Хорошим девочкам не везет в любви

Свидание. У нее. Вечером.

– Ты, блять, издеваешься?

Ран смотрит на Харуми Ваду, застывшую перед ним, пребывающую в ужасе, но еще не сломленную. Ему плевать, что они стоят посреди улицы – случайным прохожим приходится огибать их, недовольно цокая, пряча в опущенных уголках губ желчные замечания.

Харуми Вада достает ему до плеч, у нее густые рыжие волосы с нелепой заколкой, и серые глаза, похожие на небо в пасмурный осенний день. Это первое, о чем думает Ран, когда видит ее на той заброшенной свалке – а потом словно обухом по голове ударяет: твоя, твоя, твоя.

Твой соулмейт.

Это вызывает в нем панику. Бьет сильнее, чем удар Сауса в грудную клетку, когда в исправительной колонии Ран подставляется вместо Риндо.

Он ненавидит соулмейтов, их поганую связь и все, что с ними связано.

Он собирается бросить ее там, на свалке, с похотливыми ублюдками, и сделать вид, что ничего не было.

Он не знает, почему его тело не слушается. Почему у него вырывается это насмешливое «тыковка» - из его уст это кажется почти комплиментом, потому что Ран Хайтани ничего, кроме ругательств и крови из своего рта не выплевывает.

Он не знает, почему не может отвести глаз от ее коленок, когда она сидит на их, мать твою, с Риндо диване, и испуганно комкает края своей юбки.

Харуми Вада – типичный пример того, какой не может быть его девушка. У нее идеально выглаженная рубашка, безупречный маникюр и бледно-алые губы, не тронутые помадой. В сумке – тетради, наверняка разложенные по цветам, аккуратно подписанные, с вклеенными розовыми стикерами. В табеле – высший балл по успеваемости, спина всегда ровная; на теле ни единой уродливой отметины.

Ран Хайтани понимает, что им не по пути.

Харуми Вада с ее светло-рыжими локонами, собранными в строгий пучок, серыми глазами, бледной кожей, чуть тронутой веснушками, и округлыми коленками – из другого мира.

Он видит в ее глазах страх, потом – омерзение.

Это позволяет держать себя в тонусе, не расслабляться, не пялиться на нее, как на восьмое чудо света, невесть как оказавшееся в его квартире. Примерная девочка слышала о них еще до встречи – ее ресницы трепещут от ужаса, когда он подходит к ней близко-близко, так, что еще сантиметр – и их губы встретятся.

От нее пахнет чем-то цветочно-миндальным; Ран вспоминает, что миндалем пахнет цианид, и крышу начисто сносит от злобы на дурацкую госпожу-Вселенную. Почему, блять, он встречает Харуми Ваду в тот день на заброшенной свалке? Сотни людей умирают, не найдя своего соулмейта – Ран до сего момента искренне верит, что станет одним из этих счастливчиков.

Ему на хрен не нужна никакая предназначенная.

В глазах Харуми Вады он читает надпись «убийца» огромным шрифтом, и желание съебаться на другой край планеты подальше от него.

Ран считает, что это правильно.

Он уверен, что эта встреча – последняя.

Он просит Риндо проводить ее, чтобы их ничего не связывало.

Той же ночью они после собрания пиздят каких-то малолеток в Роппонги, возомнивших себя крутыми – в момент, когда Рану прилетает под дых, перед глазами почему-то мелькает ее лицо, удивленно распахнутые глаза цвета хмурого неба, и россыпь веснушек на маленьком носу с вздернутым кончиком.

В свой ответный удар он вкладывает столько силы, что мелкий уебок отлетает в другой конец подворотни, а руку непривычно сводит. Ловит задумчивый взгляд брата, кивает – все в порядке, а сам понимает: нихуя. Все пошло по пизде.

И виновата в этом Харуми Вада, черт бы ее побрал.

Уже дома, обрабатывая ссадину Риндо между лопаток, Ран снова чувствует на себе изучающий взор младшего брата, и говорит:

– Она ничего не меняет. Все остается как раньше. Ты, я и Роппонги. Больше мне ни хрена не надо.

Он знает – брату важно это услышать.

Риндо недовольно цыкает, когда проспиртованная ватка касается раны, дергает плечами и замечает:

– Но она никуда не денется. С каждым днем связь будет все крепче, ты сам в курсе. Скоро вам придется проводить больше времени вместе.

– Перетерплю, - коротко отвечает Ран и выбрасывает ватный диск в унитаз.

– А если нет? – успевает задать вопрос Риндо, глядя, как спешно брат покидает ванную.

– Никаких «если».

На кухне Ран прислоняется лбом к прохладному оконному стеклу, наблюдая за неспящим Роппонги. Где-то там, через пять-шесть улиц, стоит их старый дом с еще, может быть, целыми качелями во дворе и забросанной окурками песочницей.

И, может быть, местный сброд, пропивший души лет двадцать назад, еще помнят их с Риндо маленькими. Мать отправляла их гулять на улицу, где они шлялись без дела, пока она трахалась с очередным клиентом за дозу чего-то покрепче экстази.

Ран криво усмехается.

Надо отметить, что она не всегда была такой. Их с Риндо родители не были соулмейтами. Отец тогда правил в Роппонги, а мать была первой красавицей; неудивительно, что они не смогли пройти мимо друг друга. Вот почему их шаткий союз продлился чуть более шести лет – Риндо исполнилось четыре, когда отец нашел свою предназначенную.

В тот день их уютный маленький мир рухнул, рассыпавшись осколками.

Мать рыдала сутками напролет, забывая о том, что в квартире, помимо ее горя, еще два испуганных мальчика.

Риндо капризничал, постоянно просил есть, плакал и ночью цеплялся за Рана всеми конечностями.

Отец в первые месяцы иногда заходил – по понедельникам и пятницам, но со временем визиты стали все более редкими, пока не прекратились совсем.

Когда Рану исполнилось девять, мать вернулась с работы раньше обычного, с бледным лицом, искусанными в кровь губами и сказала:

– Отец умер. Зарезали в драке.

Села на стул и заплакала.

Через месяц в их квартире объявился заместитель нового лидера Роппонги. Здоровенный мужик с татуировками, выбритыми висками и вонючей сигарой в зубах. Он принес пакет продуктов, а вместе с ним кое-что для «прелестной Минору-сан», завернутое в бумажный шелестящий пакетик.

Мама расцвела. Стала чаще улыбаться и прятала дрожащие руки. Сначала Ран искренне радовался тому, что она пришла в норму. Риндо не отлипал от матери, а та только смеялась, трепала его по волосам и просила «быть потише».

Быть потише – это, блять, ее вечная просьба. Потише, Риндо, мама думает; потише, Ран, у меня болит голова...

Они научились ходить по квартире бесшумно, как призраки. Тогда-то Ран случайно и увидел, как мать принимает наркотики, заглянув в ее комнату. Тело парализовало от ужаса; в силу возраста он еще не понимал, что это – конец.

Ран умолял ее бросить. Она просила «быть тише», «заткнуться», «не забивать ей голову глупостями». Но Ран не хотел затыкаться, и в итоге мать бросила их: через полгода стала водить домой клиентов, чтобы заработать на дозу. Заместитель противно ухмылялся, выдыхая дым при встрече Рану в лицо, и ласково называл их «щенками шлюхи» или «дьявольскими отродьями».

В пятнадцать Ран избил его так, что повредил себе руку, пока Риндо держал орущего проклятия заместителя. В планах убийство не значилось – но эта сука, видимо, решила, что Хайтани мало досталось, и сдох в скорой по пути в больницу.

Жалел ли Ран когда-нибудь, что стал причиной его смерти? Нет. Будь его воля, он бы все повторил. За исключением одного – Риндо оставил бы дома.

Он украл у брата детство, протащил через ад в исправительной школе, вместо школы и игры в мяч с местными ребятами заставлял изучать борьбу. Терпеливо выслушивал все обиды и претензии, защищал, обучал, наставлял – обещал ему лучшую жизнь.

Дороже Риндо у Рана никого не было. И давным-давно, когда испуганный криками матери маленький Риндо прижимался к нему, путаясь в одеяле, и сбивчиво спрашивал:

– Когда ты найдешь соулмейта, то тоже уйдешь? Тоже?

Ран клялся ему, что никогда его не бросит. Никогда.

А потом появилась эта Харуми Вада с веснушками, коленками и аккуратными тетрадками. И Ран не мог перестать думать о ней, поэтому на третий день после их встречи приперся к ней в школу – зуд под кожей стал невыносимым, все тело ломило, настолько было болезненным желание коснуться ее, почувствовать сладкий цветочно-миндальный запах.

Он уже был на грани. День выдался паршивым. Юруи с дружками удачно подвернулись под руку. Выбесили его до трясучки – Ран не мог вспомнить, когда в последний раз бил кого-то без перчаток.

Он слышал почти весь их диалог. Харуми Вада держалась стойко. Отстранённо-холодно, как и подобает примерной девочке.

Ран понимал, почему Юруи с дружками было весело. Харуми Вада не из их мира. Она делит мир на черное и белое, одобряет действия полиции и осуждает малолетних бандитов; презрительно вздергивает свой носик, когда видит чумазых детей, шныряющих в толпе в поисках лакомой добычи в виде кошелька или сотового.

О том, что этим детям жрать нечего, а в приюте творится такое, что лучше повеситься, Харуми Вада не думает.

И Ран хочет ненавидеть ее за это, но когда она стоит напротив него, расправив дрожащие плечи – у него ничего не получается.

Он проигрывает, когда она говорит о свидании.

Проигрывает, когда называет ее «тыковка».

Проигрывает, когда останавливает свой кулак за считаные сантиметры до ее лица, а внутри все скручивается от ужаса при осознании – он мог ее ударить.

Харуми Вада ведет со счетом 3:0, и при этом особо не старается. Рану хочется спросить, как же зовут того «счастливчика», с которым она идет на свидание, но он сдерживается, и вместо этого цедит:

– Да мне поебать. Шевелись давай.

И облегченно выдыхает, когда она послушно идет за ним к поезду. В метро как обычно народу до хера и больше; чтобы не потерять ее из виду, Ран берет Харуми за руку.

Пальцы ледяные, слегка подрагивают. От нее волнами исходит страх и еще что-то – наверное, отвращение, – понимает он; но когда человеческая масса прижимает их друг к другу, прикрывает веки и думает: да похуй.

Наслаждение от такой, казалось бы, обыденной вещи, перебивает все принятые им решения. Иллюзия того, что она принадлежит ему – упоительно-сладкая. Люди вокруг думают, что они влюбленная парочка, не замечая, как предательски дрожат губы у Харуми, и как она сдерживается, чтобы не вырвать ладонь из цепких пальцев Рана.

Толпа вышвыривает их на перрон; чужая рука еле заметно подрагивает. Ран отпускает с огромным сожалением, прислушавшись все-таки к голосу разума: идти с ней вот так по Роппонги – верх идиотизма, а он никогда идиотом не был.

– Пришел наконец-то, - Риндо открывает им дверь, и сурово поджимает губы. – А, и ты здесь?

– И я, - соглашается Харуми, заходя вслед за Раном в тесную и темную прихожую. – Привет, Риндо. Как дела?

– Были ничего, пока ты не пришла, - отзывается он.

Вымученная улыбка на лице Харуми увядает. К счастью, в темноте не видно, как увлажнились ее глаза.

– Включи ебаный свет, - шипит Ран, и ударяет по выключателю. – Неужели, блять, сложно?

Прихожую заливает тусклое мерцание – лампочку давно следовало бы поменять. Харуми снимает кеды, аккуратно ставит их у стенки – пятка к пятке, носок – к носку.

– Чего разорался? – флегматично смотрит на него поверх очков Риндо.

Еще раз окидывает брата внимательным взглядом, и бесцеремонно тыкает в него пальцем:

– Ты подрался?

– Юруи с дружками захотелось посмотреть на моего соулмейта, - хмыкает Ран.

Замечает, как Харуми поставила обувь, и раздраженно закатывает глаза. Что и требовалось доказать – Вада не из тех, кто нарушает рамки и приличия, переступает законы и живет в свое удовольствие. Она из тех, кто вечно боится осуждения, порицания; выдавливает из себя приторные улыбки, предназначенные суровым преподавателям; старается заслужить похвалу окружающих.

А еще от нее пахнет ядом.

Она меня погубит, - приходит на ум неожиданная, но такая ясная мысль. И сердце Рана заходится в неровном ритме, когда Харуми поднимает руку и легонько дотрагивается до его щеки.