Déjà vu

Дилан сидел на диване Йена. Он уже который раз дотрагивался до внутренней части бедра брюнета. Поцелуй длился около тридцати минут. Галлагер усердно выводил влажные кольца вокруг языка ОБрайана, дотрагиваясь смелыми ладонями до сетки ребер на груди. Сочные засосы блистали на беззащитной шее. Жестко. Мягко. Страстно. Нежно. Грубо. Любимо. Блекло. Ярко. Сладко. Горько... горько...

Ты был таким, Томас. В тебе была горькость, как в бельгийском шоколаде. Матовость, гладкость и никакого лоска. М-м-м... Спасибо, дорогой мой. Просто замечательный аромат воспоминаний разлился по комнате серебряного дождя. Чувствуешь?

-Хочешь заняться любовью?- вопрос рыжего парня напротив явно пугал мальчишку. Сердце бешено колотилось. Кровь пульсировала в висках. Вены надулись, пальцы покалывало, а плечи нездорово подрагивали. Блеклые ресницы долговязого Галлагера болезненно хлопали. Брюнет отвечает на все вопросы неуверенным кивком и передергивает член юноши через плотную ткань джинс. Оттягивает нижнюю губу своими зубами. Робко, слегка по-детски. Через форточку просачивается знакомый запах сигарет с ментолом, которые двенадцатилетний сосед Йена ворует у своей мамы.

Ты любил курить мятные сигареты, помнишь, Томми? Я смеялся, считая их бабскими, но закуривал вместе с тобой, сидя на краю крыши, с которой уже давно начала сползать черепица. Ты любил целовать мою кожу - грубо, оставляя красные пятна. Я едва ощутимо провожу ладонью по своей шее и вздыхаю - шумно, громко, чувствуя, как вместе с остатками воздуха из легких стекают остатки моей души.

Дилан слышит звенящий звук пряжки ремня своих штанов. Они комом слетают с раскрасневшегося парня вместе с нижнем бельем. Мягкий диван окутывает в полудрему, но сидячий на коленях перед мальчиком Йен безвозвратно возбуждает его. Он дотрагивается до уздечки. Сочно. Влажно. Проводит языком вверх, причмокивая кожу головки. Дил откидывается назад и прикрывает набухшие веки, боковым зрением наблюдая такт отсасывания макушки цвета сочного апельсина.

Ты любил подолгу смотреть в окно и рисовать звезды на стеклах, покрывшихся испариной. Ты спал, свесив голову с кровати и, ловя порхающих над головой бабочек, пока сны прокладывают тебе бесконечную дорогу из шкурок апельсинов. Ты любил чистить их перед сном, запивая все прогоркшим зеленом чаем. Ты обнимал меня так же крепко, как застаивалась заварка в твоем чае, Томми. Четыре часа.

Рука Йена поднимается вверх. Задерживается на бедрах, крепко обхватывая выпирающие кости большими пальцами, оставляя ненужные покраснения и синяки. Из-за них тело Дилана, усыпанное родинками, казалось замученным и грязным.

Грязный. Тебя, Томас Сангстер, все считали грязным. Очаровательным, сексуальным, вежливым, бездушным и... Грязным. Эдакий Дориан Грей в современном мире. Но я то знал, что это не так... Я знал. Я все знал.

-Повернешься?- над брюнетом нависло лицо юноши.
Вопрос скатывался в воздухе влажными каплями пота, дотрагиваясь до поверхности кожи мальчика. Тяжелый выдох. Вдох. Робкие покачивания головой, под немой укор рыжего парня. Все это казалось бесполезным, запредельным и мгновенно тающим, будто стоишь перед лицом смерти...

Иногда ты говорил, как человек перед лицом смерти, который вызывает раскаяние,. Как несчастный человек, чья жизнь заключается в череде несчастных обязанностей и разрывающих сердце расставаний. В трактирах, где мы с тобой напивались, ты со слезами на глазах смотрел на людей, которые окружали нас. На эту толпу убогих. Ты помогал пьяницам на затворах города. Ты жалел их, как мать жалеющая собственных детей. Ты двигался с грациозностью маленькой девочки. Казалось, что ты знаешь обо всем. О политике, об искусстве, о медицине. Томми, помнишь, ты был рядом со мной... ты был рядом.

Долгий нещадный вход. Сразу, без пальцев. Первый. Второй. Третий. Толчок, на который из Дилана вырывается наружу острый хрип. Всхлип. Слезы. Лопающийся звук внизу живота разливается сонной агонией. Поцелуй по просьбе, который смакуется брюнетом еще долго. Мальчик разворачивается и смотрит на размытое из-за слизистой лицо Йена. На потного, рыжего, усердного и хрипловатого. На рот, подбородок, волосы, брови, уши, зубы, шею, ключицы, глаза.  Глаза, что первыми украли его беззаботную юность. Жаль, что нашелся Том, который смог найти и перепрятать ее подальше. Во тьму.

Твои глаза были так же прекрасны. Они были не просто карими, ведь стоило только пролить на них солнечный свет - и в них сразу же блестело золото, а когда солнце начинало заходить за горизонт, и мир был охвачен пламенем, - в них мелькала тень честного безрассудного храбреца, и клянусь, если бы ты, Том, заговорил со мной в тот момент, - я вероятно не понял бы ни единого слова. 

Но не только внешность приковывала Дилана. Повадки, характеристика, тембр, чистота движений. Все это завораживало мальчика. Возможно, он просто перепил. Да он пришел, выпил хорошо разбавленную кофе водку и решил, что может наконец-то порадовать Йена своим телом. Насытить и его, и, возможно, себя. Жаль, что он так сильно ошибался. 

"Так значит, вы встретились во вшивом клубе, а теперь он - все, что ты видишь?"
Помню, как кто-то попросил меня описать дом, и я начал говорить о цвете твоих волос, о звуке твоего голоса, о вкусе твоих губ, о том, как ощущается твоя кожа, пока не осознал, что они ожидали услышать про место.
Я любил каждую минуту, проведенную вместе с тобой. Думал, мы всегда будем вместе. Ведь, знаешь, Томми, ты - тот единственный, кто не давал мне умереть. Ты - тот единственный, кто заставлял меня расцветать.

Теплые ладони удерживают парня за плечи. Еще пара мгновений, пара движений, толчков, рывков, пробуждений, махов, содроганий и... Бах! Курьез разливается приятными ожогами по всему телу. Пальцы рук сладостно покалывает, словно при остром морозе, а ноги содрогаются в экстазе, как в ослепительном сне. Но...

Но будь осторожен, ты не в Стране Чудес. Никто тебя за руку не возьмет. Им не за что тебя любить. Но, ты -  счастливец. В своем неведении и пустоте найди, где прячется любовь. Возьми ее. И поделись. И потеряй. Умей сходиться, чтобы не умереть, не зная цвета.   

Сперма пролилась на живот мальчишки. Громкий крик, вопль, истошные мольбы о продолжении и вот, сам Дилан кончил. Два разных семени смешались в одну вязкую белую липкую жидкость, словно обряд посвящения, при котором соединяют окровавленные ладошки. Теперь они официальная пара? Теперь они действительно вместе? Теперь Йен точно любит Дилана? А Дилан готов принять его любовь и полюбить в ответ?

Йен любил меня. И правда в том, что однажды я тоже любил его. Это знание прожирало меня изнутри. Йен был нужен мне так же сильно, как и я ему. Некоторые вещи, если ты полюбил их однажды навсегда становятся твоими. А если пытаешься их отпустить, то они, сделав круг, снова возвращаются к тебе. Они становятся частью тебя. Или убивают тебя. Правда в том, что Дилан готов принять его любовь, но полюбить в ответ...

-Будешь сигарету?- опять нервозные кивки, мешающие сосредоточиться, безвкусные оправдания, что он курит нечасто и трагичное падение с Олимпа, в виде драмы состоящей из любовного треугольника. Просто, Дилан знал, что все делает правильно. В его голове уже давно сложилась логическая цепочка "Люби того, кто любит тебя", а иначе никак. Одиночество. Так что, забудьте про чувства.

Но если нашелся человек, способный пробудить мою гордость и в любой момент усыпить её; вызвать неприязнь и так же, лёгким знаком, движением, словом, избавиться от неё? Если нашелся человек, способный не столько дотронуться до моей души, сколько повлиять на сильные, быстрые течения моих чувств? Если нашелся человек, который может изменить ход течения не только может эмоций, но и мыслей, а может даже и целой жизни, то стоит ли противостоять чувствам, которые он вызывает? Стоит ли противостоять присутствию этого человека? Может, весь секрет искоренения неприязни между двумя людьми - поддаться этой антипатии и позволить решать чувствам, а не разуму? Все постоянно ведут споры, что-то выясняют, взвешивают, сетуя на то, что поступать надо исключительно так, как велит разум. Но если поступить по велению сердца, пусть даже оно сердящееся, то будет ли это ошибкой?.. То будет ли ошибкой сам Томас?

-Мне... мне нужно идти. Пока,- начал натягивать на себя джинсы ОБрайан.
-Куда? Куда ты? Я планировал, что ты останешься. 
-Извини, Йен, но я то ничего не планировал. Я... я... мне нужно идти. Меня мама ждет.
-Ну, ладно, хорошо. Было классно. Хочешь увидеться завтра? Я мог бы сводить тебя в ближайшую пиццерию.
-Да. То есть... нет. Не знаю. У меня завтра первый рабочий день в кафе, так что... я позвоню тебе,- парень сам не понимал, почему его колени так сильно тряслись, а щеки становились пунцовыми. Но то, что ему не комфортно, он понял еще тогда, когда только зашел в эту дверь.

Ну, а если мы пойдем завтра в пиццерию с Йеном, то будем ли мы похожи на те несчастные пары, которые всегда хочется пожалеть? Ужинающие мертвецы. Я не хочу, чтобы и про нас кто-нибудь так подумал.

Томми, а помнишь, как мы почти были? Поселяя в груди болезни, завывал искалеченный ветер, небо лилось прямиком в нас, желание что-то оставить после себя было бо́льшим, чем всё тут. Помнишь? Скажи, помнишь ли ты, как наш хмурый и босой Бог раскачивался на люстре, пытаясь понять зачем он сюда пришёл, а мы не обращая на него внимания праздновали, поднимали вверх бокалы с по́том, уже предвкушая то, что ещё не воплотили в жизнь, а в воздухе мерцали ненаписанные стихи и у икон, висящих на стенах, были выжжены лица. Помнишь? Помнишь, как зубы крошились во рту хрустели и ломались, и ты жевал всю эту кашу с отстранённой улыбкой, не чувствуя боли, ведь, была вероятность того, что мы перестанем целоваться? Помнишь, как мы пили целебные звуки друг друга, жадно набирая их в ладони? Как нечаянно сломали и тут же незаметно собрали обратно механизм солнца, не вернув на место одну деталь? Знаешь, она до сих пор почётно пылится на моей книжной полке. Помнишь? Помнишь? Помнишь? Помнишь? Помнишь? Помнишь?..

Дилан чмокнул Галлагера в щеку и закрыл дверь. Куртку он натягивал на ходу, потому что не хотел оставаться еще и минуты в доме Йена. Будто у него была какая-то аллергическая реакция на это место. Он не знал, чего именно ему не хватало там. Возможно, простой нежности. Да, нежного, ласкового, молящего и необъятного:

21:37
Кому: Томас (учитель французского):
"Я скучаю" 

И Дилан вспомнил. Он все вспомнил.  
"Я вспомнил, что был готов умереть, Томми, так я был счастлив."

я даже в темноте искрился,
и ты сидел в темноте со мной.
при свечах.
и мне казалось, что я родился
лишь для того, чтоб твоя голова лежала на моих
плечах.