Под присмотром мастера теней
Приятного чтения!❤️
После того откровенного разговора в комнате, в душе Милии наступило странное затишье, похожее на штиль после урагана. Знание, что близнецы — оба, всей своей рыжей, неукротимой силой — стоят за ней, стало не просто утешением, а фундаментом. Её личная крепость обрела надёжных стражей.
Еще больше изменился Фред. Его забота, раньше рассыпавшаяся шутками и жестами, теперь обрела форму маленьких, ежедневных ритуалов. Почти каждый день на тумбочке в её комнате появлялся один-единственный цветок — почти всегда белая лилия, хрупкая и совершенная, с каплями росы или замёрзшими бриллиантами инея на лепестках. Милия так и не поняла, где он их берёт в преддверии ноября, но этот немой, красноречивый подарок грел ей душу теплее любого заклинания. Это было не просто внимание. Это была поэзия на языке Фреда Уизли: «Ты чиста. Ты жива. Я помню».
Внешне жизнь Милии Блэк, старосты Гриффиндора, текла по накатанному руслу. Днём она была прилежной, немного строгой, но справедливой ученицей, чей авторитет рос с каждым удачно разрешённым конфликтом или помощью первокурснику. Она улыбалась, шутила, вела конспекты ровным, аккуратным почерком.
Но с наступлением ночи, когда замок погружался в сон, нарушаемый лишь скрипом портретов и шорохом крыс, она преображалась. Из её комнаты под самой крышей, куда редко доходили посторонние звуки, лился слабый свет лампы. Дневная Милия исчезала, уступая место аскету, исследователю, одержимому одной идеей. Она погружалась в изучение анимагии с жадностью, граничащей с отчаянием.
Книги из Запретного отдела, добытые с риском и по записке Люпина, лежали на столе стопками. Воздух был густ от запаха старой бумаги, чернил и её собственного, нарастающего волнения. В маленький, изящный кожаный блокнот, подарок от Пэнси (ирония судьбы, которая теперь забавляла её), она записывала всё: теоретические выкладки, схемы трансформации, загадочные отсылки к «единству души и формы». Её мысли уже перешли от «что» к «как». Она начала составлять список ингредиентов для зелья, которое должен выпить будущий анимаг, — список пугающий, абсурдно сложный и смертельно опасный в ошибке.
Она почти не спала. Тени под её глазами, несмотря на все ухищрения с тонирующими зельями, становились заметнее. Бледность кожи проступала сквозь румянец. И внимательные глаза близнецов не могли этого не заметить.
— Всё в порядке, золотце? — спрашивал Джордж за завтраком, наблюдая, как она механически ковыряет ложкой овсянку. — Ты выглядишь так, будто ночами сражаешься с гриндилоу в озере.
— Сколько ты вообще спишь? — вторил ему Фред, его шутливый тон не мог скрыть лёгкой тревоги. Он брал её руку под столом, и его пальцы ощущали знакомую дрожь усталости. — Дежурства старосты не должны превращаться в пытку бессонницей.
Милия отмахивалась, списывая всё на гору домашних заданий, на дополнительную ответственность, на ночные обходы. Они предлагали помощь, но она мягко, но решительно отказывалась. Эта территория была только её. Её крест, её выбор, её тайна.
Октябрь стремительно улетал, окрашивая парк в огненные и золотые тона и принося с собой колючий, предзимний холод. В те редкие вечера, когда она решала дать себе передышку от «ночных изысканий», она проводила время в гостиной Гриффиндора, греясь у камина в компании Гермионы, Рона и Гарри (хотя с последним общение всё ещё было натянутым, как струна). Или же Фред приходил к ней в комнату с запасами её любимых шоколадных лягушек, и они молча сидели, он — обнимая её, а она — растворяясь в этом тепле, которое казалось, вытягивало из неё всю накопленную усталость и напряжение. Она была ему безмерно благодарна. За эти тихие моменты. За то, что он не требовал объяснений, а просто был рядом, принимая её со всей её таинственной занятостью.
Тем временем атмосфера в замке сгущалась, как ноябрьский туман. Всё чаще звучали тревожные разговоры о Сириусе Блэке. Шептались, что его видели в Хогсмиде, что он будто бы проникает сквозь стены. А потом Гермиона, вся в слезах и ярости, сообщила ужасную новость: казнь Клювокрыла, гиппогрифа Хагрида, была назначена. Милия немедленно спустилась к хижине, где застала полубезумного от горя великана. Его рассказ о несправедливости и жестокости Министерства вверг её в новый виток ярости. Рон пытался что-то выяснить через отца, а Милия, используя свой новый статус и связи, тихо зондировала почву среди преподавателей, ища лазейку. Она везде успевала — и это начало удивлять даже её саму. Она металась между учёбой, обязанностями старосты, личной драмой, тайным квестом и теперь — борьбой за жизнь невинного существа.
Мадам Помфри, проводя плановый осмотр, только покачала головой, её взгляд был безжалостно диагностирующим.
— Вы снова на пределе, дитя, — сказала она строго, измеряя пульс. — Нервная система истощена, магический резерв работает на износ. Это не восстановление, это саморазрушение. Вы должны замедлиться.
Милия кивала, зная, что не послушается. Её план созрел и требовал действия. Он был опасен, безрассуден и пахло от него крахом и исключением. Но он был оправдан. Во всяком случае, для неё. Она хотела обрести не просто силу. Она хотела обрести контроль. Над своей судьбой, над своей болью, над самой формой своего существования. И для этого ей нужно было зелье. А ингредиенты для него хранились в одном месте — в кладовой Северуса Снейпа.
---
Один из вечеров, холодный и промозглый, застал Милию на обходе. Сердце её колотилось не от страха перед призраками, а от решимости. Она остановилась у двери в комнату близнецов, постучала и, услышав неразборчивое «Входите!», осторожно просунула голову.
Джордж уже лежал в кровати, уткнувшись в какую-то книгу с подозрительно взрывоопасной обложкой. Фред стоял спиной к двери, как раз натягивая через голову простую тёмную майку. Мускулы на его спине напряглись и плавно скользнули под тканью.
— Ой, — смущённо улыбнулась Милия, делая шаг внутрь.
Фред, закончив одеваться, обернулся. Увидев её, его лицо озарила широкая, тёплая улыбка. Он подошёл, обнял её за талию и нежно поцеловал в макушку.
— Пришла проверить, не хулиганят ли её подопечные? — спросил он с чеширским выражением лица.
— Да, но... ещё с просьбой, — она отстранилась, смотря на него снизу вверх, её большие глаза в полумраке комнаты казались огромными.
— Вот и всё, что от нас нужно — иногда что-то, — с наигранной обидой проворчал Джордж из-под одеяла, закидывая руки за голову.
Милия повернулась, её взгляд упал на висящий на спинке стула шарф. Быстрым движением руки она взметнула его в воздух заклинанием, и шарф мягко шлёпнулся брату на лицо.
— Молчи, предатель, — сказала она, но в голосе звучала только нежность.
Фред рассмеялся — тихим, грудным смехом, который, казалось, исходил из самой глубины его существа. Он сел на свою кровать, его взгляд скользнул по её фигуре: она всё ещё была в форме, значок старосты тускло серебрился в свете лампы у изголовья.
— И что же наша уважаемая староста желает? — спросил он, играя краем майки.
Милия сделала глубокий вдох.
— Карту Мародеров. Мне она нужна.
В комнате повисла тишина. Даже Джордж приподнялся на локте, его шутливое выражение сменилось настороженностью.
— Зачем? — спросил он прямо, его голос потерял всю игривость.
— Она мне очень нужна, Джордж, — повторила Милия, и в её голосе зазвучала несвойственная ей мольба.
— Зачем, Милия? — он не отступал. Его аналитический ум уже просчитывал риски.
Милия вздохнула, подошла и села на край его кровати, повернувшись к нему лицом.
— Джордж, пожалуйста. Она мне жизненно необходима. Честное слово. Ничего плохого, правда, — она смотрела на него не отрываясь, и её взгляд был таким же, как у того бездомного котёнка, которого они однажды подобрали у «Норы» — полным беззащитной надежды и тихой мольбы.
И против этого взгляда у Джорджа Уизли не было иммунитета. Он застонал.
— Фред, забери её. Я не могу ей отказать, когда она так смотрит, — он начал осторожно подталкивать её к краю кровати.
Фред только покачал головой, улыбка не сходила с его лица.
— Ты думаешь, я смогу? Она же нас обоих обведёт вокруг пальца одним только взглядом.
Он встал, подошёл к своему сундуку и, покопавшись в потайном отделении, достал сложенный вчетверо, ничем не примечательный пергамент. Милия подскочила и бросилась к нему, но Фред ловко поднял руку с картой высоко над головой. Она вытянулась, подпрыгнула, но даже на цыпочках не могла дотянуться.
— Не так быстро, — хитро прищурился он, а потом указательным пальцем свободной руки ткнул себя в щёку. — Плата за услуги.
— Ах ты хитрец, Фредерик Уизли! — закатила глаза Милия, но встала на носки, а он наклонился. Её губы легонько коснулись его щеки, оставив мимолётное, тёплое прикосновение. Фред сиял, как ёлочная игрушка, и протянул ей карту.
— Противные вы оба, — укрывшись с головой одеялом, пробурчал Джордж.
Милия показала ему язык и направилась к двери. На пороге Фред догнал её, его рука легла на её плечо.
— Будь осторожна. Без глупостей, — сказал он уже совершенно серьёзно, и его глаза были тёмными и твёрдыми. Он указал на маленький компас, висевший на крючке— его подарок, всегда показывавший направление на нее. — Я буду следить.
Милия кивнула, поцеловала его быстро в губы, прошептала «Сладких снов» и выскользнула в коридор.
Сердце колотилось, как у зайца. Она отошла подальше от гриффиндорской гостиной, в безлюдный закоулок. Дрожащими пальцами развернула карту, прижала к ней кончик палочки и прошептала: «Клянусь, что замышляю только шалость».
Чернила выплеснулись на пергамент, как кровь по жилам, рисуя знакомые очертания замка, коридоров и крошечных, передвигающихся фигурок с именами. Она тут же нашла то, что искала: «Северус Снейп» неподвижно сидел в своём кабинете. Путь свободен.
Осторожность, доходившая до паранойи, вела её вниз, в подземелья Слизерина. Каждый шаг отдавался гулким эхом в каменных сводах. Здесь царил вечный холод. Сквозняк, гуляющий по коридорам, пробирал до костей, заставляя её сожалеть о лёгкой рубашке. Воздух был насыщен запахами — сырости, старой плесени, химической горечи трав и чего-то металлического, кровяного. Это было царство Снейпа, и каждый угол здесь, казалось, смотрел на неё враждебным, подозрительным взглядом.
И вот она у цели. Дверь в кладовую была массивной, дубовой, с тяжёлым железным замком. Милия оглянулась, прислушалась. Тишина. Она прижала палочку к замочной скважине.
— Алохомора, — выдохнула она, вкладывая в заклинание всю свою волю.
Замок щёлкнул, но дверь, подаваясь, издала протяжный, душераздирающий скрип, который разнёсся по пустому коридору, как крик совы. Милия зажмурилась, прикусив губу.
— Чёрт, — вырвалось у неё шёпотом, полным отчаяния.
Она вжалась в тень, затаив дыхание, её глаза прилипли к карте. Фигурка Снейпа в кабинете не шелохнулась. Выдохнув, она проскользнула внутрь, прикрыв дверь. Кладовая представляла собой стеллаж, заставленных банками, склянками, ящиками и связками сушёных растений, чьи причудливые очертания в полумраке казались отрубленными частями тел. Она достала свой список, сверяя имена с этикетками. Её движения были быстрыми и точными: щепотка порошка лунного камня, два сушёных листа мандрагоры особого сорта, несколько волосков... Она брала мизерное количество, меньше половины из каждой ёмкости — так, чтобы пропажу было сложно заметить при беглом осмотре.
«Иногда для того, чтобы обрести свободу, нужно сначала стать вором. Украсть у мира шанс сломать тебя. Украсть у судьбы право выбора».
Закончив, она так же бесшумно ретировалась, защёлкнув дверь снаружи. Обратный путь она преодолела почти бегом, сердце колотилось в горле, адреналин жёг кровь, смешиваясь с привкусом страха и... торжества. В своей комнате она спрятала добычу в потайное отделение сундука, а сама упала на кровать, ощущая, как тело дрожит мелкой, неконтролируемой дрожью. Она совершила преступление. И легла спать с этим знанием, которое жгло изнутри, но также давало странное, пугающее чувство силы.
---
Прошло несколько дней. Напряжение не спадало, но и ничего не случилось. Никто не поднял тревогу. Милия начала понемногу выдыхать.
Очередное занятие по Защите от Тёмных Искусств проходило как обычно. Люпин, добрый и немного усталый, рассказывал о риверах. Близнецы, как всегда, вставляли свои шутливые реплики, заставляя класс смеяться. Милия старалась быть вовлечённой, но её мысли были далеко — она мысленно перебирала ингредиенты, думала о следующем шаге. Однако её не покидало странное ощущение, что профессор Люпин смотрит на неё чуть дольше и чуть внимательнее, чем на остальных. Его взгляд, обычно мягкий, сейчас казался проницательным, почти рентгеновским.
И вот занятие закончилось. Все задвигали стулья, зашелестели сумками.
— Мисс Блэк, — голос Люпина прозвучал спокойно, но так, что его было слышно над общим шумом. Он не смотрел на неё, разбирая свои конспекты. — Останьтесь на минутку, пожалуйста.
Лёд пробежал по спине. Милия почувствовала, как у неё похолодели пальцы.
— Ребята, идите, я догоню, — бросила она близнецам, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Фред взял у неё сумку, его взгляд был вопросительным и тревожным, но он лишь кивнул и вышел с Джорджем.
Дорога к преподавательскому столу показалась ей длиной в километр. Каждый шаг отдавался в висках пульсацией страха. Она ненавидела ложь. Но сейчас она была обязана лгать. Ради цели, которая казалась ей выше правил.
— Да, Римус? — её голос прозвучал удивительно ровно.
Люпин наконец поднял на неё глаза. Они были тёплыми, но в них читалась глубокая озабоченность.
— Всё в порядке, Милия? — спросил он мягко. — Ты выглядишь... взволнованной. Будто что-то гложет изнутри. Словно несёшь тяжёлую ношу.
Она заморгала, её ресницы захлопались, как крылья пойманной птицы.
— Всё хорошо, — выдохнула она, стараясь улыбнуться. — Просто... много дел.
— Уверена? — он наклонился вперёд, его голос стал ещё тише. — Ты хорошо спишь?
Этот прямой вопрос застал её врасплох. Она закивала, нервно теребя край своей юбки.
— Не очень высыпаюсь, — призналась она, решая пойти на частичную правду. — Но не жалуюсь. Дежурства, учёба...
Люпин откинулся на спинку стула, его пальцы сложились шпилем. Он смотрел на неё долго, и в его взгляде было не осуждение, а печаль и понимание. Понимание человека, который сам слишком много лет носил в себе разрушительную тайну.
— Хорошо, — наконец сказал он. — Тогда просто скажу тебе напоследок и не буду больше задерживать.
Он сделал паузу. Милия замерла, сердце ушло в пятки. Он знает. Он всё понял. Сейчас он назовёт её поступок, спросит о пропаже...
— Некоторые формы магии, — произнёс Римус медленно и очень чётко, глядя ей прямо в глаза, — требуют не только знаний и таланта. Они требуют невероятной внутренней зрелости. Готовности принять ответственность не только за результат, но и за ту цену, которую придётся заплатить по дороге. И иногда эта цена... это одиночество. Это необходимость скрывать, даже от самых близких. — Он замолчал, давая словам просочиться в её сознание. — Удачного дня, Милия.
И вдруг его лицо преобразилось. Суровая серьёзность растаяла, уступив место привычной, доброй улыбке. Он словно просто дал ей совет как крёстный, а не допрашивал как профессор.
Милия, оглушённая, смогла лишь кивнуть и пробормотать «спасибо». Выйдя из кабинета в пустой, прохладный коридор, она прислонилась к стене, запустив пальцы в волосы. Внутри всё бушевало.
«Да что ж такое! — пронеслось в её голове. — Неужели я и шага не могу ступить без того, чтобы кто-то не начал смотреть сквозь меня?!»
Он не обвинил. Не остановил. Он... предупредил. Дал понять, что видит её попытку идти по опасному пути, и не отговаривает, а лишь напоминает о цене. Это было почти хуже, чем прямое разоблачение.
Собравшись с духом, она выпрямилась и пошла на следующий урок. Но её мысли уже были далеко от учебной программы. Они снова и снова возвращались к тёмной кладовой, к шелесту страниц в ночи, к списку ингредиентов и к словам Люпина, которые теперь звучали в её ушах не как предостережение, а как вызов. Путь был выбран. Цена начала осознаваться. Осталось только идти вперёд, глубже в тень своей тайны, туда, где не было места ни для чьего-то одобрения, ни для чьего-то страха. Только для её собственной, выстраданной воли.
---
Тишина библиотеки Хогвартса в послеобеденные часы была особого рода — густая, бархатистая, нарушаемая лишь шелестом страниц, скрипом перьев и отдалённым шёпотом из-за стеллажей. Свет октябрьского солнца, бледный и косой, пробивался сквозь высокие витражные окна, раскрашивая ковры и столы в золотистые и багряные блики. В одном из таких солнечных квадратов, за столом, заваленным фолиантами по истории магии и разложенными пергаментами, сидела Милия Блэк.
Она писала конспект, её рука выводила аккуратные строки, но мысли периодически уплывали — к вчерашнему матчу, к вкусу дождя на губах, к теплу руки, сжимавшей её под курткой на башне. Уголки её губ непроизвольно подрагивали в едва уловимой улыбке.
Звук шагов, отчётливых, уверенных, нарушил её сосредоточенность. Не шаркающие шаги заучки, не торопливая пробежка первокурсника. Шаги, знающие себе цену. Милия подняла голову.
Из прохода между стеллажами с трактатами по древним рунам вышли двое. Пэнси Паркинсон, с её безупречно уложенными чёрными волосами и холодной, оценивающей красотой, и Теодор Нотт — высокий, худощавый, с бледным, почти прозрачным лицом и взглядом, который всегда казался погружённым в наблюдение за миром сквозь толстое стекло. Оба в мантиях Слизерина с зелёной оторочкой.
Пэнси, широко улыбнувшись — улыбкой, в которой было больше вызова, чем тепла, — бесцеремонно опустилась на свободный стул рядом с Милией. Теодор сел напротив, молча, его движения были экономичными и тихими.
— Ну что, заучка, снова вгрызаешься в гранит науки? — Пэнси обвела взглядом разложенные книги, и её голос прозвучал с привычным, отточенным сарказмом. Это была их старая, токсичная, но странным образом привычная форма общения — как фехтование на тупых рапирах. — Неужели твоим новым поклонникам-гриффиндорцам недостаточно твоего героического ореола? Нужно ещё и оценки портить?
Милия не поддалась на колкость. Она отложила перо и тепло, по-настоящему тепло улыбнулась.
— Пэнси, а ты не меняешься. Всегда найдёшь, к чему придраться. Рада тебя видеть.
Она легко обняла подругу за плечи на секунду — жест неожиданный, нарушающий все неписаные правила их «холодной войны», и Пэнси на мгновение замерла, будто уколотая. Но не отстранилась.
— Поздравляю с новым статусом, — тихо, почти невыразительно произнёс Теодор. Его тёмные глаза внимательно изучали её лицо, будто ища следы недавних событий. — Староста Гриффиндора. Впечатляюще.
— Спасибо, Теодор, — кивнула Милия, встречая его взгляд. — Это больше обязанность, чем почёт.
Теодор осторожно, кончиками пальцев, взял лежащий перед ней конспект. Его брови медленно поползли вверх по бледному лбу.
— Позволь... «Причины и последствия восстания Гоблинов 1612-го года»? — он прочитал заголовок с неподдельным изумлением. — У нас на пятом курсе до сих пор проходят одно и то же? Я эти факты знал наизусть лет в семь. Мой отец считал это базовой грамотностью.
— Бинс не утруждает себя обновлением программы, — пожала плечами Милия, забирая пергамент обратно. — Из года в год одно и то же. Я уже не удивляюсь. Пишу автоматически.
— Я вообще сплю на его лекциях, — фыркнула Пэнси, грациозно закинув ногу на ногу. Её взгляд скользнул по Милии, оценивая не только учёность, но и внешний вид: простую рубашку, аккуратные, но не вычурные волосы. — И честно говоря, не понимаю ни слова. Он бубнит, как муха в стеклянной банке. А ты, как всегда, пытаешься эту банку разобрать на винтики.
— Кто-то же должен, — усмехнулась Милия.
Наступила небольшая пауза. Шум библиотеки — перелистывание страниц, шёпот — казалось, усилился, заполняя пространство между ними. Теодор снова заговорил, его голос был тихим, но чётким:
— Как ты себя чувствуешь? Я слышал... краем уха, — он сделал лёгкий жест, будто ловя слух, — что ты быстро устаёшь. После... всего.
Вопрос висел в воздухе, острый и прямой. Не праздное любопытство, а выверенный зонд. Милия почувствовала, как подступает привычное желание отшутиться или отмахнуться. Но она посмотрела на него — на его спокойное, невозмутимое лицо, в котором читался не сплетник, а аналитик, — и решила на долю правды.
— Всё в порядке, Тео. Не переживай, — она мягко коснулась его руки, лежащей на столе. Кожа была прохладной. — Тело помнит. Но и восстанавливается. Каждый день — чуть лучше.
— Снова кадришь малолеток, Блэк? — встряла Пэнси, но в её голосе теперь звучала не колкость, а скорее... насмешливая ревность? — Оставь хоть кого-то для нас, простых смертных. Хотя... — её взгляд скользнул к Теодору, — кое-кто, кажется, и так под впечатлением.
Милия тихо рассмеялась, покачивая головой.
— Уж о малолетках позабочусь, не переживай. Пообещаю подумать.
Они просидели так ещё с полчаса, и разговор, начавшись с привычных колкостей, постепенно перетёк в нечто иное. Это была не гриффиндорская болтовня у камина, не страстный спор с Гермионой. Это была «светская беседа» в лучшем, самом изощрённом смысле слова — игра ума, скрытых намёков, тонких комплиментов и сдержанной, но искренней заинтересованности. В такие моменты в Милии просыпались черты, унаследованные от матери-Слизеринки и отточенные годом общения с Пэнси и Тео: умение слушать между строк, отвечать не прямо, а изящно, сохранять дистанцию, но при этом быть абсолютно понятной «своим».
Они обсуждали новых преподавателей. Пэнси язвительно отзывалась о «поношенном виде» Люпина, но признавала, что его методы «хоть не усыпляют». Теодор сухо заметил, что отсутствие у него чистокровности компенсируется практическим знанием своего предмета, что «редкость для кафедры Защиты».
Заговорили о погоде, о предстоящей вечеринки их факультета(Пэнси уже прикидывала платья), о новой коллекции мантий в «Мадам Малкин».
— Кстати, о Блэках, — неожиданно перевела разговор Пэнси, её глаза сверкнули. — Новости из мира благородных и древнейших. Наша общая тётушка, леди Кассиопея, скончалась. В возрасте ста двенадцати лет. Дом в Норфолке и всё состояние переходят к... Андромеде Тонкс. Представляешь? Та, что вышла за маглорождённого. У семьи чуть апоплексический удар не случился. Но завещание железное.
Милия внимательно слушала, впитывая информацию. Это был её мир теперь — мир сплетен, интриг и холодных расчётов, в котором она вынуждена была ориентироваться.
— Андромеда... — проговорила она задумчиво. — Я получала от неё письмо. Она... не такая, как о ней говорят.
— Ещё бы, — фыркнула Пэнси. — Она сбежала. Как и твой... новый тезка. — Она сделала паузу, давая словам осесть. — Серьёзно, Милия. Поздравляю. Блэк. Это звучит. Звучит громче, чем Нотт, а уж тем более Ранкор. Ты теперь не просто выжившая. Ты — наследница. Со всеми вытекающими... и втекающими проблемами.
Милия откинулась на спинку стула, её пальцы поигрывали с пером.
— Это просто фамилия, Пэнси. Кровь. Не более того. Я не намерена играть по правилам, которые написаны для кого-то другого. Мой путь я выберу сама. Может быть, он будет похож на путь Андромеды. Может, нет. Но это будет мой выбор.
«Наследство — это не только сундуки с галеонами и гербы на пергаменте. Это груз ожиданий, застывших во взглядах чужих людей. Принять наследство — не значит поклониться этому грузу. Это значит — узнать его вес, чтобы решить, что нести с собой, а что оставить пылиться в забвении».
Теодор слушал молча, его внимательный взгляд не отрывался от Милии. Он кивнул, когда она закончила, как будто её слова лишь подтвердили его внутренние расчёты.
— Рационально, — произнёс он. — Эмоциональная привязанность к символике — слабость. Но игнорировать силу символа — глупость. Фамилия «Блэк» — это ключ. К одним дверям он откроет доступ. Другие, наоборот, захлопнет перед носом. Важно понимать, какие двери тебе нужны.
Их разговор плавно перетёк на дела факультетов. Пэнси, с присущим ей цинизмом, жаловалась на «невыносимую тупость» некоторых однокурсников-слизеринцев. Милия, в свою очередь, с усмешкой рассказывала о том, как пытается удержать от самоуничтожения на зельеварении близнецов Уизли.
— Ах, да, твои личные клоуны, — протянула Пэнси, закатывая глаза. — Особенно тот, что смотрит на тебя, как пёс на кусок стейка. Фред, кажется?
Милия почувствовала, как по щекам разливается лёгкий румянец, но её голос остался ровным.
— Фред — мой друг. Очень хороший друг.
— Друг, — Пэнси произнесла это слово так, будто пробовала на язык что-то сомнительное. — Милая, я вижу, как ты светишься, когда он рядом. И он... он смотрит на тебя так, будто ты единственный источник света в этом подземелье. Это мило. По-гриффиндорски примитивно, но мило. Просто... будь осторожна. Не все, кто улыбается, показывают тебе настоящие зубы. Особенно в нашем мире.
— Я научилась различать улыбки, Пэнси, — тихо, но твёрдо ответила Милия. — После того, что было. Я знаю цену и фальши, и правды. И в его улыбке... только правда. Иногда неудобная, иногда слишком громкая, но — правда.
Пэнси изучающе посмотрела на неё, затем махнула рукой.
— Ладно, ладно. Твоя жизнь. Твои шишки. Просто не приходи потом плакаться, если окажется, что за этой рыжей башкой скрывается нечто большее, чем талант к взрывам.
Вскоре после этого Пэнси, сославшись на необходимость «привести в порядок ногти перед ужином», изящно поднялась и удалилась, оставив за собой шлейф дорогих духов и невысказанных предостережений.
За столом остались Милия и Теодор. Тишина между ними была иной — более комфортной, наполненной взаимным пониманием людей, которые мыслят схожими категориями. Они ещё немного посидели, закончив обсуждение сложного заклинания с уроков Защиты.
Когда библиотека стала заметно пустеть, а свет в окнах окончательно стал вечерним, сизым, они собрали вещи. Выйдя в прохладный, пустынный коридор, освещённый трепещущими факелами, они шли рядом несколько минут молча.
— Она беспокоится, — неожиданно сказал Теодор, глядя прямо перед собой. — Пэнси. По-своему. Её способ выразить заботу — это предупредить о всех возможных опасностях. Даже самых маловероятных.
— Я знаю, — вздохнула Милия. — Просто иногда её забота похожа на удушение.
— Это её природа. Контроль. Она видит мир как шахматную доску. И пугается, когда фигуры начинают ходить не по правилам, — Теодор остановился, повернувшись к Милии. Его лицо в полусвете казалось ещё более аскетичным. — Ты — такая фигура. Для всех. Для слизеринцев, которые не понимают, как Блэк может быть в Гриффиндоре. Для гриффиндорцев, которые не понимают, как ты можешь общаться с нами. Для Дамблдора, который видит в тебе инструмент. Для Уизли, который... видит в тебе просто тебя.
Он сделал паузу, подбирая слова.
— Ты выбрала сложную позицию. Быть мостом между мирами — значит находиться под огнём с обеих сторон. Уязвимость такого положения... экспоненциальна.
Милия смотрела на него, и в её глазах читалась не обида, а благодарность за честность.
— А ты как меня видишь, Тео? Как фигуру на доске?
Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки.
— Я не играю в шахматы, Милия. Я наблюдаю за игрой. И фигура, которая может ходить как конь, слон и ладья одновременно... это не фигура. Это новый игрок. Который может изменить саму игру. — Он помолчал. — Просто помни: те, кто меняет правила, редко бывают любимы теми, кому старые правила были выгодны.
«Быть собой в мире, который настаивает на ярлыках, — это не бунт. Это тихая сепарация. Отделение собственной сути от шума чужих определений. Самый сложный фронт в любой войне — граница внутри себя».
Он протянул руку, и на его ладони лежал маленький, тёмный, отполированный камень — галька с Чёрного озера, казалось, вобравшая в себя глубину и тишину.
— На удачу. И... для напоминания. Даже самое гладкое, отполированное водой, сохраняет свою твёрдость. Свой центр.
Милия, тронутая, взяла камень. Он был холодным и невероятно гладким.
— Спасибо, Теодор. По-настоящему.
— Всего лишь наблюдение, — он кивнул. — И... насчёт Уизли. Пэнси не совсем не права. Но она судит по внешним паттернам. Я же... видел, как он был в прошлом году. Когда думал, что тебя теряет. Это не была игра. Это было крушение целого мира. Для человека его... темперамента, такая глубина чувства либо гениальность, либо безумие. В любом случае — сила. А сила... она всегда риск. Но иногда — единственная, на которую стоит полагаться.
С этими словами, последними в их приватной беседе, Теодор Нотт кивнул на прощание и растворился в полумраке коридора, ведущего в подземелья Слизерина.
Милия осталась одна, сжимая в ладони гладкий камень. Коридор был тих, лишь далёкие голоса доносились из Большого зала. Она думала о сказанном. О предостережениях Пэнси, холодных и резких, как удар кинжала. О аналитичной, почти отстранённой мудрости Теодора. О своём пути, который пролегал где-то посередине — между слепой верой и парализующим недоверием, между наследием Блэков и выбором самой себя.
Её пальцы сомкнулись вокруг камня, и она почувствовала его непоколебимую твёрдость. Да, она была уязвима. Да, на неё смотрели как на фигуру, символ, проблему. Но внутри, в самом центре, под всеми наслоениями боли, страха и чужих ожиданий, была она. Милия. Та, что выжила. Та, что выбирает. Та, что любит и позволяет себя любить. И эта её сердцевина была прочнее любого камня. Прочнее любого проклятья. Прочнее любых старых правил игры.
С этим чувством тихой, несокрушимой уверенности она повернулась и пошла по направлению к гриффиндорской башне — навстречу свету, шуму и тёплому, рыжему безумию, которое ждало её там и которое она теперь, без страха и сомнений, могла назвать своим домом.
---
Ноябрь пришёл в Хогвартс, не спрашивая разрешения. Он ворвался ледяными сквозняками в щели старых окон, окрасил горы за Чёрным озером в угрюмые, свинцовые тона и накрыл замок тяжёлым, низким небом, с которого то и дело сыпалась колючая изморось. Для Милии Блэк ноябрь всегда был месяцем-призраком — временем увядания, холода и смутной, древней тоски, корни которой она до конца не понимала. Но в этом году к обычной неприязни добавилось что-то новое: действие. Секретное, опасное, всепоглощающее.
Ночь с 31 октября на 1 ноября была тревожной и бессонной. Не из-за праздника, давно отгремевшего в стенах замка. Милия лежала в своей комнате под крышей, прислушиваясь к завыванию ветра в трубах. На тумбочке, рядом с гаснущей свечой, лежал небольшой, казалось бы, ничем не примечательный предмет: свежий, сочно-зелёный лист мандрагоры, завернутый в чистый пергамент. Сок растения уже засох, но от листа всё ещё исходил едва уловимый, пряный и горьковатый запах, напоминающий о подземной силе.
Она села на кровати, взяла лист и долго смотрела на него. В тишине комнаты её собственное дыхание казалось громким. Затем, не дав себе передумать, быстро положила его под язык.
Эффект был мгновенным и отвратительным. Горькая, приторно-землистая горечь расползлась по рту, вызвав сильный рвотный рефлекс. Лист был жёстким, шершавым, инородным телом, осквернявшим чистоту её рта. Она скривилась, глаза наполнились водой.
— Фу, боже... какая мерзость, — прошипела она сквозь стиснутые зубы, сжимая кулаки, чтобы перетерпеть первую волну тошноты. Глотать было категорически нельзя. Лист должен был оставаться во рту целый лунный месяц, впитывая слюну и... её сущность. Одно неверное движение, один приступ кашля, один разговор на повышенных тонах — и всё придётся начинать сначала. А начинать было смертельно опасно.
«Первый шаг к преображению — это всегда акт насилия над привычным порядком вещей. Над собой. Ты должен добровольно впустить в свой храм дикое, чужеродное семя и терпеть его рост, даже если корни разрывают тебя изнутри».
— Что ж, — выдохнула она, заставляя мышцы лица и горла расслабиться, — отсчёт пошёл.
С этими словами она легла, стараясь дышать ровно через нос, и погрузилась в тревожный сон, где её преследовал вкус земли и корней.
Первые дни ноября стали для Милии испытанием на прочность. Лист мандрагоры превратился в её личного дементора — невидимого, но постоянного, отравляющего каждое мгновение. Есть было почти невозможно. Она изобретала полужидкие пюре и бульоны, которые можно было проглотить, почти не шевеля языком. Разговаривать приходилось сквозь зубы, сжав челюсти, что делало её речь неестественно сдержанной и чуть шипящей. Сон был полон кошмаров, в которых она случайно глотала лист и просыпалась в холодном поту, судорожно проверяя его наличие под языком.
Фред Уизли, чьё внутреннее чутье на её состояние было сверхъестественным, моментально заметил перемены.
— С тобой всё в порядке, Мими? — спросил он на второй день, наклоняясь к ней за завтраком. Его взгляд был острым, оценивающим. — Ты говоришь, будто у тебя во рту поймали золотого снитча и ты пытаешься его не выплюнуть. И ешь как птичка.
Милия лишь покачала головой, избегая его глаз.
— Горло болит, — пробормотала она, тщательно артикулируя сквозь почти сомкнутые зубы. — Осенняя простуда. Пройдёт.
— Горло? — Фред прищурился, явно не веря. Он знал её слишком хорошо. Видел, как она стискивает челюсти, когда думает, что на неё не смотрят. Чувствовал её нервную, сдержанную энергию. Но он также помнил ледяную стену, которая возникала между ними, когда он слишком настойчиво пытался «вылечить» её в прошлом. Он видел, как она ненавидела, когда из неё вытягивали правду силой. Поэтому он подавил в себе тревогу и инстинкт допроса. Вместо этого он просто стал рядом. Ненавязчиво подкладывал ей самые мягкие булочки. Менял тему разговора, когда видел, что ей трудно говорить. Его забота сменила тактику: из активной атаки она превратилась в тихую, непоколебимую осаду. Он был её скалой, даже не зная, от какого именно шторма он её прикрывает.
---
На занятии по Защите от Тёмных Искусств напряжение Милии достигло пика. Профессор Люпин, объясняя тонкости распознавания и отражения иллюзий, казалось, постоянно возвращался взглядом к ней. Его мягкие, усталые глаза задерживались на её лице дольше, чем на других, будто читая невидимый текст её мыслей.
— Иллюзия, — говорил он, расхаживая между рядами, — часто основана на нашем собственном страхе или желании. Чтобы разоблачить её, нужно найти диссонанс. Мелочь, которая не вписывается в картину. Мисс Блэк, — он остановился прямо перед её партой, — предположим, вы видите близкого вам человека в опасности. Как отличить реальную угрозу от искусно созданного фантома?
Вопрос был каверзным, личным. Весь класс замер, глядя на неё. Милия почувствовала, как под языком лист будто шевельнулся. Она сделала глубокий вдох через нос, собираясь с мыслями.
— Нужно... искать отсутствие жизни, — выговорила она медленно, тщательно подбирая слова, чтобы минимизировать движение языка. — Фантом не дышит так, как дышит живое существо. У него нет... тепла ауры. И главное — он не отзывается на то, что знаете только вы. На внутреннюю шутку. На забытое обещание.
Люпин смотрел на неё долго, и в его взгляде мелькнула сложная смесь гордости, тревоги и глубокой печали.
— Исчерпывающе, — тихо сказал он. — Спасибо.
После звонка, когда все повалили к выходу, его голос снова остановил её:
— Мисс Блэк, не могли бы вы остаться на минутку?
Сердце Милии гулко упало куда-то в ботинки. Она кивнула, делая вид, что собирает вещи, давая близнецам уйти вперед. Фред на прощание бросил ей обеспокоенный взгляд, но она жестом дала понять, что всё в порядке.
Кабинет Люпина снова пахнул чаем, книгами и старыми деревянными панелями. Он не предложил ей сесть. Стоя у камина, он смотрел на пламя, его профиль казался вырезанным из жёлтого камня тревоги.
— Ты держишь что-то под языком, — произнёс он без предисловий, тихо, но так, что каждое слово било точно в цель.
Милия замерла. Отрицать было бесполезно.
— Это... личное, — выдавила она, чувствуя, как предательская горечь разливается по рту сильнее.
— Я знаю, что это личное, — он повернулся к ней, и в его глазах не было осуждения, только тяжелейшая, отцовская тревога. — И я догадываюсь, что это. Твоя мать... она увлекалась древними ритуалами. Говорила о них. Я слышал.
Он подошёл ближе, понизив голос до шёпота, который едва ворошил пыль в воздухе.
— Милия, дитя моё, то, что ты задумала... это путь по лезвию бритвы. Один неверный шаг — и последствия могут быть необратимы. Это не просто сложно. Это... нелегально. Без регистрации. Если узнают... — Он не договорил, но она всё поняла. Исключение. Судебное преследование. Азкабан.
— Я должна, — прошептала она в ответ, и в её глазах вспыхнул тот самый, упрямый огонь Блэков, который он так хорошо знал. — Я должна обрести контроль. Новую форму. Защиту. Я не могу... я не могу снова быть такой уязвимой.
Люпин закрыл глаза, сгорбившись, будто на его плечи снова легла вся тяжесть его собственных несчастий.
— Я не могу тебя остановить. Не имею права. Твой отец... он бы понял. Он всегда выбирал самый безумный путь, если считал его правильным. — Он открыл глаза и посмотрел на неё с безмерной нежностью и страхом. — Но будь осторожна. Будь умнее нас. Если что-то пойдёт не так... если почувствуешь, что теряешь контроль над процессом... приди ко мне. Немедленно. Я... я найду способ помочь. Даже если для этого придётся пойти на крайние меры.
Он говорил не как профессор, а как крёстный отец, готовый ради своей крестницы на всё, даже на нарушение собственных строгих принципов. Милия кивнула, комок подступил к горлу, угрожая нарушить весь её тщательный контроль.
— Спасибо, — было всё, что она смогла выговорить.
Выйдя из кабинета, она почти побежала. Сердце колотилось как сумасшедшее, адреналин заставлял кровь гудеть в ушах. Лист во рту казался огромным, невыносимым. Она чуть не проглотила его, спускаясь по лестнице, и лишь судорожный спазм горла удержал её от катастрофы. Ей нужно было спрятаться, прийти в себя. И самым логичным (или самым безумным) убежищем оказались подземелья Слизерина, куда как раз начинался урок зельеварения.
---
Воздух в классе Снейпа был, как всегда, ледяным и густым от запахов редкостных ингредиентов и скрытой угрозы. Но сегодня напряжение висело в нём почти осязаемо. Профессор Снейп стоял за своим столом, не двигаясь, подобно огромной летучей мыши, чёрные глаза медленно скользили по рядам учеников, выискивая малейший признак вины.
— Прежде чем мы приступим к сегодняшнему, крайне сложному и потенциально летальному зелью, — начал он своим шипящим, ядовитым шёпотом, который заставлял всех замирать, — я вынужден констатировать неприятный факт. Мой личный хранилище был... обворован.
В классе повисла гробовая тишина. Даже близнецы Уизли не шелохнулись.
— Пропали несколько редчайших, дорогостоящих и чрезвычайно опасных компонентов, — продолжал Снейп, его голос становился тише и оттого страшнее. — В числе прочего — порошок рога единорога высшей очистки и... корень мандрагоры определённой фазы роста.
У Милии в глазах потемнело. Корень мандрагоры. Её пальцы непроизвольно вцепились в край стола.
— Похититель, — прошипел Снейп, медленно выходя из-за стола и начиная свой зловещий обход, — либо невероятно глуп, либо невероятно самонадеян. Или и то, и другое. Я намерен найти его. И для этого у меня есть множество... средств.
Он остановился возле стола Боула, заставив того побледнеть.
— Одним из которых является Вердисерум — зелье правды. Я не гнушаюсь применить его ко всему классу, если потребуется. Поэтому, если виновный среди вас, — его взгляд, словно ледяное жало, медленно прошелся по каждому лицу, — я советую ему явиться с повинной. Сейчас. Пока ещё есть шанс на... относительное снисхождение.
В классе начался нервный шёпот. Слизеринцы переглядывались, бросая подозрительные взгляды на гриффиндорцев. Милия чувствовала, как её лицо горит, а под языком лист стал похож на раскалённый уголёк. Она старалась дышать ровно, уставившись в свой пустой котёл, но внутри всё сжалось в один сплошной узел ужаса.
Рядом Джордж Уизли наклонился к ней, его шёпот был таким тихим, что едва достигал её уха.
— Мили... я очень, очень надеюсь, что это не ты. Потому что даже для нас с Фредом такое — чистейшее, беспримесное безумие.
Она медленно, с невероятным усилием воли, повернула к нему голову. Внутри всё кричало и металась. Но полгода выживания под взглядом Беллатрисы, месяцы тренировок окклюменции с самим Снейпом сделали своё дело. Она включила внутреннее спокойствие, как включают щит. Её лицо стало маской холодной, почти скучающей отрешённости. Она встретила взгляд Джорджа и слегка приподняла одну бровь, как бы удивляясь его вопросу.
— Ты с ума сошёл, Джордж? — её голос прозвучал ровно, чуть хрипло из-за сжатых челюстей, но с идеально сыгранным недоумением. — Красть у Снейпа? Я дорожу своей жизнью. И своей печенью. Они ещё могут пригодиться.
Джордж изучающе посмотрел на неё, затем кивнул, но в его глазах осталась тень сомнения. Он знал её. Слишком хорошо.
В этот момент чёрная тень упала на их стол. Снейп остановился прямо перед Милией. Он молчал, долго и пристально глядя на неё. Его взгляд, обычно полный презрения, сегодня был иным — аналитическим, пронзительным, словно рентгеновским лучом. Он видел её бледность, неестественную скованность челюстей, тонкую плёнку пота на верхней губе.
— Мисс Блэк, — произнёс он, растягивая фамилию, наполняя её множеством смыслов. — Вы выглядите... нездорово. Неужто осенние миазмы добрались и до столь крепкого, как мы все полагали, организма?
— Всё в порядке, профессор, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. Вызов. — Просто сосредоточена на предстоящей работе. Не хотела бы отвлекаться на... беспочвенные обвинения.
Она подчеркнула последние два слова. Между ними на мгновение вспыхнула тихая, яростная война взглядов. Он видел её страх. Она видела, что он его видит. Но он также видел нечто ещё — ту самую сталь, которую сам же помогал закалять на уроках окклюменции.
— Будем надеяться, что ваша сосредоточенность направлена в мирное русло, — наконец процедил он. — И что ваши... личные эксперименты не приведут к печальным последствиям. Для вас. И для окружающих. Приступайте.
Он удалился, оставив после себя ледяную пустоту и волну облегчения, смешанного с ужасом. Милия поняла, что он знает. Не всё, но догадывается. И наблюдает. Теперь она шла не просто по лезвию бритвы. Она шла по нему под прицелом.
---
Наступило утро 5 ноября, день её рождения. Вид за окном встретил её именно таким, каким она любила больше всего: мир тонул в сплошной, серебристо-серой пелене осеннего ливня. Дождь струился по мутному стеклу мансардного окна непрерывными потоками, смывая краски и очертания, превращая Хогвартс и его окрестности в акварельный сон. На удивление, в этот день её не раздражала сама дата, как это бывало раньше. Не было той привычной, смутной тоски, что обычно сопровождала её дни рождения. Вместо неё внутри поселилось лёгкое, почти воздушное чувство — предвкушение. Чувство, что сегодняшний день принадлежит только ей, несмотря на то, что выпал он на самую середину недели — среду.
Милия встала в привычные 6 утра, но сборы в этот раз были особенными. Она отвергла строгую школьную форму. Вместо неё из сундука было извлечено платье — не вычурное, но красивое. Мягкое платье тёмно-синего, почти ночного цвета с длинными, струящимися рукавами. Оно не нарушало устава категорически, но и не было похоже на униформу. Сегодня она хотела чувствовать себя не старостой или ученицей, а просто пятнадцатилетней девушкой. И если ей этого хотелось — она позволяла себе это. Аккуратно убрав непослушные русые кудри от лица с помощью изящного крабика из слоновой кости, она нанесла лёгкий макияж: тонкие, уверенные стрелки, подчеркивающие разрез глаз, лёгкие румяна и прозрачный блеск на губы. В зеркале на неё смотрела незнакомка — утончённая, спокойная, с твёрдым, но мягким взглядом. Она выглядела... замечательно. И это осознание согревало изнутри.
К семи она уже сидела в опустевшей гостиной Гриффиндора у потрескивающего камина, грея ладони о чашку с ароматным чаем. Она ждала первокурсников — формально они уже могли ходить сами, но, как они сами признавались, «со старостой веселее и не так страшно заблудиться в бронебойном рыцаре». Они договорились на 7:30.
В тишине, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев, мысли невольно вернулись к её личной, скрытой агонии — листу мандрагоры под языком. Пять дней. Горький, шершавый, инородный комок, напоминающий о себе с каждым глотком, каждым словом. Лёгкая тошнота подкатила к горлу, и она сделала глубокий вдох, гоня прочь навязчивые образы. Вспомнились слова Люпина — тревожные, полные страха. И ледяной, всё понимающий взгляд Снейпа. Дрожь, не от холода, пробежала по спине. Она шла по опасной тропе, и малейшая ошибка могла стоить всего.
Ровно в 7:30 появились первокурсники — взъерошенные, сонные, но послушные. Увидев её, девочки ахнули.
— Мисс Блэк, вы выглядите потрясающе! — прошептала одна из них, робко улыбаясь.
— С Днём рождения! — хором добавили другие.
Мальчики, смущённо переминаясь с ноги на ногу, тоже пробормотали поздравления. Их искреннее, незамутнённое восхищение стало для неё первым, тёплым подарком этого дня.
Проводив младших в Большой зал, Милия не осталась завтракать. Аппетит отсутствовал напрочь, да и дело было поважнее. Она направилась в кабинет директора. Поднявшись по винтовой лестнице, она постучала в знакомую дверь.
— Войдите, — раздался спокойный, мелодичный голос.
Альбус Дамблдор стоял у окна, наблюдая за дождём. Он обернулся, и его глаза засияли за очками в пол-лица.
— Ах, мисс Блэк! Проходите, проходите. И позвольте мне поздравить вас с днём рождения. Пятнадцать лет — прекрасный возраст, когда мир начинает открывать свои истинные очертания.
Он жестом пригласил её сесть, сам устраиваясь за стол, заваленный странными серебряными приборами.
— Я следил за вашими успехами, — продолжал он, подперев подбородок сложенными пальцами. — И как в учёбе, и в роли старосты. Вы справляетесь более чем достойно. Вы стали... якорем для многих. Особенно для тех, кто пережил тяжёлые времена вместе с вами.
— Спасибо, профессор, — мягко ответила Милия. Внутри она была настороже. Комплименты Дамблдора редко были просто комплиментами.
— Однако, — его голос стал чуть серьёзнее, а взгляд — проницательнее, — существуют течения, которые могут выбить из колеи даже самый крепкий якорь. Я говорю о Гарри.
Милия почувствовала, как напряглись её плечи.
— Его преследуют не только дементоры, что само по себе является тяжёлым испытанием. На него оказывает давление сама атмосфера страха, витающая вокруг имени Сириуса Блэка. И, признаюсь, я волнуюсь. Гарри импульсивен, храбр до безрассудства и... одинок в своём горе.
— Профессор, с уважением, — вмешалась Милия, её голос прозвучал твёрже, чем она планировала. — Гарри — взрослеющий молодой человек. Он способен сам разобраться в своих чувствах. И при чём тут... мой отец? Мы не знаем всей правды.
— Именно потому, что мы не знаем всей правды, опасность и велика, — парировал Дамблдор, не повышая тона. — Я не обвиняю Сириуса, мисс Блэк. Я констатирую факт: его побег и предполагаемые намерения оказывают на Гарри колоссальное давление. И в такой момент поддержка друга, который... понимает сложность семейных уз, могла бы быть бесценной.
Он посмотрел на неё прямо, и в его синих глазах не было хитрости, лишь глубокая, усталая озабоченность.
— Я прошу вас не как директор, а как человек, которому небезразлична судьба обоих молодых людей. Присматривайте за Гарри. Будьте рядом. Не как надзиратель, а как друг, который может понять больше, чем кажется. Его гнев на Сириуса... он может быть опасен. Для него самого.
Милия хотела возразить, сказать, что это манипуляция, что её втягивают в чужие войны. Но в словах Дамблдора звучала жестокая правда. Гарри был один. И она, возможно, была единственным человеком, который мог понять обе стороны этой медали — и боль мальчика, потерявшего родителей, и смутную, яростную надежду на то, что её отец может быть не тем монстром, каким его все рисуют.
— Я... постараюсь, профессор, — наконец выдохнула она, чувствуя, как на её плечи ложится новый, невидимый груз.
— Это всё, о чём я могу просить, — кивнул Дамблдор, и его лицо вновь озарила тёплая улыбка. — А теперь идите, ваш день только начинается. И, пожалуйста, передайте мистеру Уизли, что его последний «Феерверк-Фонтанище» в северном крыле был, несомненно, креативным, но пусть в следующий раз тщательнее сверяется с расписанием дежурств Аргуса Филча.
Выйдя из кабинета, Милия почувствовала странную смесь облегчения и напряжения. Она направилась на занятие по заклинаниям, где царила совсем иная атмосфера.
Профессор Флитвик, стоя на стопке книг, с энтузиазмом объяснял сложное и энергоёмкое заклинание «Аларте Аскендаре» — Подбрасывает объект.
— Концентрация, запястье, чёткое произношение! — пищал он. — Это заклинание может решить исход дуэли!
Милия, отточенная месяцами внутренней дисциплины и свежей практикой окклюменции, сосредоточилась. Она представила поток энергии, сконцентрированный, как лазерный луч. Палочный взмах — резкий, точный.
—Аларте Аскендаре!
Яркая алая вспышка вырвалась из кончика её палочки и с громким хлопком подняла манекен вверх и он с грохотом упал. С первого раза.
— Браво, мисс Блэк! Превосходно! Десять баллов Гриффиндору! — завизжал Флитвик от восторга.
Фред, сидевший рядом, не сводил с неё взгляда. Его выражение лица было смесью дикой гордости и того особого, тёплого обожания, которое заставляло её щёки слегка розоветь.
Под конец урока Флитвик, вдохновлённый общим настроением, объявил:
— А теперь — учебные дуэли! Пара на пару! Безопасность прежде всего! Мисс Блэк, вы покажите пример. Ваш оппонент... мистер Пьюси!
Пьюси, высокомерный слизеринец, с которым у Милии были давние, не сказанные вслух трения из-за его насмешек над «подстилкой Гриффиндора», вышел вперёд с ядовитой улыбкой. Это переставало быть учебным поединком ещё до его начала.
Они встали друг напротив друга, склонившись в формальном поклоне. Глаза Пьюси холодно блестели.
— Наконец-то, Блэк, — прошипел он так, чтобы слышала только она. — Покажем, что в жилах настоящих волшебников течёт.
— Начинайте! — скомандовал Флитвик.
— Флиппедо! — сразу выпалил Пьюси, пытаясь перевернуть её.
Милия, двигаясь с кошачьей грацией, которую она отточила в Выручай-комнате, сделала шаг в сторону, и заклинание просвистело мимо.
— Локомотор Мортис! (Сковывающие чары) — парировала она.
Пьюси едва успел отбиться щитом. Дуэль стала стремительным танцем вспышек и увёрток. Пьюси использовал грубую силу, Милия — скорость и точность. Он насмехался, пытался вывести её из равновесия.
— Что, боишься, что твой папочка увидит, как ты проигрываешь? Он же где-то тут шныряет, да?
Ярость, острая и чистая, вспыхнула в ней. Но она не потеряла контроля. Она направила её. В момент, когда Пьюси занёс палочку для очередного нападения, она крикнула:
— Экспеллиармус!
Алая молния ударила точно в цель. Палочка Пьюси вылетела из его руки, описав высокую дугу, и с глухим стуком упала в дальний угол класса. Он стоял, опустошённый, с широко раскрытыми глазами.
— ПРЕКРАЩАЕМ! — пискнул Флитвик. — Победа мисс Блэк! Великолепно сыграно, оба!
Класс взорвался аплодисментами. Неожиданно громче всех кричала Анжелина Джонсон: «Давай, Милия! Так ему!» Фред выдохнул, разжав кулаки, которые сам не заметил, как сжал. Джордж тихо присвистнул.
Выйдя из класса в коридор, Милию тут же настиг Фред. Он взял её сумку, обнял за плечи, притянул к себе и поцеловал в макушку.
— Моя умница, — прошептал он, и его голос, обычно такой озорной, был низким, хрипловатым от пережитого волнения и переполнявшей его гордости. — Я из-за тебя места не находил. Но ты была... просто сногсшибательна. Как грозовая туча — красивая и неотвратимая.
Джордж поравнялся с ними, протягивая ей шоколадную лягушку.
— С днём рождения, Золотце. На восстановление магических сил. Хотя, глядя на тебя, они и так в полном порядке.
— Я думала, вы забыли, — сказала Милия, закатывая глаза, но не в силах сдержать улыбку.
— Мы? — близнецы синхронно изобразили шокированное недоумение. — Забыть день, когда на свет появилась самая лучшая, самая опасная и самая красивая девушка во всём Хогвартсе? — с пафосом провозгласил Фред, целуя её уже в щёку. — Ни за что. С днём рождения, солнышко. Главный подарок жди позже, — он подмигнул ей, и они втроём зашагали на трансфигурацию.
Урок у Макгонагалл прошёл в привычном, строгом ритме, но когда звонок прозвенел, профессор остановила её:
— Мисс Блэк, останьтесь на минуту.
Когда класс опустел, строгие черты лица Минервы Макгонагалл смягчились. Она подошла к Милии и, не говоря ни слова, крепко обняла её. Это было стремительное, сильное объятие, полное немой, глубокой нежности, которую профессор так редко позволяла себе проявлять.
— С днём рождения, моя девочка, — тихо сказала она, отстраняясь и пряча навернувшиеся на глаза слёзы за суровым сморщиванием носа. — Пятнадцать. Целая жизнь впереди. И какая жизнь... — она покачала головой, с гордостью глядя на свою воспитанницу. — Держи.
Она протянула ей небольшой, изящный свёрток. Внутри лежали не просто перчатки. Это были перчатки для полёта из тончайшей, но невероятно прочной кожи дракона-шартехвоста, отороченные тёплым мехом. Они были тёмно-алого цвета.
— Чтобы руки не мёрзли в разведке, — сухо пояснила Макгонагалл, но в её глазах светилась забота. — И... чтобы ты всегда помнила, что у тебя есть дом. Здесь.
Придя в Большой зал на обед, Милия наконец позволила себе расслабиться. Она сидела на своём месте, осторожно пережёвывая мягкий пудинг, привыкая к вечному горькому спутнику под языком. К ней подошли Пэнси Паркинсон и Теодор Нотт.
— Привет, красотка, — Пэнси, обследовав Милию с ног до головы оценивающим, но беззлобным взглядом, довольно улыбнулась. — Неплохо. Очень даже неплохо. У нас для тебя кое-что есть.
Тео молча протянул изящный свёрток в зелёно-серебристых, слизеринских цветах.
— С днём рождения, Милия, — тихо сказал он, и в его сдержанной улыбке было искреннее участие.
— Спасибо, — удивлённо приняла она подарок. — Это от вас обоих?
Пэнси кивнула, её глаза хитрро блеснули.
— Думаю, в этом ты будешь выглядеть просто нереально. Прямо хоть на бал, хоть на тайное собрание заговорщиков. Смотрю, кто-то уже не сводит с тебя глаз, — она едва заметно кивнула в сторону Фреда, который действительно наблюдал за ними через зал, опираясь подбородком на кулак. — И не только он, — добавила она с заговорщической улыбкой.
— Паркинсон! — Милия почувствовала как краска заливает щёки, но улыбка не сходила с её губ.
Девушки неловко, но искренне обнялись. Это был жест, полный невысказанного понимания и уважения, выкованного в общих испытаниях.
— С твоим днём, леди Блэк, — прошептала Пэнси ей на ухо, прежде чем отступить.
Прозвище «леди Блэк» отозвалось в Милии странным эхом — одновременно тяжёлым и гордым. В нём было что-то от её наследия, от того подарка-ножа, что лежал на дне сундука.
Весь оставшийся день её осаждали поздравлениями. Вечером, вернувшись в башню, её встретила «золотая тройка» — Гермиона, Рон и Гарри с самодельным пирогом и подарками (от Гермионы — увесистый том о редких защитных чарах, от Рона — набор «непобедимых» волчков, от Гарри — старый, но точный компас с тёплым «спасибо» за поддержку). Затем поздравил Перси, вручив ей бюрократически безупречный, но полезный органайзер для старосты.
Когда наступила ночь, и в башне воцарилась тишина, в дверь её комнаты постучали. Вернее, не постучали — под дверью просто шуршнуло. Открыв, она увидела на полу свёрнутый клочок пергамента. Никого в длинном коридоре не было.
Развернув записку, она узнала размашистый, энергичный почерк:
«Миледи, план „Украсть именинницу" в действии. Одень что-нибудь тёплое. Жду у арок. Ф.»
Улыбка сама собой озарила её лицо. Быстро переодевшись в удобные джинсы, объёмный свитер и короткую куртку, она бесшумно выскользнула из башни.
Фред уже ждал её, сидя на широком подоконнике у западных арок, откуда открывался вид на бурлящее внизу Чёрное озеро. Увидев её, он широко, по-мальчишески ухмыльнулся.
— Пойдём, — сказал он просто, как о чём-то само собой разумеющемся, спрыгивая на каменный пол.
— Куда? — насторожилась она, но в глазах уже играли искорки.
— Узнаешь, — он загадочно подмигнул, беря её за руку. — Обещаю, без взрывов. Ну... почти.
Они выскользнули из замка через потайную дверцу, известную лишь старостам и, разумеется, близнецам Уизли. Ночь встретила их ледяным, влажным дыханием — типичным ноябрьским воздухом, пахнущим гниющими листьями, сырой землёй и далёким дымком из труб Хогсмида. Над озером клубился густой, молочный туман, поглощая очертания деревьев и делая мир призрачным и безмятежным.
Фред привёл её к старой, покрытой мхом каменной скамье у самой кромки воды. Здесь было тихо. Не гнетуще, а умиротворённо. Шум волн, лениво лижущих камни, был единственным звуком.
— Хотел побыть с тобой наедине, — сказал он, и в его голосе не было привычной озорной нотки, только тёплая, спокойная серьёзность.
Они сели, и Милия сразу же пристроилась спиной к его груди, удобно устроившись в его объятиях. Она закрыла глаза, растворяясь в ощущениях: твёрдая опора его тела за спиной, ровный, глубокий стук его сердца под её щекой, запах дождя, дыма и чего-то неуловимо его — пряного, живого. Он молча играл её кудрями, накручивая пряди на пальцы.
— Мими... — тихо позвал он.
Она промычала в ответ, не открывая глаз, полностью расслабленная.
— Знаешь, за этот месяц, что мы... вместе, — он сделал небольшую паузу, подбирая слова, — я понял, что и вправду без тебя не могу. Твой запах. Эти непослушные кудри. Твой упрямый, бесстрашный характер. Даже твоё молчание, когда ты о чём-то думаешь. Я всё это люблю. Каждую частичку.
Румянец залил её щёки, а в груди расправилось тёплое, сияющее чувство. Она так любила этого парня — его безрассудную преданность, его способность видеть свет даже в самой густой тьме.
— Я люблю тебя, Фредди, — выдохнула она. Слова давались нелегко, она всё ещё училась произносить их вслух, обнажая самое уязвимое. Если его любовь была фейерверком — яркой, громкой, ослепительной, то её была похожа на тлеющий уголь — глубокая, жаркая, тихая, но способная разжечь огромное пламя. Она проявляла её по-своему: осторожно поправляя воротник его рубашки, запоминая, как он любит чай, делясь с ним самыми сокровенными, просто сидя рядом в полной, комфортной тишине, как сейчас.
— Я тебя тоже люблю, Мими, — он наклонился и поцеловал её в лоб, его губы были тёплыми и мягкими.
Они сидели так, и тишина вокруг была не пустой, а наполненной. Потом Фред попросил её сесть ровно.
— У меня есть подарок. Как и обещал, — он достал из кармана маленькую коробочку.
Внутри, на чёрном бархате, лежал изящный серебряный браслет с одним единственным шармом — тонко выполненной лилией.
— Фред... это потрясающе, — прошептала она, рассматривая хрупкое, прекрасное изделие с горящими глазами.
Он взял её запястье, его пальцы были тёплыми и чуть шершавыми. Аккуратно застегнув браслет, он поднёс её руку к губам и оставил на внутренней стороне запястья лёгкий, почти невесомый поцелуй. В ответ она обвила его шею руками и притянула к себе, оставив на его губах короткий, нежный, но полный безмерной нежности поцелуй. Он замер, и в его глазах отразилось такое чистое, безудержное счастье, что её сердце ёкнуло. Ради этих мгновений, ради её сияющих глаз, её смущённой улыбки и румянца на щеках он был готов на всё.
Взяв её за руку, они молча пошли обратно к замку. Он проводил её до самой двери её комнаты. Она, поднявшись на цыпочки, поцеловала его в щёку.
— Это был лучший день рождения в моей жизни, — тихо сказала она, и в её голосе не было ни тени сомнения. — Спасибо тебе, Фредди.
С этими словами она скрылась за дверью. Они оба остались по разные стороны дерева — каждый со своей глупой, непреодолимой улыбкой и сладким, долгим послевкусием счастья, зажжённого среди ноябрьского тумана и теней, снующих вокруг Хогвартса. В этот день, полный испытаний, горького секрета и неожиданной нежности, она чувствовала себя не просто на год старше. Она чувствовала себя... живой. И любимой. А в мире, где за стенами рыскала тень её отца, это было самым ценным подарком из всех возможных.
---
И вот ноябрь почти пролетел, растворившись в серых днях, холодных рассветах и редких лучах бледного солнца. После своего дня рождения Милия смотрела на мир иначе. Он перестал быть для неё просто местом обитания, ареной для выживания и удовлетворения базовых потребностей. Теперь он виделся ей местом, где, вопреки всему, могла существовать любовь. Где находилась справедливость, пусть и хрупкая. Где было возможно счастье — тихое, личное, добытое в бою. И где, самое главное, была свобода — не та, что дарована извне, а та, что выковывается внутри, в сопротивлении тьме и в принятии своего света.
Возможно, это были поспешные выводы. Мир за стенами Хогвартса всё так же содрогался от новостей о сбежавшем узнике, а страх витал в коридорах, как осенний туман. Но ей хотелось верить. И она позволяла себе эту веру. Она носила её, как талисман, вместе с серебряным браслетом на запястье.
За этот ноябрь она успела многое. Римус Люпин, оправившись после очередного тяжёлого полнолуния, пригласил крестницу на вечерний чай. В его кабинете, пахнущем книжной пылью и полынным зельем, они говорили не о защите от тёмных искусств, а о простых вещах. О музыке, которую любила Твила. О том, как Сириус впервые сел на метлу и тут же врезался в статую грифона. Он подарил ей книгу — потрёпанный сборник стихов французских символистов, на титульном листе которого женским, изящным почерком было выведено: «Свету — от тьмы. Т.Н.». Книга её матери. Эти часы пролетели быстро и душевно, оставив после себя чувство прочного, нерушимого родства.
Милия почти привыкла к листу мандрагоры. Он стал частью её быта — постоянный, горький, раздражающий спутник, но уже не вызывающий паники. Она научилась есть, спать и даже смеяться, почти не вспоминая о нём. Пора было переходить к следующему этапу. Она не ожидала, что всё пойдёт так быстро. Ей просто... везло. И это везение пугало своей неестественностью.
Она старалась выполнять негласную просьбу Дамблдора — присматривать за Гарри. Стала чаще ловить его после тренировок, предлагала помощь с домашним заданием по зельеварению (к удивлению обоих, у неё это стало получаться), просто сидела рядом в библиотеке, когда он мрачно пялился в окно. Сначала он был насторожен, но постепенно ледок между ними стал таять. Ей казалось, ему стало чуть легче. Не из-за её слов, а просто от присутствия человека, который не боялся его темноты и не лез с глупыми утешениями.
Свободного времени у неё не было от слова «совсем». С Фредом они виделись в основном на занятиях, в Большом зале или украдкой, в перерывах между её дежурствами и его бесконечными экспериментами в Заброшенном классе. Их связь теперь держалась на красноречивых взглядах через зал, на его руке, нежно лежащей на её плече, когда он проходил мимо, на её улыбке, которую она хранила только для него. Приходя в свою комнату под утро, она чувствовала не изнеможение, а приятную, заслуженную усталость. Усталость человека, который строит свою жизнь. Кирпичик за кирпичиком.
Начало декабря встретило Хогвартс не снегом, а свинцовым, низким небом и непрекращающимся, тоскливым дождём. «То, что нужно», — думала Милия, глядя в окно на залитые водой дворы. Она даже представить не могла, что ждало её впереди. То, что было сейчас — учёба, обязанности, первая любовь, — казалось ей лишь разминкой, детскими играми на пороге чего-то настоящего, огромного и... опасного. Она чувствовала это костями — как приближение грозы.
---
И вот наступила та ночь. Ночь, когда небо над замком разверзлось не просто дождём, а настоящей яростью стихии. Гроза бушевала с такой силой, что казалось, сами древние камни Хогвартса содрогались от раскатов. Молнии, синие и зловещие, разрывали тьму каждые несколько секунд, на мгновение заливая призрачным светом башни и бушующее Чёрное озеро. Дождь хлестал практически горизонтально, гонимый бешеным ветром. Было странно — такое неистовство больше подходило грозовому августу, а не началу декабря. Но для Милии это был знак. Идеальные, пугающие декорации для финального акта первого этапа.
Она стояла на открытом балкончике Астрономической башни, уже давно промокшая насквозь. Вода заливала ей лицо, стекала за воротник, леденя кожу. Но она не чувствовала холода. Всё её существо было сосредоточено на одном. Она встала прямо, подставив лицо ударам стихии, и, преодолевая шум ветра и грома, начала шептать. Не просто слова, а древнее, невероятно сложное заклинание трансфигурации, почерпнутое из старых фолиантов. Оно должно было навсегда изменить природу листа, пропитать его не просто её слюной, а самой её магической сущностью.
Слова лились одно за другим, каждое требовало колоссальной концентрации. Она чувствовала, как магия вытягивается из неё, струится к языку, впитываясь в горькую растительную ткань. Это было мучительно и возвышенно одновременно.
«Преображение всегда начинается с разрушения старой формы. Ты должен позволить стихии пройти сквозь тебя, стать её проводником, чтобы выжечь всё лишнее и оставить только самую суть — ту, что способна принять новую форму».
И в самый кульминационный момент, когда последний слог сорвался с её губ, в небесах прямо над башней ударила ослепительная, оглушительная молния. Казалось, она бьёт в самый шпиль. Мир на секунду погрузился в слепящую белизну и оглушительный треск. Милия дёрнулась от неожиданности, инстинктивно прикрыв лицо рукой.
И тут она поняла — всё. Заклинание завершено. Связь оборвана.
С облегчением, от которого подкосились колени, она, наконец, смогла выплюнуть проклятый лист в заранее приготовленный небольшой хрустальный флакон. Он упал на дно, тёмный, сморщенный, теперь уже не просто часть растения, а магический артефакт, несущий в себе частичку её души.
— Мерлин... — выдохнула она, прислонившись к мокрой стене. — Как же это... прекрасно.
Она молила всех богов, каких знала, просто наслаждаясь ощущением пустоты во рту. Чистоты. Свободы от этого вечного горького комка. Она смеялась, и смех её тонул в рёве грозы — дикий, освобождённый, почти истерический от счастья.
Но эйфория была недолгой. Теперь её ждало следующее, куда более опасное испытание — приготовление зелья. Рецепт был кошмарно сложен, а нескольких ключевых ингредиентов у неё не было. И она прекрасно знала, где их можно достать. Ей предстояло вернуться туда. В кладовую Снейпа. А потом — семь долгих дней непрерывного, точного варения, где каждая секунда, каждая капля имела значение.
---
На следующий день Фред моментально уловил перемену.
— Ты снова говоришь! — воскликнул он за завтраком, его глаза весело сверкали. — И не скрипишь зубами, как суслик, охраняющий клад! Что случилось, простуда прошла?
— Что-то вроде того, — улыбнулась она ему, и в её улыбке была искренняя лёгкость, которой он не видел несколько недель. Ей не нужно было больше подбирать слова, скрывая движение языка. Она снова могла свободно дышать.
Это не могло не радовать его. Но весь оставшийся день Милия была как на иголках. Её взгляд постоянно бегал по сторонам, она вздрагивала от каждого неожиданного звука. Волнение было таким плотным, что, казалось, его можно потрогать. Она не просто боялась — она предчувствовала. Чувствовала, как сгущается воздух, как сама судьба натягивает тетиву. Но что именно летит на этой стреле, она не знала.
Настала ночь. Вооружившись картой, она бесшумно выскользнула из гриффиндорской башни. Маршрут был продуман до мелочей: через гобелен с танцующими троллями, мимо вечно дремлющего монаха-призрака, вниз по малоиспользуемой лестнице в подземелья.
Портреты по пути перешёптывались, призраки проносились сквозь стены, оставляя за собой ледяные шлейфы. Воздух в подземельях был густым, сырым и пахнул консервированной злобой и сушёными жабами. Сердце бешено колотилось. Вот она — дверь в кладовую Снейпа. Она на секунду замерла, прислушиваясь. Тишина. Вытащив карту, она в последний раз проверила окрестности. Метки «Аргус Филч» и «Миссис Норрис» были далеко, в восточном крыле...
И тут её взгляд скользнул вверх, к гриффиндорской башне. Рядом с меткой «Рон Уизли», вплотную к ней, пульсировала другая, крошечная и от этого ещё более зловещая: «Питер Петтигрю».
Лёд пробежал по спине. Питер Петтигрю. Мертвый герой. Человек, от чьей руки, по официальной версии, погибли тринадцать маглов и который был разорван на куски тем же Сириусом Блэком. Его имя здесь, в Хогвартсе, рядом со спальней Рона... Это было невозможно. Нелепо. Страшно.
Она стояла, уставившись на карту, пытаясь осмыслить этот абсурд. Потом резко встряхнула головой. Нет времени. Сначала задача, потом — эта головоломка. Она уже стояла у двери кладовой. Нужно действовать быстро. Она занесла палочку, чтобы произнести тихое взломочное заклинание, которое неделями репетировала в Выручай-комнате.
Внезапно, словно из самой тени, железная хватка перехватила её запястье. Движение было таким быстрым и беззвучным, что она даже не успела вскрикнуть. Карта, которую она держала в другой руке, инстинктивно смялась, и она судорожно сунула её в глубокий карман мантии. Только потом, уже захлёбываясь адреналином, она подняла глаза.
Перед ней, как воплощение её худших кошмаров, стоял Северус Снейп. Его длинные, сальные волосы обрамляли лицо, искажённое холодной, беспросветной яростью. Глаза, чёрные и бездонные, горели таким огнём, что, казалось, сейчас испепелят её на месте. От него исходил запах горьких трав и ледяного гнева.
— Мисс Блэк, — прошипел он, и его голос был тише шелеста крыла летучей мыши, но от этого в сто раз страшнее. Его пальцы впивались в её запястье, как клещи. — Что, позвольте поинтересоваться, было непонятно на моих занятиях? На моих многочисленных и, как я полагал, предельно ясных инструкциях относительно неприкосновенности моего личного хранилища?
Милия пыталась вырвать руку, но его хватка была подобна стали.
— Я... я ничего... — начала она, голос сорвался.
— Не продолжайте, — отрезал он, и его тон стал сладким от яда. — Ваше присутствие здесь, в этот час, у этой двери, с палочкой наготове, является исчерпывающим доказательством ваших намерений. Вы либо невероятно глупы, либо обладаете патологической склонностью к самоуничтожению. Или, что наиболее вероятно, и то, и другое.
Он резко потянул её за собой, оттащив от двери в сторону, в глубокую нишу, скрытую от основного коридора. Здесь было темно, пахло плесенью и пылью.
— Объясняйтесь, — приказал он, наконец отпустив её руку, но не отступая ни на шаг, блокируя собой выход. Его фигура заполняла всё пространство. — И если в вашем объяснении будет хотя бы намёк на ложь, я не стану тратить время на Вердисерум. Я лично отведу вас к директору, и вы проведёте остаток учебного года, отскребая слизь с внутренностей котлов в компании Филча. Если, конечно, вас сразу не исключат.
Милия стояла, прижавшись спиной к холодному камню, дрожа от холода, страха и ярости. Ярости на себя, на свою неудачу, на этого человека, который видел её насквозь. Она сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями. Лгать бесполезно. Но и правду сказать нельзя.
— Мне нужны были... ингредиенты, — выдохнула она, глядя куда-то мимо его плеча.
— Это очевидно, — язвительно бросил Снейп. — Для чего?
— Для... личного проекта.
— Какого «личного проекта»? — он наклонился ближе, и его дыхание, пахнущее горьким кофе, коснулось её лица. — Производства взрывчатых веществ? Изготовления любовного зелья для вашего не в меру активного поклонника? Или, быть может, для чего-то более... амбициозного?
Последнее слово он произнёс с особым ударением. Их взгляды встретились. В его чёрных глазах она увидела не просто гнев. Она увидела понимание. Он знал. Или догадывался. О листе. О её тайных изысканиях.
— Это не для взрывчатки, — тихо сказала она, отводя глаза. — И не для любовного зелья.
— Тогда для чего? — его голос потерял часть язвительности, в нём появилась жёсткая, неумолимая настойчивость. — Говорите. Или я начинаю строить догадки. А мои догадки, поверьте, приведут нас прямиком в кабинет директора с обвинениями в попытке изготовления нелегальных, опасных для жизни субстанций. Азкабан, мисс Блэк, не делает скидку на возраст. Или на милую внешность.
Угроза висела в воздухе, плотная и реальная. Милия почувствовала, как подкатывает тошнота. Она не могла выдать свою тайну. Но и не могла позволить, чтобы всё рухнуло из-за ареста.
— Я не могу сказать, — прошептала она, и её голос задрожал уже не от страха, а от отчаяния. — Это... личное. Это для меня. Чтобы... чтобы больше никогда не быть слабой. Чтобы защитить себя.
Снейп замер. Он долго смотрел на неё, его лицо оставалось непроницаемой маской, но в глазах что-то промелькнуло — словно отголосок чужой, давней боли.
— Глупость, — наконец выдохнул он, но в его тоне уже не было прежней ярости. Была усталость. Глубокая, всепоглощающая усталость знающего человека. — Вы пытаетесь играть с огнём, о свойствах которого не имеете ни малейшего понятия. Вы читали древние фолианты, выучили слова, но не понимаете цены. Цена ошибки — не испорченное зелье. Цена ошибки — это необратимое искажение вашей собственной сути. Это безумие. Или смерть.
— Я знаю риски, — твёрдо сказала она, поднимая на него взгляд. В её глазах вспыхнул тот самый огонь Блэков — упрямый, бесстрашный, готовый сжечь самого себя ради цели. — Я их изучила. И я готова их принять.
— Готовы? — он фыркнул, полный презрения. — Вы — ребёнок, изуродованный чужим безумием, едва научившийся снова ходить. И вы говорите мне о «готовности»?
Его слова жгли, как раскалённое железо. Но она не отступила.
— Да. Именно потому, что я это пережила. Я не хочу снова оказаться в клетке. Ни в чужой, ни в своей собственной. Если для этого нужно рискнуть — я рискну.
Наступила долгая, тяжёлая пауза. Снейп смотрел на неё, и казалось, он взвешивает её не на весах ученика и профессора, а на каких-то иных, древних весах, измеряющих силу духа и тяжесть судьбы.
— Какие ингредиенты? — внезапно, резко спросил он.
Милия замерла. Это была ловушка?
— Я...
— Назовите, — прозвучало как приказ, не терпящий возражений.
Она, запинаясь, перечислила три недостающих компонента. Два из них были редкими, но не уникальными. Третий — порошок лунного камня, активированный в новолуние — был тем самым, что пропал из его кладовой.
Снейп слушал, не двигаясь. Когда она закончила, он медленно кивнул, будто что-то подтвердив для себя.
— Идиотский, смертельно опасный и совершенно непредсказуемый рецепт, — констатировал он. — Выбрали самый извилистый путь к самоубийству. Поздравляю.
Потом он сделал нечто невероятное. Резким движением он повернулся, подошёл к двери кладовой, произнёс беззвучное заклинание, и дверь отворилась. Он скрылся внутри на несколько мгновений и вышел, держа в руках небольшой, плотно завёрнутый пакет из чёрного вощёного пергамента.
— Вот, — он бросил пакет к её ногам. Она осторожно подняла его. Внутри было ровно то, что она назвала. Включая порошок лунного камня.
Она смотрела на него, не в силах понять.
— Профессор, я...
— Молчите, — оборвал он её, и в его глазах снова вспыхнул привычный, ледяной огонь. — Если вы намерены совершить акт беспрецедентной глупости, вы по крайней мере сделаете это с правильными компонентами. Потому что если вы отравитесь или взорвётесь из-за некачественного сырья, это ляжет пятном на мою репутацию как лучшего зельевара в этой стране. И я такого не потерплю.
Он шагнул вперёд, снова нависая над ней.
— Вы будете варить это... нечто... под моим наблюдением. В нерабочее время. В том помещении, которое я укажу. Каждый ваш шаг, каждая капля будет контролироваться. Если вы отклонитесь от рецепта на миллиметр, если проявите хоть каплю той идиотской бравады, которую демонстрируете сейчас, — я прекращу этот фарс немедленно и лично сдам вас в Министерство. Понятно?
Милия могла только кивнуть, слишком ошеломлённая, чтобы говорить. Он помогал ей. Нет, не помогал. Он вмешивался. Контролировал. Но... он давал шанс.
— Завтра, после ужина, — прошипел он. — Западное крыло, комната 713. Не опаздывайте. И если я замечу, что вы проболтались об этом кому бы то ни было, особенно вашим... друзьям, — он произнёс это слово с таким презрением, будто это было ругательство, — всё соглашение аннулируется. Теперь исчезайте. И чтобы я больше никогда не ловил вас в подземельях после отбоя.
Он развернулся и растворился в темноте коридора так же бесшумно, как и появился, оставив её одну в холодной нише с пакетом ингредиентов в дрожащих руках и с бурей противоречивых чувств в душе. Страх смешивался с ликованием. Унижение — с благодарностью. Она получила то, за чем пришла. Но ценой стала её независимость. Теперь за её самой сокровенной тайной будет наблюдать самый проницательный и беспощадный глаз в Хогвартсе.
И ещё одно, более страшное знание, жгло её изнутри: метка «Питер Петтигрю» на карте. Тайна, которая теперь ждала своего часа, пока она будет занята игрой с огнём под присмотром мастера теней.
И вот новая глава!!!!Следующую я хочу сделать более новогодний,в преддверие этого прекрасного праздника.
И так что у нас по главе:Милия ведет сложную игру,получается ли у нее стать анимагом?И если да-то какая форма?
Продолжают развиваться отношения Милии и Фреда. И появилась ещё одна таинственная метка на карте,как Милия будет решать этот вопрос?
Спасибо всем за поддержку и теплые слова. Мне безмерно приятно❤️
Все новости,зарисовки и не только в моем тгк: Miiil_weasl.