. Ты в порядке. С тобой всё будет хорошо.
      Черноволосая э повернула голову и увидела его. Драко Малфой сидел на траве, держа её на руках, а его глаза были устремлены на неё с той смесью вызова и интереса, которая была у него всегда. Он был мокрым, вода стекала с его волос на плечи. Капли плыли вниз по рельефу спортивного тела — такого, какое обязан был иметь ловец сборной Слизерина. Он смотрел на неё, и его лицо было таким же непроницаемым, как всегда, но она видела, как его руки дрожат, как он прижимает её к себе, будто дитя, пытаясь согреть.
— Малфой? — спросила она, и её голос был слабым, почти беззвучным. Она чувствовала, как её лёгкие горят, как они наполняются воздухом, который она не могла вдохнуть. — Что... что случилось?
— Ты тонула, — сказал он, и его голос был ровным, но в нём чувствовалась сталь, которую она знала так хорошо. — Ты чуть не утонула, Хартс. Ты не помнишь?
    Она попыталась вспомнить, и в её голове пронеслись смутные образы — холодная вода, темнота, её собственные руки, которые пытались бороться. Она вспомнила, как она опускалась на дно, как вода заполняла её лёгкие, как она думала, что умрёт. Она вспомнила, как её глаза застилала тьма, и как она приняла свою судьбу. Она чувствовала, как страх снова сжимает её горло.
— Я помню, — сказала она, и её голос дрогнул. — Я думала, что умру.

— Ты не умерла, — сказал он, и его голос стал мягче. — К великой случайности. Как ты вообще додумалась прийти сюда одна после тренировки? Тебе ли не знать, как опасна для горячих мышц ледяная вода?
     Она смотрела в лицо однокурсника, и её глаза были устремлены на него с той смесью вызова и интереса, что была доступна человеку, буквально родившемуся второй раз. Она чувствовала, как его руки сжимаются вокруг её талии и ног, как он прижимает её к себе, чтобы согреть. Она чувствовала, как его дыхание касается её лица, как его сердце бьётся в унисон с её сердцем. Она не знала, что это было, но она знала, что это было не то, что она хотела бы чувствовать.
— Ты просто невыносимо легкомысленна, Хартс, — сказал он, и его голос был таким же тихим. — Что бы делала твоя семья, отбрось ты ноги здесь, так нелепо попрощавшись с жизнью в этом озере? Как бы себя чувствовал я, прикрывший твой побег из Хогсмида? Ты, вообще-то, обманула меня, сказав, что с квиддичного поля сразу уйдешь в свою спальню. И не замучила бы тебя совесть, оставь ты меня одного в этой неразберихе без твоего самодовольного лица?
     Она чувствовала, как её тело начинает инстинктивно подрагивать, и он прижал её к себе сильнее. Его руки были горячими, и она чувствовала, как его тепло передаётся ей через кожу.
Она не знала, что сказать. Она не знала, что делать. Она чувствовала, как его руки держат её, как его тепло передаётся ей через кожу. Она чувствовала, как внутри неё что-то дрожит, и она не могла контролировать это.
— Я не знаю, что сказать, — сказала она, и её голос был почти шёпотом.
— Избавь меня от своих оправданий, — фыркнул юноша, осторожно приподняв старосту Хогвартса.
     Она была безоговорочно красива даже сейчас, и, несмотря на весь ужас ситуации, Малфой не мог избавить себя мысли, что впервые видит однокурсницу настолько обнаженной. Лучики заходящего солнца блестели на их лицах, отражая каждую каплю воды как сотню мелких бриллиантов. Она была похожа на испуганного олененка, угодившего в пасть хищного зверя: большие и слегка потерянные глаза, слегка дрожащие губы, уязвимое положение тела.
     Заведя прядь мокрых черных волос за ухо, Драко осторожно накрыл губы однокурсницы своими. Его руки нежно, но уверенно поглаживали ее по спине и бедру.
     Когда рука Хартс приподнялась, — непонятно, чего ради, — блондин перехватил ее ладонь и сжал в замок, аккуратно поглаживая большим пальцем. Он не собирался останавливаться, да и брюнетка, кажется, не протестовала, поэтому Малфой посадил ее чуть уверенне, прижимая к себе.
— Мерлин, я не знаю, что делаю... Прости, я...
— Я же попросил: избавь меня от своих оправданий, — перебил ее Слизеринец и потянул на себя, откидываясь спиной на траву.
     Староста, оказавшись прижатой его руками, свалилась вниз. Сильно краснея, она посмотрела блондину в глаза.
— Я пугаю тебя? — Тихо спросил он, снова заведя прядь ее волос за ухо. Капли с них стекали на его плечо, оставляя ручеек на ярко-выраженной дельте.
    Черноволосая замялась, отрицательно качая головой. Ее взгляд устремился вниз, к его груди, которая хотя бы не сверлила так сильно.
— Ты врешь мне.
— Не вру.
— Чего глаза опустила тогда?
    Когда Элизабет не нашла, что ответить, блондин рассмеялся, прижимая ее к себе.
— Расслабься, не раздавишь, — фыркнул он, положив голову однокурсницы на свою грудь, — эх, Хартс, ну и глупая же ты.
      Староста, лежа на груди однокурсника и слыша биение его сердца, вдруг целиком ощутила весь страх пережитого. Зрачки непроизвольно сузились, глаза наполнились слезами. Все поцелуи и слова казались мелочью, несусветным пустяком в сравнении с тем, что она почти надорвала последний предсмертный волосок.
— Что с тобой?
     Не услышав ответа, Малфой шумно вздохнул, изо всех сил напряг мышцы пресса и снова сел, приобнимая девушку за спину. Заглянув в ее лицо и увидев на нем искренний ужас, перемешанный со слезами, блондин покачал головой.
— Все-таки, ты уникальна, Хартс, — он прислонился губами к ее виску, говоря шепотом, — все уже прошло, я больше не отпущу тебя туда и не скину в воду.
— Если бы тебя тут не оказалось, я бы...
— История не терпит сослагательных наклонений. Сама судьба привела меня к тебе, хотя я не должен был тут оказаться. И, знаешь, видимо это должно было произойти... Страх за твою жизнь пересилил другой — признаться тебе в любви. А ты испугалась еще сильнее: так, что даже не поняла моего признания.
     Староста Хогвартса вдруг неожиданно обняла его за шею, прижимаясь так крепко, будто опасаясь, что вода потянет ее назад.
— Я так боялась умереть и не сказать тебе, как много для меня значишь ты. Как ты всю жизнь молча помогал мне, держал за руку на первом балу, помогал сбежать прочь, когда мне было нужно. Как важен для меня твой холодный взгляд, издевательский смешок и циничный тон. И больше всего меня разбило последнее осознание, что в конце концов ты достался Астории Гринграсс.
    На последних словах Лиззи уже рыдала в голос, ее грудная клетка тряслась, а сердце пропускало удар за ударом. Вода, чуть не утянувшая ее на дно, вскрывала всю правду, не щадя ничто перед ощущением своих последних минут.
— Почему Астории Гринграсс, ты мне одно скажи, — усмехнулся беловолосый, поглаживая ее по голове.
— Они с девочками... Так часто обсуждали, что... — Вздрагивания и всхлипы прерывали повествование. — Как ты с ней мило разговариваешь, слегка улыбаешься. Как вы компанией шли рядом в Хогсмиде, чтобы быть к ней поближе, и она уже окончательно все поняла...
     Блондин, вскинув брови, громко засмеялся, не сдерживая себя. Он не мог остановиться минуту или две, силой заставляя прийти в себя.
— То есть, то, что я кому-то будто улыбаюсь, ты восприняла за чистую монету, а тот факт, что я всю свою сознательную жизнь лет с семи под тебя стелюсь и делаю все, что твоей душе угодно, тебе ни о чем не сказало? Нет, давай-ка по порядку: милые разговоры и улыбки, сама посуди, надуманы и нереальны, такого не бывает. А Хогсмид... Напомни мне, почему наша компания там шла? Не потому ли, что кое-кто шел спереди, подозрительно долго разговаривая с Поттером? Не припоминаешь, как я вдруг возник между вами и увел тебя по абсолютно раздутой из воздуха причине? Дура ты, Хартс. И всегда ей была. Однако уже двенадцать лет я тебя искренне люблю — с тех пор, как миссис Хартс привела тебя на мой пятый день рождения.
     Поцеловав ее в висок, юноша осторожно поднял ее и посадил на траву. Взяв свою палочку, он махнул перед Элизабет, тихо сказав: «Сиккум». Девушка чуть улыбнулась, вытирая слезы — она научила его этому заклинанию на третьем курсе, когда тот окатился водой, пытаясь направить поток из-под крана на Тео.
    Высушив однокурсницу, а затем и себя, юноша оделся, расправляя плечи. Затем, накинув на старосту Хогвартса ее мантию, он подал девушке руку. Когда та смогла с небольшим усилием встать, Малфой поднял ее на руки и пошел в сторону школы. В спину ему светило все уходящее в закат солнце.
— Да положи ты свою голову. Право же, нашла время стесняться. Мы уже целовались, уже видели друг друга почти голыми, уже встречаемся.
— Уже встречаемся?
— Считай, это плата за спасение. Я тоже, вообще-то, много пережил сегодня, — усмехнулся беловолосый.
     Элизабет, опустив голову на его плечо, закрыла глаза, чуть посапывая.
— Тебе не тяжело?
— За такие оскорбительные вопросы ты и на пол можешь улететь.
    Чуть улыбнувшись, девушка сильнее прижалась к нему щекой.

   Дверь в гостиную со скрипом открылась, и все слизеринцы одновременно повернули головы, затихнув.
— Разбудите — головы повыкручиваю и на замену квоффлам отправлю, — прорычал Малфой, прошел к двери спальни Хартс, тихо произнес пароль и закрыл ее, оставляя факультет в немом шоке.
— Ты тоже это видел? — Прошептал Тео, вскинув брови.
— Она что, голая? Он нес ее туфли в руках, — проговорил кто-то в глубине гостиной.
— Не голая она. В купальнике была, — фыркнула Пэнси, обрубая лишние слухи.
— И как это понимать? — Шумно вздохнул Нотт, толкая Блейза в плечо.
— Никак не понимайте. Лишние сплетни разводить себе дороже. Завтра Малфой сам все объяснит, — строго сказал Забини.
— Завтра? Он в ее комнате спать останется? — Осторожно спросила Астория, поджимая губы.
— Они взрослые люди, знакомы чуть более, чем вдвое больше, чем учатся здесь. Думаю, разберутся сами, кто где спит. И с кем, — резко обозначил свою защитную позицию сам ничего не понимающий Блейз.

   Малфой осторожно положил однокурсницу на кровать, снимая мантию и вешая ее в шкаф.
— Драко, ты здесь? — Сонно проговорила она, ложась на бок.
— Так точно, — привычно ответил он, непривычно нагнувшись и оставив на ее виске легкий поцелуй.
— Ты уходишь?
— Если захочешь, останусь, — усмехнулся он, поглаживая ее щеку костяшкой пальца.
— Хочу. Не уходи никуда...
— Не ухожу. Спи, Хартс, ты сильно устала сегодня. Тебе нужно восстановиться, дать себе отдохнуть.
     Он сел в кресло рядом с кроватью, протянул руку и сжал ее ладонь.
— Я никуда не уйду, а если понадобится, снова от чего-нибудь тебя спасу.

    Малфой зевнул, открывая глаза. Каменные стены освещались светом одного-единственного зажженного бра. Он проморгался и повернул голову, сначала слегка не смекнув, почему он на ночь глядя сидит и держит Хартс за руку в ее комнате. А потом он быстро вспомнил и солнечное утро, и ее просьбу прикрыть тренировку, озеро, ее синие губы... Усмехнувшись, он глянул на часы: стрелки указывали на полпятого утра. Через час она обычно встает. В целом, ему хватит времени, чтоб привести себя в порядок.
     Осторожно отпустив руку, юноша затушил свет и вышел, закрывая за собой дверь. Тихо войдя в мужскую спальню, он взял из шкафа свою одежду и уже было направился к выходу, как шепот его остановил:
— Малфой, ты?
— Я.
— Я так много хочу тебе сказать, но не буду. Вали, — прошипел сонный Блейз, махнув рукой и отвернувшись.
   Блондин закатил глаза и удалился в сторону ванной старост. В целом, он с лихвой все успевает.

— Доброе утро, Ваше Высочество. Вы выспались?
— Малфой, откуда ты знаешь пароль от моей спальни, позволь спросить? — Поморщилась девушка, вздыхая.
      Она потерла глаза, сев на кровати, а потом бросила злобное «отвернись».
— Да что я там еще не видел, — хмыкнул беловолосый, но все равно отвернулся.
— Неприлично вот так нагло стоять в моей комнате, пока я в одном купальнике.
— Ну да, юная леди, а тонуть среди озера, а потом целоваться в десны на руках своего спасителя прямо-таки протокол школы благородных девиц, — кинул он через плечо.
— Ты невыносим. И вообще, как тебе не стыдно было воспользоваться моим уязвимым положением?
— Моя девушка — как хочу, так и пользуюсь, — буднично пожал блондин плечами.
— Ты совсем охамел? Какая я тебе девушка? — сказала она, выходя из-за створки шкафа и держа какие-то вещи в руках.
— А кто еще, изволь спросить? Или ты уступаешь это место Гринграсс, привлекаемой моими ужимками? — На его лице проскользнула эта гадкая самодовольная ухмылка, за что ухо тут же получило щелчок.
— Ты тогда и около меня место не задерживай. Может, Поттер с удовольствием его займет, — показала клыки староста, поравнявшись с ним и потянувшись к дверной ручке.
— Кто-кто? — Слизеринец усмехнулся, схватив ее за запястье. — Не тот ли Поттер, что ждал тебя под дверью гостиной старост, пока ты готовилась там к ЗОТИ со мной?
— Ты невыносим, Малфой.
— Ты тоже невыносима. И тоже Малфой. Почти, — подмигнул он и вышел вслед за ней.

    Дождавшись Элизабет из ванной старост, уже заскучавший в коридоре Драко покачал головой:
— Что можно делать там так долго? Твои мать с отцом и так здорово постарались над твоим личиком, нечего его еще по утрам как бокалы натирать.
— Я разберусь, что делать со своим лицом.
— Не разберешься, — цокнул ей прямо в лицо юноша, толкнул плечом и пошел рядом: так же, как шел всегда.
    Войдя на завтрак с небольшим опозданием, но успев до прихода профессоров, старосты своим появлением заставили учеников затихнуть. Слухи уже доползли и до остальных факультетов.
— Мы уже вас потеряли, — сказал Тео, пытаясь выдавить будничную улыбку.
— Не волнуйтесь, не заблудимся, — привычно-холодно сказал Малфой, садясь на свое место.
     Элизабет, подозрительно осматриваясь, села на стул рядом с ним, не понимая причины подобной реакции.
— Хартс, как добралась вчера до спальни? Удобно было? — Хохотнул Блетчли, прикрывая рот рукой.
— Мне показалось, или ты надо мной смеешься? — Вскинула девушка правую бровь.
— Нет, завидует, что сам на моей груди не полежал, — кинул через стол беловолосый, поджимая губы.
    Староста школы, хмуро посмотрев на Малфоя, толкнула его в плечо.
— Ты о чем говоришь?
— Да брось ты, Хартс, они и так поняли, что мы встречаемся, — нарочито-громко сказал Драко, прыснув от смеси эмоций на ее лице.
— Что делаете? — Скривил лицо Блейз, убрав от лица ложку.
— Обжимаются в Запретном лесу и иногда целуются в гостиной старост, если хочешь о подробностях, — обнажил в улыбке зубы Теодор.
— Не целуемся мы в гостиной! — Ударила Элизабет по столу.
— То есть, все-таки обжимаетесь? — Уже в голос смеялся Майлз, согнувшись пополам.
— И в одной комнате спят, — поддержал его Нотт, закрыв лицо руками.
— Я посбиваю вас с метел, — прошипела сквозь зубы черноволосая, но осеклась.
— Не злись, — Малфой прилюдно оставил поцелуй на ее щеке, заставив левый глаз задергаться.
— Вы — твари. Все, — заключила она, демонстративно начав агрессивно измельчать омлет.
— И даже я? — Театрально посмотрел на нее Драко.
— Ты — самая мерзкая из всех ныне живущих.
— Приятно слышать, что я снова лучший во всем. Особенно в плавании, да? — Встретившись с озлобленным взглядом, юноша подмигнул ей.
— Какой же ты придурок.
— Любовь, — закатил глаза Забини.
— ... со дна озера, — прошептал ей на ухо Малфой, видя, как она старательно подавляет улыбку.