Спроси себя

22.10.22
Шум стоит такой, что кажется даже соседи уже начинают бить в колокола, иногда постукивая им по батарее.

Шум такой, что даже уши закладывает и сердце колотится быстрее, пока Лёша кричит на неё в бреду пьяном.

А Лиза то что? Она просто стоит и слушает, ведь больше ничего сделать не может. И жизнь её рутинная доводит уже до мыслей гнусных. Почему ей не говорили, что серьёзные отношения на самом деле ещё та штука сложная?

Почему никогда никто не сообщал, что любить — значит словно в муках находиться, одна паника да и только. Знать бы только, как справиться с этим, когда уже самой сил хватает только воздух нервно ртом захватывать, пока сказать ничего не можешь.

— Ты мне ничем не помогаешь, бесишь своим присутствием только! — бесит присутствием?

Для этого хватило всего лишь раз сказать чёткое «нет», ведь ничего из предложенного в жанре «Давай поебемся, мне плохо», делать она больше не собирается. Не подстилка ведь какая-то, гордость тоже имеет. Если ещё ранее могла терпеть, помогать, сейчас же ей бы самой себе помочь постараться, иначе точно крыша рухнет да в психушку попадёт. Говорят там не так уж и приятно находиться, людей всяких встретить можно, таблетками напичкают, лишь бы только молчала в лишний раз.

Сейчас она разве жила в лучших условиях? И сама уже не знает, может и в лучших, а может и в таком месте чувствовала бы себя знатно легче. Хотя бы сердце не пилило внутри и не выворачивалось после таких слов.

Хочет жизнь обычную, даже если мать будет вновь контролировать и говорить, что та ничего, кроме лени толком и не умеет. Может и вправду уже ничего уметь не хочет, просто спокойствие обрести хотя бы на секунду.

— Лёш, я не хочу, понимаешь? — голос её охрип, горло словно ком снежный давит.

Да так сильно, будто летом случайно пчелу вместе с мороженным сладким проглотила и та ужалила её посильнее. Чтоб неповадно было, чтоб в следующий раз следила за тем, что делает. Руки тремтят битый час, давит на неё, намекают, что бежать ей пора, пока не поздно. А она стоит, глядит в глаза, залитые свинцом ярости и все понять не может. Что же забыла в этом месте?

Кажется только свою голову и рассудок чистый, ведь продолжает уже второй месяц терпеть одно и тоже. Савкина она любит, может по своему, но все же иногда в груди что-то торкает.

Вот только торкает настолько редко, что даже чувство это позабыть успела, с другими людьми и то по приятнее находиться, а она ведь всегда была интровертом. Только книжки и были милы, что на полке рядком красивым стояли и сюжетом душу обливали.

Жизнь её как самый глупый ситком, выдаёт все подряд, а она терпит и терпит. Терпит и понять не может все, почему же продолжает ждать с моря погоды.

— Эгоистка ты самая настоящая. Знал бы, нахуй из дома выгнал давно, — рукой по столу проводит, а там рюмка на пол валится, одна бутылка с водкой сильной остаётся.

Воняет так, будто в доме алкашей каких-то, а не в обычной квартире молодой пары. Знал же, что она не любит такое, тогда кто из них эгоист? Не он ли? Требований в последнее время так много просит, а сам бы хоть толику из той доли выполнил, раз уж говорит о её характере постоянно.

Да, Лиза далеко не сахар, она и сама это всегда знала. Характер слишком крепкий, возможно именно поэтому долго терпеть умеет и молчать, будто воды в рот набрала.

— Успокойся, пожалуйста, соседи полицию вызовут, — на самом деле на полицию ей уже было насрать, пусть вызывают, если хотят.

Просто самой бы лечь спокойно да проспаться до утра. Ещё неделю терпеть каждый день его выходки, каникулы ведь начинаются, в школе не спрятаться от судьбы своей. Телефон в кармане только пиликает, оповещает, что в группе её друзья общаются. Они общаются, а она вновь слова обидные выслушивает и на конец хороший надеется.

— Сама виновата, выводить не надо было меня. Если вызовут, будешь отчитываться, шлюха, — тогда-то кажется пелена перед глазами и появилась.

Ещё никто не позволял себе так её назвать, а тут шлюха и от такого близкого человека. Разве она позволяла хотя бы на миг в своей верности усомниться, чтобы теперь можно было так её назвать? Нет, и не собиралась априори, она совсем не из тех людей, кто за спиной будет кем-то свое тело пачкать.

Не изменяет, ведь сама такое не любит, предательство для неё хуже, чем пытки у всех на виду.

Уйти хочется, закрыться где-нибудь подальше, а после промотать в голове слова и эмоции выпустить, чтоб в моменте всё оставить. Но ей сейчас уйти никак не выйдет, Лёша стоит и уже за запястье мёртвой хваткой держит, кажется до хруста костей совсем не долго.

— Отпусти руку, я ничего не сделала тебе чтобы ты меня шлюхой называл, — уже и сама не знает как бы вырваться побыстрее и в ванну сбежать.

В воду прохладную окунуться хочет, чтобы освежить мысли и успокоиться наконец. Ноги как камертон уже дрожат, даже тело таких криков не выдерживает, упасть наровится и все внутренности вывернуть наружу.

— Думаешь я не знаю, что ты по ночам делаешь, когда из дома уходишь? Я тебе не мальчик на побегушках, чтобы твои выходки терпеть. Даже пацаны говорят, что за такое бы уже на три цепи посадили, чтоб ни шагу не двинулась, — слушает друзей своих с университета, как экспертов настоящих.

Психологов понабралось, действия её анализируют и советы раздают во все стороны. Знали бы только, что твориться в доме, из-за чего Лизе бежать приходится, будто загнанный заяц в мире этом большом. Не уходила бы, не гуляла бы с Крис постоянно, лишь бы только всего своими глазами уставшими не видеть.

Может и с Лёшей времени больше проводила, помочь бы старалась, вот только алкашне одна бутылка водки и помогает. А она не спиртное, чтобы из неё всю душу высасывать, будто вода обычная.

И он запястье её дергает, после чего всё же отпускает, видимо понял, что смысла нет. Но ярость как волны об скалы бушует, когда сам уже пошатывается из стороны в сторону даже на месте.

— Если бы ты не бухал постоянно, то я бы не уходила из дома. Ты сам этого понять не можешь? Меня достали постоянные пьянки, у нас кухня провоняла сильнее, чем в притоне каком-то, — вырывается последний крик, её последние силы и надежда на то, что хоть это образумит голову пьяную.

Может и образумило бы, будь Савкин в состоянии думать вообще. Только руку поднимает и замахивается посильнее, откидывая тело девушки подальше от себя силой своей. А она на пол валится, и слеза все же по щеке быстро скатывается, пока пылает отпечаток ладони, словно выжженное.

Плевать она уже хотела на чувства и какие-либо морали. Сердце болит только, а там пустота появляется. Потому что последнее отобрали, ничего ей не оставили совсем. Рукой своей слезу как алмаз настоящий растирает, только цену этому алмазу больше не видит, слишком часто в последнее время в ванной роняла, воду только солёной делая.

— Я тебе не алкаш, чтобы такое говорить, поняла? — услышать хочет, что та ошибку свою принимает.

Однако принимать она ничего не собирается, ведь больше не видит в словах своей лжи. Только в его, ведь и вправду спился, и вправду на дно уже идти начал и её с собой прихватил. С таким то бардаком попробуй не плакать, когда от тебя по частям всё отрывают и радуются.

А он её за волосы хватает, ведь ответа услышать так и не удалось, не повинуется больше, как раньше, совсем от рук отбилась. Тянет на себя так сильно, что даже писк вырывается из горла и слеза новую дорожку выстраивает.

Больно так, что умереть хочется, лишь бы только отстал наконец и на свежий воздух уйти позволил.

Может хоть на улице сможет в тишине побыть, с мыслями своими лицом к лицу встретиться.

— Поняла? — и вновь ответа не следует, только хрип непонятный из-за боли неимоверной, — Отвечай.

Приходится гордость свою в руке сжать, при себе на время оставить, чтобы только ситуацию хоть как-то исправить. Слова не вырываются из уст, всё сил не находит придержать обиду при себе.

— Поняла, — сквозь зубы цедит, да погромче, чтобы точно расслышать мог и в голове прокрутить.

Руку тут же от волос её убирает, позволяет наконец уйти, и она на колени облокачивается, поднимаясь не спеша. Об косяк двери держится, потому что в глазах уже темнеть начинает.

Не слушает совсем, что ей вновь в спину слова прилетают, как кинжалы острые. Просто идёт настолько быстро, насколько сил хватает. Сумку с кошельком и остальной мелочью хватает на всякий случай, тут же к ключу тянется.

— Опять бежишь? Если через несколько часов дома не увижу, все вещи по лестничной площадке собирать будешь, — доносится до неё, а она уже и не реагирует, похуй как-то, выкинет вещи или просто, чтоб запугать сказать решил.

Пусть выкидывает, на улице может и холодно, зато спокойнее в раза два так точно. Поэтому то и не оглядывается совсем, не берет в расчёт слова чужие. Настолько стало всё равно, что кажется если бы расстаться предложил, она бы только рукой махнула да вещички собрала.

А на улице вновь холодать начинает, правильно, не май месяц. Всё руку под курткой тонкой прячет, пока синяки с каждой минутой проявляться начинают. Кожа у неё нежная, словно бархат настоящий. Одного прикосновения неправильного хватает, дабы после с синяками ещё неделю ходила.

Идёт и слезы стирает, больно принимать тот факт, что человек за несколько месяцев скатиться на глазах успел. Будто вовсе другой, уже не тот Лёша со своими приколами, острым умом и умением выкрутиться из любой ситуации. Теперь перед ней был просто Савкин. И этого Савкина любить было больше невозможно.

Любила ли она вообще?

Любила ли душу черную, что была ядом пропитана и этим жизнь ей отравлял?

Любила ли того, кто и вовсе стал чужим, кто отдалился намного сильнее, чем Кристина лет десять назад?

Этот вопрос мучил, пытал её, ведь оказывается определяться в своих чувствах намного сложнее, марафон настоящий. Лишь бы только сил хватило вразумительный ответ в своей голове найти, к себе наконец прислушаться.

Глаза свои карие поднимает, а там фигура знакомая на встречу идёт. Волосы блондинистые, тело длинное, худое. Вот только это были не те солнечные пряди, которые даже в глуши ночной светом озаряли. Это был холодный блонд, завязаны в высокий хвост.

Ухмылку давит, видимо и сама не ожидала ночью встретить. В голове только вопрос образуется: Как на районе то их оказалась? Живёт то далеко, Лиза знала это благодаря долгим посиделкам у Виолетты.

— Вечер в хату, вижу и тебе дома не сидится, — машет ей и руки вновь в карманах глубоких прячет. Чтоб не замёрзли, чтоб с внешним миром не сталкиваться в лишний раз.

Лиза понимает её, делает то же самое, чувствуя пробежавшую по спине дрожь. И ведь из сотни различных людей, которых она могла встретить по пути, попалась именно Медведева. Зыркает на неё равнодушием своим, словно по глазам одним смогла прочесть всю боль душевную.

Словно на страницах книги души её открыла, и все от корки до корки читает, не пропускает ни единое слово.

Может так казалось только ей, однако рука тут же потянулась к синяку на лице, а тот уже болел достаточно сильно. Находился не в самом приятном месте, ближе к виску.

— А ты чего тут? — глаза в пол роняет, смотреть на человека напротив стыдно.

Будто оплошность какую-то совершила, тайну огромную открыла, и давит все в груди от страха подступающего. Не знает, чего надумать может, какая реакция поступит в скором времени.

— К бабушке с дедушкой на каникулы подъехала, — говорит, как ни в чем не бывало.

Лишь прогуляться предлагает, по улице шагом размеренным идёт, все дальше от дома Лизу отводит. Одни фонари светом жёлтым их освещают, пока мороз щиколотки облизывает, под курткой мурашками проходится. Она толком на собеседницу не смотрит, все ботинки рассматривает, детали различные подмечает, чтобы отвлечься в лишний раз.

— Вижу ты уже синяк получить успела, — отчеканивает Кира, а взгляд её ни на миг на Лизу не падает.

Как будто и вовсе незнакомы, идут, лишь изредка тишину прерывая фразами какими-то. И Кира ведь видит, что проблемы у той, что запястье свое потирает постоянно и все курткой прикрыть пытается. Что по лицу проходится постоянно, глаза иногда жмурит и даже поднять не может. Провинившийся котенок словно, и не скажешь, что это их Андрющенко, которая сталь внутри имеет неимоверную.

Кира даже уважала её за это, а ведь такого добиться достаточно сложно. Уважала, потому что выдержать могла любое, всегда с умом трезвым ко всему подходила, эмоциям не разрешала преобладать над собой. Чем-то её напоминала, тоже такая же, от всего мира замкнутая, в лишний раз и слова о себе не скажет. Даже сейчас шла и молчала, хоть она и дала понять девушке, что всё и так заметила.

— Упала, — не хочет ничего объяснять, просто первое, что в голову приходит, то и говорит блондинке.

Видно, что верится с трудом. Ну, а чего она ещё хотела? Скажи Лизе кто-то так же, сама бы ни за что на свете поверить не смогла. Видно же, что совсем не упала, что синяк не такой обычной формы. И все равно от чего-то скрыть пытается, хоть Кира и не глупая совсем, догадывается откуда черти водятся.

Догадывается, что Лёша вновь руку поднял, о чем Крис ей недавно и рассказывала.

Догадывается, что вновь по городу одна блуждать будет, пока тот дома алкоголь распивает, деньги оставшиеся на дрянь эту тратит.

Не сказать, что и сама так раньше не делала, но и себя за это по голове не гладила. Потому что дело это гнусное, травля своего организма настоящая.

— Как скажешь, — плечами пожимает, не думает даже пытаться что-то доказать. Все равно ведь не сможет ничего объяснить, пусть сама в своей жизни разбирается. — Придурков прикрывать конечно смело.

— Он не придурок.

— Ну да, просто руки распускает, — плещет сарказмом, ведь только так всю ситуацию и видела. Сама скалится, бровь одну к верху поднимает, сигарету меж зубов размещая.

Лиза молча головой покачивает, сама ведь знает, что бред это все полнейший. Что задуматься пора, засунуть прошлое поглубже и слинять куда-то. Но куда? Куда ей идти, когда одна в городе большом, когда впервые в незнакомом месте без матери находится. Теряется совсем, поэтому и продолжает Лёшу прощать, обещает себе, что только по этой причине.

— Не тебе судить, разберусь как-то. Ты лучше бы о Мишель задумалась, — из уст вырывается, чтобы к себе не подпускать, знает, что для Киры тема с Мишель не сильно приятная.

Совсем не враги, но все же поддевают друг друга, общаются в одной компании, но к одному и тому же ведут друг друга постоянно. Что обе может и холодны снаружи, но зато людей выбирать для себя совсем не умеют.

Такая правда даже задеть не может, Медведева и сама уже давно осознала, что Мишель для неё чисто интерес вызывала да и только. Уже давно со всем свыкнуться смогла, даже сил толком не прикладывала к этому.

— Мне и нечего задумываться, причём тут она вообще?

— Просто, как и ты намекаю, что не твоего теста человек, — усмехается про себя, не ожидала к диалогу такому прийти, ещё и с Кирой, с которой обычно в одиночку никогда не общалась толком.

Словно из-за схожести характеров им обеим было слишком скучно. Кристина с Виолеттой всегда энергию раздаривали, творили невесть что и от этого полноценным все становилось. А тут не то, энергии не хватает.

— Ладно, не хочешь ко мне зайти тогда? Не будешь же на улице ночевать, — в дом приглашает, хоть и знает, что бабушка с дедушкой спят уже. Приглашает и понимает, что на утро объяснять надо будет, откуда та в доме у них появилась.

Но это волновало в последнюю очередь, просто помочь по-человечески хочет, не зря же все это время вместе все общались. Лиза и сама немало на них всех сил потратила, так чего бы не отплатить ей той же монетой.

— Если твои не против, то пошли. Сегодня все равно домой возвращаться не собиралась, — не лжет, и вправду ведь на улице собиралась остаться, а тут по иронии судьбы вновь со знакомым человеком встретилась. Правильно говорят — мир тесен.

Дома у Киры тепло, уютно, напоминает дом бабушки, где в детстве последний раз была.

Дома у Киры ковры на стенах висят и всем знакомая секция установлена, которая кажется встречается в любой старой квартире.

Стены в обоях с цветочками, коридорчики совсем маленькие, напоминают детство чем-то. Даже мысль приходит, что сейчас бы от каши и варенья с хлебом не отказалась бы. Настолько воспоминания в голове осели.

— Я тебе на полу постелю, ты пока в комнате моей подожди, — на дверь белую указывает, которая в гостиной справа находится.

Лиза проходит молча, сама и не возражает. Только смеётся про себя, ведь обычно все люди дерутся за то, будет ли спать гость на кровати, а Кира в миг всё сама решить успела.

И только под утро, когда уже спят сном сладким, уведомление приходит. Такое тихое, что Лиза бы в жизни проснуться не смогла. Тихое, но все же важное, с содержанием необычным.

А там лишь сообщение от Лёши:

«Извини, Лизонька, вернись домой.»

22.06.12

Слезы на землю роняет, пока качели уже часа два скрипят от движения слабого. Грустит себе, места не находит, потому что вновь одна осталась, вновь самой нужно время проводить. Свыклась уже с Кристиной гулять вместе, но той было без разницы, она ушла с компанией и так больше не связалась с Лизой.

А девочка все себя винит, потому что футбол этот терпеть не могла, мяч отбить не научилась за время короткое. Может и по другому бы сложилось все, не будь так сложно изначально прийти к чему-то.

Возможно и вовсе не было дела до футбола этого, просто причина банальная да и только. И от этого сердечко сжимается сильнее, в грудной клетке давит сильно, пока слезы тыльной стороной руки стереть с лица пытается. Все никак не выходит, как воспоминания отпечатком остались, напоминая о себе из раза в раз.

Слышит гул какой-то и даже внимания не обращает, ногой своей круги на песке создаёт, будто холст настоящий, будто только для себя одной рисует картину понятную.

К ней бежит кто-то, трава под ногами чужими шелестит только. Она знакомые блондинистые волосы видит, что в хвостик всегда были завязаны и под кепкой спрятаны. Шорты красные, которые только Кристине одной принадлежали, только о ней напоминать могли.

Стоит напротив неё, а взгляд как раньше, добрый и обеспокоенный. Оказывается Лиза очень скучала по ней, даже сильнее, чем казалось до этого.

— Лизик, ты почему плачешь?

Молчит только, хоть и хочется всему миру закричать, что уже и жизни без подруги представить не может. Сентиментальная слишком, привыкла чересчур сильно. Выучила наизусть и теперь из головы своей маленькой выкинуть никак не может. Любит подругу по своему, как обычно люди сестёр любят.

— Кристя, ты больше не хочешь общаться? — сама и не знает от чего это первое, что спросить решила.

Не то, от чего Крис кинула её, не то, почему та вовсе больше с ней не связывалась. Ей словно было совсем не важно это, малая деталь, простит её, если только подтвердит, что случайно так вышло.

— Хочу, но мы не сможем больше общаться, прости, — говорит на одном дыхании, звучит как настоящая мелодрама по телевизору, которую мама смотреть любила взахлёб.

— Почему? — руками своими края майки сминает.

Волнуется все, даже соленые дорожки уже не так важны становятся. Только периферическим зрением компанию ту видит, что стоит и все дождаться Кристину не может. Видимо вновь в футбол играть собрались.

— Если я с ними общаться не буду, то мне будет не с кем в футбол играть. А с тобой они общаться не хотят, — это было и так понятно, как дважды два в уме сосчитать.

И все же такая правда не устраивала, такая правда Лизе не нужна была. Ведь выходит променяла, выходит общение у них было не таким, какое нужно Кристине. Может и она сама не такая, чтобы дружить с кем-то.

Тихая слишком, замкнутая чересчур. Всё возможно надумать, но она уже не пытается что-то думать вообще. Только злость и появляется, ведь хотела другое слышать.

— Значит они важнее? — знает, что это именно так, все же не глупая, хоть и маленькая ещё.

— Мне идти пора, — от качели её отходит, а Лиза позади протяжно вздыхает, привыкла уже. — И не звони моей маме, пожалуйста.

Так и расходятся, чужие теперь совсем друг для друга, больше не будут общаться. От этого все давить начинает, Лиза с качелей спрыгивает и к подъезду своему бежит.

Не знает же, что и Кристина бы предпочла лучше с ней общаться. Не знает, что той не менее сложно, будто решения за взрослых принимает. Но может быть и не приняла такого, будь она и вправду взрослой. Не будь ей всего восемь лет.

А Лиза в холодном помещении сидит, домой даже не собирается подниматься, только слезы текут, в них же и захлебывается изредка. Ведь не может быть так, чтобы солнце навеки угасло. Не может же быть так, чтобы Кристина так спокойно от дружбы их отказалась.