засранец
Время, когда всё складывается правильно, всегда ускользает слишком быстро. Эти две недели стали для них таким временем - почти случайной, почти запретной передышкой, наполненной тишиной, прикосновениями и чем-то таким живым, что нельзя измерить. Не в днях. Не в часах. Только в ощущениях.
Сережа ночевал у неё, она оставалась у него - и не было необходимости договариваться. Просто однажды он не ушёл. Просто однажды она не захотела возвращаться. Всё происходило само собой, будто так и должно было быть. Он просыпался чуть позже неё, но каждый раз притягивал к себе, не давая уйти: «Ещё немного, Ага... Побудь». Она улыбалась, иногда ворчала, но всегда оставалась. Всегда.
Они гуляли по ночной Москве, держась за руки - не как те, кто только снова сблизился, а как те, кто давно друг друга знает, кто снова нашёлся в большом городе после долгой разлуки. Они заходили в кофейни, прятались под капюшонами, и даже если кто-то изредка узнавал его - Агата сдержанно улыбалась и отводила взгляд. Не потому что не гордилась им. Просто ей было достаточно того, как он смотрел на неё. Остальное - лишнее.
Они ели всё подряд - пиццу в кровати, китайскую лапшу из коробочек, фрукты, которые он приносил ей утром. Он мог задержаться с студии, прийти уставший, но всегда с чем-то: с клубникой, с жвачкой её любимого вкуса, с новой песней в телефоне, которую кидал наушниками: «На, это тебе». Даже если песня была черновиком, с обрывками слов и сырым минусом - она слушала, серьёзно, вдумчиво, будто в каждом его звуке была закодирована правда. Он это ценил. Больше, чем умел сказать.
Она тренировалась каждый день, и он иногда приезжал, садился у стены и смотрел. Не только на её движения - на сосредоточенность, на мягкость линий, на то, как она закусывает губу, когда сосредоточена. Он мог часами просто сидеть и курить в окно, потом тушить и, будто мимоходом, говорить: «Ты сейчас была нереальной. Я бы тебя даже снял в клипе, если бы у меня хватило духа, чтобы потом спокойно это пересматривать».
Он обнимал её со спины, когда она готовила яичницу. Он мог начать читать рэп с кухни, смешивая вслух любые рифмы, пока она не оборачивалась с «Ты дурак, Серёж». Он целовал её в висок перед тем, как уйти, и клал руку на её бедро, когда они смотрели фильмы. А потом засыпал, уткнувшись в её шею. Он больше не пах холодом. Он снова стал собой.
Они не называли это отношениями. Ни разу за эти две недели. Никто не говорил громких слов, не ставил рамок, не просил обещаний. Но между ними была такая нежность, какая бывает только у тех, кто уже видел, как рушится мост, и теперь ходит по нему босиком и очень аккуратно. Иногда он смотрел на неё, как будто хотел что-то сказать. Иногда она почти спрашивала: «Надолго ли это?». Но всё оставалось в полувзгляде, в утреннем кофе, в «Серёж, не забудь шарф», и в «Агата, не простудись, ладно?».
И да - они снова занимались любовью. Часто. Стихийно. Без надрыва, но с такой отдачей, как будто оба всё ещё боялись потерять это тепло. И всё равно, после, он всегда оставался рядом, не исчезал в ночи. Он касался её спины, следил пальцем по изгибам, будто запоминал. А она позволяла.
Эти две недели - это была не просто передышка. Это была маленькая жизнь. Теплая, настоящая, не идеальная - но своя. Их.
И, может быть, именно это и пугало больше всего.
---
Солнечный свет осторожно проникал сквозь полупрозрачные шторы, касаясь мягких складок постельного белья и плывя по телу Агаты. Она ещё спала - ровно, спокойно, почти без движения, как будто сама ночь не хотела её тревожить. В этой тишине было что-то особенное. Может, потому что сегодня ей исполнилось двадцать четыре.
Дверь открылась бесшумно. Он вошёл на цыпочках, но всё равно выдал себя - лёгкий запах утреннего кофе и холодного воздуха с улицы, а ещё... шуршание обёртки и запах цветов. Он стоял с охапкой пудрово-розовых пионов, чуть мокрых, как будто только срезанных, и с коробкой, завязанной бархатной лентой. Подарок был аккуратный, но не шаблонный. Он подбирал его долго. Он хотел, чтобы это было «про неё».
- С днём рождения, спящая красавица, - тихо сказал он, опускаясь на колени у кровати. Голос его был немного хриплым, тёплым, сонным. - Агат, просыпайся... я принёс тебе утро.
Она слабо пошевелилась, морщась от яркости, и приоткрыла глаза. Щурясь, не сразу поняла, что происходит. А потом, увидев его - с цветами, с этой улыбкой, такой мягкой, не дерзкой, не сценической, а просто «его» - сразу же улыбнулась в ответ.
- Ты что, с ума сошёл?.. Сколько времени?
- Семь двадцать. Почти рассвет. Я хотел быть первым, кто тебя поздравит. Хотя, может, меня уже опередили?
- Нет... - она села, стянула одеяло на себя, зевнула и протёрла глаза. - Ты действительно приехал ко мне в семь утра?
- Ну да. У тебя ж день рождения, Агата. Ты вообще представляешь, как это важно? - Он протянул ей цветы, и, когда она потянулась к ним, добавил: - Они пахнут как ты. Серьёзно. Я час ходил, выбирал.
- Прекрати, - она засмеялась, но голос дрогнул. Всё равно приятно. Даже очень.
Он сел рядом, обнял её за талию, притянул ближе, прижав к себе.
- С двадцать четвёртым, малышка, - прошептал, уткнувшись в её волосы.
- Мне уже почти к тридцати, - усмехнулась она, но осталась в его объятиях. - Старость не за горами.
- Ерунда. Ты в расцвете. Такая, что смотреть больно. И хочется трогать постоянно.
- Ты не меняешься, - сказала она, притворно закатив глаза, но потом прижалась к нему ещё плотнее. - Спасибо, что приехал.
- Ты что, думала, я не приеду? - он чуть отстранился и достал коробку. - Держи. Но открой позже, ладно?
- Почему?
- Просто. Там что-то... слишком от меня. Пусть этот день будет медленным. И правильным.
Она посмотрела на него долго. Пальцы машинально поглаживали ленточку на коробке. Потом кивнула.
- Хорошо.
Они не сразу встали. Он лёг рядом, закрыл глаза, и какое-то время они просто молчали, слушая, как просыпается город за окном. Где-то далеко проехала машина, заскрипели чьи-то шаги по асфальту. А здесь было только тепло, его ладонь на её бедре, мягкое дыхание в шею и ощущение, что всё правильно.
- Ты же сегодня уезжаешь, да? - вдруг спросила она, не открывая глаз.
- У меня концерт. Репетиция в два, потом звук, потом выезд. Я постараюсь быстро. Но ты же приедешь вечером?
- Конечно. Я не пропущу. Даже если ты будешь вести себя как засранец на сцене.
- А я всегда так себя веду. Ты ж меня такой и полюбила, нет?
- Хм... под вопросом.
Он засмеялся и коснулся её губ.
- Всё будет хорошо, Агата. У нас будет ещё вечер. И ночь. И утро. Я знаю.
- Я тоже хочу верить. Но пока у нас есть вот это - давай не торопиться.
Они ещё немного понежились. Она прижалась к нему, положив ладонь на его грудь, а он просто гладил её по спине, иногда целуя в висок. Всё было спокойно. Без шума. Без суеты. Будто они знали: такие моменты потом греют целыми месяцами.
Когда он встал, чтобы уехать, она провожала его в халате, босиком, с распущенными волосами и всё ещё немного сонной. Он поцеловал её в щеку, потом в губы - уже серьёзнее, как будто хотел оставить часть себя здесь, до вечера. И шепнул:
- С днём рождения, Агата. Ты лучшая часть всего, что у меня было. И есть.
Она не ответила сразу. Только кивнула и коснулась его руки.
- Удачи на концерте, Серёж. Я приду. Обязательно.
Он кивнул. И ушёл.
А в квартире остались цветы, коробка с подарком, запах его парфюма и тёплая, живая тишина - как будто утро всё ещё продолжалось.