Хорошим девочкам не везет в любви

– Ты пиздец ублюдок, Ран, – говорит Риндо брату с нескрываемой теплотой в голосе. – Напугал меня до смерти.

Старший усмехается.

– Так и знал, что ты будешь слезы лить.

– Нахуй иди, а, – Риндо зло фыркает. – Ничего я не лил.

После обмена новостями братья несколько минут молчат, думая каждый о своем.

Ран с гордостью смотрит на младшего – совсем взрослый; Ран с содроганием понимает, каково ему пришлось – он сам в последние секунды перед тем, как отключиться, думал только о том, как брат перенесет его смерть.

– Спасибо. Что взял вину на себя. Зачем ты, кстати, это сделал? – интересуется Ран, одновременно желая дать младшему подзатыльник и расплыться в улыбке – решение Риндо заслуживает уважения.

Риндо выгибает бровь, снисходительно глядя на лежащего и непривычно слабого Рана.

– Потому что я посчитал это правильным. Как бы ты не отрицал очевидное... Она уже с нами.

Мы – семья, – не раскрывая рта, говорит Риндо.

– Как она? После всего, – Ран хмурит тонкие брови. Младший рассказал в общих чертах, что произошло – и все стало только хуже.

Он чувствует признательность – и вину. Если бы не его просчет, ничего бы этого не было. Ран самонадеянно думал, что все предусмотрел, ко всему подготовился.

Но, как выяснилось, нельзя быть полностью готовым к проделкам судьбы.

Поступок Харуми вызывает у него гадкое чувство стыда. Он хотел, чтобы она открыла глаза и посмотрела на мир – но не так.

Не такой ценой.

Ран все еще помнит собственные ощущения после смерти Кьёгоку. Тяжкий груз и непрерывное пережевывание одних и тех же мыслей. Желание снять с себя кожу. Панический страх увидеть на лице Риндо отвращение.

– Она справится, – младший говорит без тени сомнения. – И, кстати, она ждет в коридоре.

Ран облизывает пересохшие губы. Последнее было лишним – он и так знает, что Харуми здесь. Чувствует это всем телом.

– Я пересекся с Мивой. Она нашла занятную информацию, – Риндо резко меняет тему. – И она согласна работать с Майки. Юруи войдет в «Свастику Канто» как представитель Роппонги.

Ран недоуменно прищуривается.

– К чему ты ведешь?

– Хватит, – брат говорит с напряжением в голосе. – Нам пора отстраниться от дел.

– Роппонги стоит того, чтобы...

– А твоя жизнь? – Риндо его перебивает, зло сжимая кулаки. – Твоей жизни он тоже стоит? Я понимаю, что Роппонги – наследие отца. Я понимаю, что он значит. Но готов потерять его, чтобы не потерять тебя.

– Риндо, – Ран вздыхает. Младший слишком драматизирует – ему нужно время, чтобы остыть и осмыслить все, что случилось. – Всякое бывает. Я же жив.

– Если бы не твой соулмейт, ты бы умер, – едва слова срываются с губ, Риндо ощущает горечь во рту. – Хватит, Ран. Я не хочу рисковать тобой. Ты не хочешь рисковать ей. Это верное решение.

– Я знаю.

Старший устало выдыхает, отводя взгляд. Риндо, конечно, прав. Риндо говорит разумные вещи. Правильные.

Почему же Ран чувствует, что предает самого себя?

– Мы вернемся к этому разговору, – обещает Риндо. – В любом случае, начало уже положено. Многое изменится к тому моменту, как тебя выпишут.

– Когда, кстати, меня выпишут? – недовольно интересуется Ран.

– Когда поумнеешь, – сообщает Риндо, вставая. У двери замирает, сухо спрашивая: – Я позову ее или ты собираешься вести себя как дебил?

Пальцы нервно комкают простынь.

– Позови, – соглашается Ран. В последнюю секунду жалеет о сказанном – он одновременно и хочет, и боится ее увидеть.

Какой она будет? Таящей обиду? Холодно-отстраненной? Разгневанной?

Может, разбитой? По его вине.

Все становится неважным и бессмысленным, когда Харуми заходит. Ее лицо светится от радости – она на мгновение замирает на пороге, затем мягко и нежно улыбается.

Это сравнимо с тем, как замерзшие руки погружаются в теплоту шерстяного пледа. Как падают в постель после долгого и насыщенного дня, расслабленно вздыхая. Как идут босыми ногами по нагретому солнцем песку пляжа летним вечером. Как скатываются с горки, слушая ветер в ушах.

Как...

Это ни с чем не сравнимо.

Харуми усаживается на стул возле его койки, складывая руки на разбитых коленях. Царапины уже подсохли, покрылись струпом – но все равно смотрится больно; Ран в сотый раз думает, что это все – его вина, и жалеет, что не может сейчас прикоснуться к ранкам.

– Как себя чувствуешь? – она с напряжением вглядывается в его бледное лицо. Сама выглядит не лучше – измотанная, с потрескавшимися губами, под глазами залегли тени от усталости.

И он, в общем-то, тоже еще не оправился – кожу под повязкой неприятно печет и жжет, в боку пульсирует тупая, приглушенная обезболивающим, боль; но в эти секунды Ран счастлив.

Он сдерживает глупую, несвойственную ему улыбку, глядя на Харуми из-под полуприкрытых век.

– Я в порядке. Благодаря тебе.

– Врачи тоже постарались, – отделывается она шуткой и умолкает, покусывая губы от неловкости. – Ран, я... Хотела сказать...

– Сначала я, – он прерывает ее на полуслове. – Послушай внимательно, тыковка.

Ран разглядывает ее взволнованное лицо – как обычно, ее глаза широко раскрываются от удивления, и она пытается скрыть эмоции, пальцами комкая края юбки; все мелочи, такие знакомые, вскрывают запечатанные коробки с воспоминаниями в его памяти.

Он ненавидит себя за это, но понимает, что должен сказать.

Сейчас – или никогда, – думает Ран. В другой раз смелости у него не хватит. Пока у него еще есть силы поступить благородно, поступить правильно... Пусть и в ущерб себе.

Он произносит, мечтая откусить себе язык:

– Твоя мама была права. Нам не следует быть вместе, Харуми.

Впервые обращается к ней по имени.

Она вздрагивает, пытаясь осмыслить сказанное.

То есть?..

– Из-за меня ты многое перенесла. Я вовлек тебя в неприятности.

Внутри все бунтует, заходясь в припадке отчаяния; он игнорирует навязчивое «будь со мной, я тебя разыграл».

– Давай смотреть правде в глаза – я сделал твою жизнь хуже, а должно быть наоборот.

Ран отгоняет назойливое «не отпущу», застрявшее в мозгу, как пуля в мясе, выталкивает из себя единственно верное:

– Я сделаю тебя несчастной. Рядом со мной ты будешь в опасности.

Я не хочу этого, – не говорит он, боясь показаться излишне слабым.

– Только поэтому? – перебивает она его. – Ты хочешь разойтись только по этой причине? Или... Дело в том, что я подвергла жизнь Риндо опасности?

– Только поэтому, – признается Ран, которому младший битые полчаса объяснял, насколько тупо отталкивать от себя любимого человека из-за того, что могло случиться, но не случилось.

Харуми глубоко вздыхает – как будто сейчас расплачется. Точно, ее губы подрагивают – Ран мысленно готовит себя к тому, что его сердце зайдется в неровном ритме при виде ее слез; но она вдруг выпаливает гневное-громкое:

– Ты совсем обалдел, Хайтани Ран!

Что? – он недоуменно моргает.

– А как же твое «я тебя никуда не отпущу»? – Харуми прикрывает рукой глаза в раздражении. – То есть, раньше тебя мой комфорт не особо беспокоил?

– Раньше твои колени были целыми, а руки – чистыми.

Она зло прищуривается.

– Ты придурок. Знаешь?

– Риндо мне каждый день это говорит.

– А еще я люблю тебя, – она игнорирует его ответ про брата. – Я не для того шла к тебе просить прощения, а потом три дня находилась на грани жизни и смерти, чтобы потом ты мог вот так вот просто со мной распрощаться! Что за нелепое благородство? Не ты ли самый законченный эгоист во вселенной?

Да. Я, – машинально соглашается он, а потом до него доходит. – Она сказала... Что она только что сказала?

– Это была единоразовая акция, – у Рана от ее «люблю» в груди становится горячо, и он думает: да ну, блять, к черту все это, кого он из себя пытается строить?

Благородство никогда не было его сильной стороной, в отличие от эгоизма.

– Забудь, что я произнес. Иди сюда, тыковка.

Иди сюда, и я отдам тебе всю свою любовь, – Харуми неловко утыкается лицом в его шею, пока он обнимает ее, насколько есть силы в ослабевших руках.

– Ран, – она обхватывает ладонями его лицо и долго-долго смотрит в глаза. – Я так испугалась за тебя. И все поняла тогда. Что у меня не получается без тебя жить. Точнее, получается, но из рук вон плохо. И...

Она запинается, неуверенно шепча:

– Я знаю, ты не умеешь такое говорить... Но чувствую это – ты тоже меня любишь.

Ран указывает рукой на собственный перебинтованный бок, раздвигая губы в лукавой улыбке, и отвечает:

– Больше жизни, тыковка.

Мы с тобой – столкновение двух миров.

Мы – столкновение двух планет; взорвавшись, сбросили материю с низкой плотностью, чтобы сформировать новое, прочное, незыблемое, вечное.

Вселенная распорядилась, чтобы мы с тобой встретились; когда это произошло, мы решили не расставаться никогда.