Untouchable
Снег, заносимый ветром в каждую щель, падал крупными хлопьями. Декабрь выдался темным, холодным, мрачным. Староста Хогвартса, оперевшись о перила Астрономической башни, пустым взглядом изучала припорошенный тонким белоснежным ковром пол. По ее щеке медленно текла одинокая непрошенная слезинка, ветер — прохладный достаточно, чтобы заставить дрожать — колебал прядь тесной челки у ее лица. Несмотря на погоду, очевидно замерзшая староста не подавала виду: это была отмуштрованная многолетняя выдержка.
Отдышавшийся от беспрестанной спешной ходьбы Драко Малфой замер, увидев стоящую к нему полубоком девушку. Он искал ее все это время, но, как ни странно, не ожидал увидеть здесь. Юноша тихо выпрямился и замер, изучая погруженную до беспамятства в свои мысли однокурсницу. На ней не было мантии — только белая рубашка, Слизеринская жилетка, черные брюки и туфли. Руки были сложены на груди, глаза направлены в никуда. Она моргала, сгоняя слезы с ресниц на щеки и прикусывая нижнюю губу. Иногда шумно выдыхая от характерных для плача импульсов, она сглатывала, но не останавливалась.
— Ты замерзнешь, — выбил ее из размышлений тихий голос.
Блондин, которого она даже не заметила, накинул на ее плечи свою мантию, покачивая головой.
— Был бы смысл...
— Я... Я соболезную тебе, — проговорил он, вздыхая.
Сегодня пришла весть о том, что Хьюго Хартс был убит за то, что Элизабет Хартс не выполнила данное ей поручение и не убила Альбуса Дамблдора. Когда она развернула конверт на ужине в Большом Зале уже закрытого и готового к битве Хогвартса, из него появилось исчезающее фото. На нем было тело ее старшего брата: лицо парня было искажено гримасой ужаса и боли, глаза открыты, на руке было высечено слово «предатель». Огромное изображение, вылетев из конверта, держалось в воздухе достаточно, чтобы все успели его разглядеть, а затем вспыхнуло и рассыпалось на горсти пепла. Староста, на несколько минут замершая от выбитого из легких воздуха, быстро взяла себя в руки, ровно проговорила: «Мне нужно побыть одной», и спешно удалилась.
— Это я виновата в том, что произошло. Я не убедилась в его безопасности, — качала головой девушка, все чаще моргая. Ее голос подрагивал, но не срывался.
— Ты сделала все, что могла, слышишь? Это был выбор без выбора. Хьюго принес себя в жертву: не он, то мы все. Тысячи. Десятки тысяч. Ты... Ты приняла неподъемное решение. Твоей вины в произошедшем нет.
Она вдруг подняла глаза: красные, остекленевшие, будто слезы вымыли темно-карий огонь.
— Это ложь. Ложь, Малфой. И тебе, как человеку, вдруг бросившему все и оставшемуся в школе, лучше всех это известно. Хьюго не стал рисковать и остался там. Он бы никогда не нарушил свою преданность, даже таким, как они. Но все равно был убит... Не совершил смертного греха, оставшись верным, но все равно погиб за чужой. За мой. Я вступила в игру, где ход должен быть продуман натрое вперед, но не сделала этого.
— Как и я.
— Почему... Почему ты ушел, Малфой?
Драко шумно выдохнул, открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова не лезли. Его взгляд был понуро опущен в поисках объяснения причин.
— Я... — Он поднял глаза, выпрямившись, — я остался здесь из-за тебя.
Староста вопросительно посмотрела на него, откровенно недоумевая.
— Я никому не говорила и никого не звала с собой. Особенно тебя. Что произошло?
Снежинки оставались на ее черных волосах будто россыпь маленьких бриллиантов. Из глубин этих глаз вырваться было невозможно: карий плен засасывал все глубже и глубже, перекрывая дыхание. Титановых усилий стоит первый шаг...
— А ты все еще не поняла этого? — Он собрался с духом, сглатывая. — Я живу твою жизнь, Хартс. Мучаюсь в такой же мучительной агонии смертельного выбора день за днем, прячусь, скрываюсь, смотрю на мир сквозь кровавые водопады, лежащие мертвым грузом на моей совести. И я вижу, как тебя никто не понимает. Как от тебя требуют и требуют: смирения, подчинения, беспристрастности, непоколебимой жестокости и идеальной выдержки. И я решил понять. Никто никогда не хотел и не мог, а я понимаю каждое твое слово, каждый твой жест, каждый твой тон и взгляд. И когда никто не хотел принимать то, что я в тебя верю, я... Я дал Непреложный обет своей матери в присутствии Северуса Снейпа: я поклялся всю жизнь за тобою идти.
— Зачем? Что вдруг стало двигать тобою, Малфой? Семнадцать прошлых лет моей жизни ты даже не протягивал мне руку, а сегодня вдруг...
— Я любил тебя. Изначально, — твердо сказал юноша, с усилием не отводя глаза.
Повисла тишина. В замешательстве сощуренные глаза сверлили сквозь плоть.
— Сколько бы раз я ни падал, ты всегда светила мне своей несокрушимой силой воли. Когда на тебя обваливалась гора сверху, ты поднималась под руинами, стискивая зубы. Все это время, все эти годы, каждый день, что я тебя знаю, я жил в призрачной надежде когда-то признаться сначала себе, а потом и тебе в том, что чувствую. Я много лет гадали, есть вообще ли шанс. И я, поверь, никак не ожидал, что это произойдет здесь и сейчас. Нас заметает снегом, мы оба раздавлены своей любовью к тем, кто выбрал его взамен нам. Хьюго сам не ушел с тобой, сам отвернулся от тебя, но ты рвешь себе сердце из-за него несмотря ни на что. Так же, как я вою от вины за то, что оставил по ту сторону своих мать и отца, которые упустили все свои шансы последовать за мной и твердо решили быть там, где они сейчас.
Девушка, качая головой, закрыла лицо ладонями. Ее плечи едва заметно затряслись. Встав перед ней, беловолосый осторожно убрал ее руки, принуждая вступить в зрительный контакт. Осторожно вытерев щеки старосты от слез, Драко замер.
— Я не верю тебе. Ты говоришь это, чтобы...
Парень, не дав ей закончить, осторожно, будто боясь разбить мамину любимую хрустальную фигурку, поцеловал черноволосую. Его руки медленно, будто проверяя, можно ли, обвили ее спину, надежно закрывая ладонями область затылка и сердца: будто он пытался уберечь их от пуль.
— Ты хоть знаешь, как долго я мечтал прикоснуться к твоим губам? Если бы знала, не упрекала бы меня во лжи.
Элизабет, зажмурившись, прижалась к его груди — то ли от бессилия, то ли от безнадежности — и почти бесшумно заплакала вновь.
— Все будет хорошо. Я знаю, что ты не виновата. Всегда это знал. И куда бы ты ни пошла, что бы ни решила, я пойду за тобой. В противном случае, я нарушу клятву, а моей жизни придет закономерный конец. И... Ты можешь не стесняться. Плачь столько, сколько угодно. Только давай найдем для этого коридор или направимся в гостиную старост — ты продрогла до кончиков пальцев, у меня кровь в жилах стынет от того, какое у тебя холодное лицо.
Она не ответила.
Они стояли на краю Астрономической башни, как неделимые части одного целого — белоснежная макушка накрывала темную, его руки будто наконец закрыли ее все время вынужденную защищаться спину.
Она стояла в его объятиях, и снег продолжал падать, укрывая их белым саваном, стирая границы между мирами, между прошлым и будущим, между тем, что они потеряли, и тем, что ещё могли обрести. Холод пробирался сквозь мантию, которую он накинул на неё, но староста почти не чувствовала этого — её тело привыкло к холоду, как привыкло ко всему, что приносила жизнь. Девушка чувствовала только его руки, которые держали её так, будто она была единственным, что имело значение в этом мире. И в этом было что-то неправильное, что-то, что она не могла принять, потому что она всегда была одна, всегда училась выживать без поддержки, без тепла, без права на слабость.
Когда Элизабет подняла голову, на её лице не было слёз. Они застыли, превратившись в ледяные дорожки на щеках, и она смотрела на него, и в её глазах была та же ледяная стена, которую она строила годами, но теперь он видел её насквозь. Он видел её настоящую, и это было страшнее, чем любая боль, чем любое письмо, чем любой умерший брат, которого она не смогла защитить.
— Ты не должен был этого делать, — сказала она, и голос её был ровным, почти бесцветным, как у человека, который слишком долго учился не чувствовать. — Ты не должен был давать эту клятву. Это было глупо. Ты не знаешь меня, не знаешь, что я могу сделать, не знаешь, куда я могу пойти. А если я пойду туда, откуда нет выхода?
— Я пойду за тобой, — сказал он, и его голос был твёрдым, без тени сомнения, без колебаний, как будто это было самое очевидное решение в его жизни. — Я не боюсь того, что ты можешь сделать. Я боюсь только одного — потерять тебя. Всё остальное — просто страх, который я готов преодолеть.
Хартс смотрела на него, и её сердце билось быстрее, хотя она пыталась убедить себя, что это от холода, что это просто реакция на ветер, на снег, на всё, что происходило вокруг. Она не знала, что сказать. Она не знала, как принять то, что он предлагал ей. Она не знала, как перестать бояться, что он исчезнет, как все остальные — как Хьюго, как родители, как те, кто обещал быть рядом, но уходил, оставляя её одну в пустоте.
— Ты ошибаешься во мне, — сказала она, и голос её стал жёстче, как будто она пыталась оттолкнуть его, защитить себя от неизбежной боли. — Я не та, кого ты видишь. Я не та, кто может любить, доверять, быть с кем-то. Я сломана, Малфой. Я сломана так, что это уже не исправить. И я не хочу, чтобы ты страдал из-за меня.
Блондин не отстранился. Он смотрел на неё, и в его глазах была та же решимость, которую она видела в нём, когда он принял решение остаться в школе, когда он отказался идти за своим отцом. Он не отступал, а стоял перед ней, и она чувствовала, как его руки сжимают её плечи, как его тепло передаётся ей, проникая сквозь слои льда, которые она так долго строила.
— Я не боюсь твоей боли, — заключил юноша, и его голос стал мягче,— я боюсь только того, что ты решишь, что ты недостойна быть счастливой. Потому что ты достойна, Элизабет. Ты достойна всего, что есть в этом мире. Спустя бесконечные годы беспросветной боли т бессмысленных страданий, десятилетия подавления и умаления тебя — достойна. И я буду рядом, пока ты не поверишь в это. Даже если это займёт всю мою жизнь.
Черноволосая смотрела на него, и в её глазах снова закипали слёзы, которые она не могла сдержать. Они были горячими на холодном ветру, и она не знала, что это было — облегчение, страх или что-то ещё, чему она не хотела давать названия. Но она знала, что не хотела, чтобы он отпускал её. Хотела, чтобы он держал её так, как сейчас, чтобы он не давал ей упасть в ту пропасть, которая разверзлась под её ногами в тот момент, когда она увидела тело брата.
— Я не знаю, что чувствую, — сказала девушка, и голос её был почти беззвучным, как у человека, который боится произнести правду вслух. — Я не знаю, как это называется. Я не знаю, что мне делать с этим. Но я знаю, что я не хочу, чтобы ты уходил. Я не хочу снова быть одна.
— Я не уйду, — сказал он, и в его голосе было обещание, которое он не нарушит. — Я никогда не уйду. Ты можешь прогнать меня, можешь ненавидеть меня, можешь делать всё, что захочешь, но я останусь. Потому что я дал клятву, и я дал её не потому, что должен, а потому, что хочу. Я хочу быть с тобой, Лизз. Я хочу прожить с тобой всю жизнь, даже если эта жизнь будет короткой и полной боли.
Драко обнял её крепче, и она закрыла глаза, чувствуя, как его руки обвивают спину, как он укрывает её от ветра, от снега, от всего мира. Она чувствовала, как его дыхание касается волос, как он шепчет что-то, что она не могла разобрать, но что звучало как обещание, как новая клятва, которую он дал ей навсегда.
Ветер стихал, и снег переставал падать, наступала та особенная тишина, которая бывает только в декабре, когда мир замирает, ожидая чуда. Элизабет подняла голову и посмотрела на него, и в её глазах уже не было слез — только усталость и надежда, перемешанные в странном танце, который она не могла контролировать.
— Идём вниз, — сказала она, и голос её был мягче, чем он слышал когда-либо.
Он улыбнулся — впервые за долгое время — и взял её руку в свою. Они стояли на краю башни, и их дыхание смешивалось в холодном воздухе, превращаясь в облачка пара, которые растворялись в темноте, как их прошлые страхи.
— Ты готова? — спросил он, и его голос был тихим, почти шёпотом, как у человека, который боится спугнуть только что родившееся чудо.
— Я никогда не была готова, — ответила она, и в её голосе была та же усталая честность. — Но сейчас я чувствую, что могу попробовать. Я чувствую, что я не одна.
Беловолосый сжал её руку, и они пошли вниз, оставляя за спиной снег и ветер, оставляя ту ночь, которая изменила всё. Когда они вошли в тёплый коридор, староста почувствовала, как внутри неё что-то оттаивает, как стена, которую она строила годами, начинает трещать, давая свету проникнуть внутрь. Она не знала, что будет завтра. Она не знала, что принесёт им день. Но она знала, что он будет рядом. И этого было достаточно.
Они прошли через коридор, и их шаги эхом разносились в тишине, как будто замок слушал их, как будто он ждал этого момента. Она остановилась у двери гостиной старост, повернулась к нему и заглянула в его серые глаза, которые стали для неё такими же родными, как её собственное отражение.
— Драко, — сказала она, и её голос был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. — Я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, что произойдёт с нами, с этой войной, с этим миром. Но я знаю, что я хочу, чтобы ты был рядом. И я хочу, чтобы ты знал, что я... я чувствую то же, что и ты. Я просто боялась признаться в этом себе. С того дня, как ты невзначай заступился за меня на балу после окончания третьего курса. Как оборвал весь гам осуждения и сказал, что я не обязана танцевать, если не хочу. Ты был первым и единственным когда-либо защитившим меня. Я навсегда это запомнила.
Он смотрел на неё, и в его глазах была та же смесь боли и надежды, которую она чувствовала в себе.
— Ты не должна бояться, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я не уйду. Я буду рядом, что бы ни случилось. И я буду ждать, пока ты не будешь готова.
Она кивнула, и он открыл дверь, пропуская её вперёд. Они вошли в гостиную, где было тепло и уютно, где огонь в камине трещал и бросал тени на стены. Она села на диван, и он сел рядом, и она чувствовала его тепло, его дыхание, его присутствие, которое стало таким же важным, как воздух.
— Хьюго... Он был единственным, кто любил меня по-настоящему. Мне так казалось.
Она замолчала, и он взял её руку в свою, сжимая её. Она чувствовала, как его пальцы переплетаются с её пальцами, как его тепло передаётся ей через кожу.
— И когда он не пошел за мной, когда отвернулся, когда я решила не убивать Дамблдора, я знала, что он может умереть, — сказала она, и голос её стал почти беззвучным. — Я знала, что они убьют его, если я не выполню их приказ. Я знала это. Но я всё равно сделала этот выбор. Потому что я не могла убить невиновного человека. Я не могла стать тем, кем они хотели меня видеть. И теперь он мёртв.
Драко не сказал ни слова. Он просто обнял её, притягивая к себе, и она уткнулась лицом в его плечо, чувствуя, как слёзы снова текут по её щекам, но теперь они были не только от боли, но и от облегчения. Она была не одна. Она была с ним. Могла исповедаться, будучи уверенной, что ее не осудят.
— Ты сделала правильный выбор, — сказал он наконец, и его голос был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. — Ты сделала правильный выбор, Элизабет. И Хьюго знал это. Он знал, что ты не можешь убить невиновного. Он знал, что ты не такая, как они. И он принял этот выбор, хотя и не поддержал. Будь он таким же сильным, как ты, будь он готов бороться за справедливость, а не быть ведомым за хаосом, все могло быть по-другому. Это его решение, а не твое.
Хартс подняла голову и посмотрела на него, и в её глазах была та же благодарность, которую она не могла выразить словами.
— Спасибо, — сказала девушка, и голос её был тихим, почти шёпотом. — За то, что ты здесь. За то, что ты веришь в меня. Я... Я не заслуживаю этого.
— Каждый заслуживает этого. Особенно ты. И я докажу тебе это.
Она улыбнулась — впервые за этот вечер — и в её улыбке было столько тепла, что он почувствовал, как его сердце бьётся быстрее.
Они сидели в гостиной, и огонь в камине трещал, бросая тени на стены. Снег за окном продолжал падать, но они уже не замечали его. Они были вместе, и это было важнее всего. Им еще не было известно, что завтра начнется Битва за Хогвартс, в воздухе висел вопрос: выживут ли они. Но сейчас главным было то, что друг с другом они были готовы не услышать ответ.