Любовь, что звучит как угроза.
Она вернулась. Не потому что хотела.
Просто некуда было идти.
Прошло два дня — и всё вокруг стало чужим.
Даже улицы, по которым она ходила,
казались пустыми без его голоса где-то на фоне.
Она не знала, что ждала, когда открыла дверь особняка.
Тишину? Гнев? Холод?
Но внутри было только одно — его.
Он стоял у лестницы.
Не двигаясь. Не говоря.
Только смотрел.
— Я не пришла извиняться, — произнесла она.
— Я и не жду, — ответил он. Голос тихий, низкий, почти усталый.
Она сделала шаг вперёд.
Он выглядел другим —
будто старше, тяжелее, с потухшими глазами.
— Ты уехала, — сказал он. — Я не спал две ночи. Не потому что скучал.
Потому что... боялся.
— Боялся чего? — спросила она.
— Что ты не вернёшься.
Она хотела сказать, что он не должен был бояться, что всё закончено,
но слова застряли в горле.
— Ты не понимаешь, Дженнифер, — он подошёл ближе. — Я не умею просто любить. У меня нет полумер. Если я чувствую — я горю. Если теряю — умираю.
— Это не любовь, Майлз, — прошептала она.
— А я и не называю это любовью, — ответил он. — Это... что-то хуже.
Она отступила, но он не шёл за ней.
Просто смотрел.
— Когда ты уходишь, — сказал он тихо, —
у меня будто вырезают часть груди.
Когда смеёшься — я чувствую себя живым.
Когда смотришь не на меня —
всё внутри крошится на куски.
Я пытался это остановить.
Сдержать.
Но не смог.
Он сделал вдох, будто решаясь на что-то.
— Я не хочу быть таким.
Но если ты рядом — я не могу иначе.
— Майлз... — она посмотрела на него, растерянно, с болью. — Ты пугаешь меня.
Он улыбнулся слабо, грустно.
— Себя я пугаю больше.
Молчание повисло между ними.
Оно не было неловким —
скорее, давящим, как плотный воздух.
— Я не хотел, чтобы ты вернулась, — произнёс он. — Хотел, чтобы ты была в безопасности.
Но, видишь ли, я — не тот, кто умеет отпускать.
— Тогда зачем говоришь всё это? — спросила она.
— Чтобы ты знала, — он поднял взгляд,
— что если однажды решишь уйти навсегда —я всё равно буду рядом.
Не как враг, не как хозяин. Просто как... тень.
Пока ты дышишь, я буду знать, где ты.
И не потому, что хочу контролировать.
А потому, что не могу не знать.
Она отступила на шаг.
Её дыхание стало сбивчивым.
— Ты... не должен так.
— Я знаю, — сказал он. — Но ты не понимаешь, каково это — жить без голоса, который стал единственным,
что заставляет этот дом звучать живым.
Он замолчал.
Сделал шаг ближе — и теперь между ними не осталось расстояния.
— Если бы я мог любить нормально, — сказал он тихо, — я бы просто попросил тебя остаться.
Но я не умею.
Я умею только держать,
даже когда понимаю, что этим причиняю боль.
Она посмотрела на него.
— Тогда зачем держишь?
— Потому что ты — единственное,
что ещё заставляет меня чувствовать.
Она не ответила.
Не могла.
Он был страшен не потому, что угрожал,
а потому, что говорил правду.
В его глазах не было безумия.
Только усталость человека,
который слишком долго боролся с тем,
что сильнее его самого.
— Ты не обязан разрушать себя ради меня, — сказала она тихо.
Он кивнул.
— Поздно.
Она отвернулась, сделала шаг к лестнице.
Но он сказал ещё одно,
так спокойно, что от этого стало холодно.
— Даже если уйдёшь снова — я не стану тебя искать.
Но я всё равно буду знать, где ты.
Я не смогу не знать.
Она остановилась.
Сердце сжалось.
Она понимала —
в этих словах не угроза.
А боль.
Одержимая, тихая, страшная боль.
⸻
Когда она поднялась наверх,
он остался стоять внизу,
где всё ещё пахло её духами и её страхом.
Он провёл рукой по лицу.
Закрыл глаза.
И впервые за долгое время прошептал:
— Прости. Я просто не умею по-другому.
И в этом признании было всё —
его правда, его любовь,
и его проклятие.