Иᴦρᥲ | ℭ𝔬𝔲𝔫𝔱𝔯𝛾ℌ𝔲𝔪𝔞𝔫𝔰

Я пересмотрела свои принципы и перечитала свое же творение. Поняла, что вы, мои комментаторы в какой-то степени правы по поводу того, что история кажется не законченной и немного не качественной... Переписывать Я ее буду после окончания Учителя и Будни официанта, поэтому потерпите немного...

Если желаете продолжения дополнений, то пишите в комментариях и я может быть и продолжу их писать:)
Kazuhiko_Yurika

Фикбук: HornyKo
Тг: Kazuhiko_Yurika

*

Мышцы живота начали расслабляться и вскоре боль пропала вовсе. Омега вздохнул с облегчением и опёрся о кровать локтями. Он запрокинул голову и уткнул свой взгляд прямо в потолок, после этого вздохнул полной грудью. Да, он сильно провинился перед Союзом, но он будто и сам не хочет его прощать. Если бы хотел, то простил бы и на словах, верно? Или эта оплошность слишком велика для простого "извини, я так больше не буду"?
Раздался новый вздох; он перевел взгляд на зеркало, стоящее против кровати. То самоё зеркало, в котором он увидел себя после секса с Советом в пьяном угаре. На секунду вспомнилась та картина: побитый Рейх, с укусами по всему телу, даже в непристойных местах, следами рук и вспухшими глазами от слез. Он встрехнул головой, отбрасывая эти мысли.
Немец, как только стало полегче, медленно сел и огляделся. Чего же нет у Союза, чтобы подарить ему для извинений?
Утренних идей так и не пришло в голову, поэтому тот принял решение отвлечься. Он снова встал, но уже на ноги и быстрым шагом вышел в некую гостиную Союза, а из нее уже в общий коридор, по которому бегала все та же Мари, держа в руках полную корзину грязного постельного белья. Да, жил Союз один, вместе с Рейхом, но постель было сказано убирать везде, во всех трёх гостиных спален.

- снова вы, Третий Рейх...- тихо сказала девушка. Корзина ее явно перевешивала, поэтому она быстро поставила ее на пол и , по инерции, качнулась по ее направлению. - ничего не придумали?
- пока ещё нет...- опустив взгляд сказал немец, но после сразу улыбнулся.-... можешь сказать где находится краски и холсты и есть ли они у Союза вообще.
- есть..- ответила девушка, снова беря тяжёлую корзину.-... пойдёмте за мной, покажу специальную комнату для этого...
- буду тебе очень благодарен, Мари!- улыбнулся он, да опомнился. Прямо перед ним хрупкая девушка тащит тяжелую. - давай я понесу, только скажи куда.
Девушка улыбнулась в ответ и отдала ему корзину.

Спустя пару минут тревожного молчание и поиска правильного ключа от комнаты для грязного белья, проще говоря кладовой, они оказались в комнате " Творческих утех " Советского Союза. Все мы знаем, что за время его правления появилось множество талантливых художников, писателей и других творческих лиц, сам Союз не был исключением. Во время влюбленности он и писал стихи, и картины, посвященные Рейху. И писал небольшие рассказы о своем счастливом детстве. В общем ,народ пошел в своего правителя, как дети в родителей.
Комната " творческих утех" была будто отдельным миром, как бы сказал Российская Империя в свое время: - " святилище творчества, где воздух густо пахнет масляной краской, скипидаром и свежей древесиной ".
Основной источник света в комнате - это огромное северное окно во всю стену, дающее вечером холодный, а днем теплый, солнечный свет, неизменный свет, столь ценимый художниками. Оно слегка запылено, и на подоконнике стоят случайные предметы для натюрмортов: сосновая шишка, винтажная бутылка, покрытая трещинами-паутинками, и гипсовая модель глаза, которую выдерживали специально по заказу Союза.
Центр комнаты принадлежит мольберту из потемневшего дерева, на котором застыл незавершенный холст. Палитра, похожая на живописную вселенную со смешанными красками, брошена рядом на невысокий столик, заваленный тюбиками, мастихинами и банками с застывшими кистями. Судя по всему, это был акрил. На холсте красовались лишь небрежные мазки ранее упомянутого глаза, который , судя по всему, автор не собирается заканчивать в ближайшее время.
Стены комнаты - это отдельная хроника вдохновения. Они оклеены грубой фактурной бумагой и служат гигантской пробковой доской. К ним приколоты, приклеены эскизы углем, акварельные зарисовки, вырванные из журналов репродукции старых мастеров, чёрно-белые фотографии, веточки сухих растений, обрывки тканей с интересной фактурой. Это визуальный гул, постоянный источник идей.
В углу царит старый комод с бесчисленными ящиками. На его столешнице - целая лаборатория: баночки с пигментами, кувшин с кистями (махнатой частью вверх), папки с бумагами разной зернистости, а каждый ящик подписан: «Умбра», «Сиены», «Лаки», «Наждак», «Сусальное золото».

На полу - протертый до дыр "бабушкин" ковер, давно превратившийся в абстрактное полотно из бесчисленных пятен краски. Рядом, на низкой табуретке, стоит старая радиола, которая видимо не работает из-за количества пыли на ней, а напротив грубый, но удобный диван, застеленный простыней, служащий и для отдыха, и для натурщиков, и для размышлений. На мгновение Рейх представил себя в роли модели, представил то, как он нагишом растягивается на этом диване в пошлой позе, пока его любимый альфа медленно и настороженно вврисовывает каждый его изгиб, каждую его мышцу. Кто знает, может после этого их ждал бы прекрасный вечер, а может и даже ночь до самого утра?
За диваном стоял стеллаж с открытыми полками. На них громоздятся книги по анатомии, альбомы по искусству, гипсовые античные головы, коллекция странных камней и ракушек, которые были мелким почерком подписаны угольком на разных языках. Вот Великобритания, вот США, а вот и Франция.
Высоко под потолком была протянута бельевая веревка с прищепками - для сушки готовых акварелей и графики.

- Советский Союз последний раз здесь был где-то месяц , может два назад.- тихо сказала Мари, зайдя следом за немцем.- не знаю, вы ли на это повлияли или он сам так решил, но он просто перестал сюда ходить и заканчивать свои недописанные работы..
- спасибо, что привела меня сюда, Мари..- искренне поблагодарил ее немец, после подошёл к камоду с принадлежностями. - как думаешь, он сильно обидеться, если я возьму у него пару материалов?
Девушка лишь пожала плечами и, удостоверившись, что больше не помощь не нужна, удалилась, прикрыв за собой дверь.

Из-за того, что в комнату давно не заходили и в ней не было никакой деятельности все было в пыли. Даже засохшие краски, которые стояли прямо по середине комнаты рядом с мольбертом.
Первым делом Рейх принялся за уборку рабочего места. Он принес воды, тряпок несколько штук и принялся за влажную уборку. Воздух был густым,спертым, пропитанным запахом засохшего льняного масла, старой пыли и легкой затхлости. Пыль, осевшая за месяц, лежала ровным бархатистым слоем на всех горизонтальных поверхностях, превращая палитру в лунный ландшафт, а тюбики красок - в блёклые музейные артефакты. Первый шаг - распахнуть окно, а именно форточку. С треском и скрипом створки поддались, и в комнату ворвался поток свежего, прохладного воздуха, подняв вихрь серебристой пыли, заставив ее закружиться в солнечных лучах, как в танце.
Сперва нужно отчистить мольберт и зону для холста. Рейх осторожно снял незаконченную картину с мольберта и отставил ее в безопасный угол. Сама конструкция мольберта издала тихий стон, когда ее начали протирать влажной, хорошо отжатой тряпкой, смоченной в теплой воде с добавлением уксуса. Дерево, покрытое пятнами застарелых лаков и краски, потемнело, проявив фактуру. Пол вокруг мольберта был усыпан каменной россыпью засохших капель масла и акрила. Их пришлось аккуратно соскребать мастихином - тот самый, что служил для творчества. Теперь стал орудием его "утилизации".
Стол, стоявший неподалеку от окна, был похож на рельефную карту. Под толстым слоем пыли проступали очертания забытых эскизов, колечки от чашек, следы пальцев в охре. Тряпка, проведенная по поверхности, оставляла за собой чистые, влажные полосы, обнажая натуральный цвет дерева. Каждая банка, каждый флакон требовал индивидуального подхода: кисти в стакане стояли, как окаменевший лес, их щетина слиплась в монолит засохшей краской. Их оставили «на потом» для долгой реанимации в растворителе.
Ящики комода открывались с сопротивлением,из них вырывалось облачко пыли с ароматом бумаги, старого дерева и пигментов.

Окно было вымыто изнутри,и мир за ним стал четким и ярким. Протертые полки засияли темным деревом. Все инструменты были расставлены по местам, но уже с чувством порядка. Влажная уборка не сделала мастерскую стерильной - она вернула ей потенциал. Она сняла слой анабиоза, оживила пространство. Запах затхлости и пыли уступил место свежести, смешанной со слабым, но знакомым ароматом краски, дерева и влажной ткани.
Чистый холст на мольберте и подготовленная палитра ждали своего часа. Комната, вымытая и проветренная, снова дышала. Она была готова. Не к приему гостей, а к новому акту творения. Первая новая капля краски, упавшая теперь на чистый пол. Комната " Творческих утех " будет продолжать принимать новые работы, но теперь не только от Союза, но и от Рейха - художника, который так и не смог реализоваться в этом пространстве.

У Рейха была одна задача - отвлечься от реальности, забыть о том в каком лично он положении и просто покрывать холст неуверенными мазками для того, чтобы снова поставить руку и вспомнить как рисовать совсем новым маслом, тюбики с которым он нашел в том самом комоде.
Все началось с нестерпимой ясности. Мысли, которые раньше были мимолетными тенями, стали являться ему законченными картинами: вспышка гнева - это клубящаяся туча из ржавых гвоздей; приятная усталость - акварельная дымка индиго, тающая на бумаге. Художник, измученный поиском «нового языка», поймал себя на том, что делает быстрые, иррациональные наброски на бумаге сразу кистью.
Но вскоре он с головой погрузился в этот безумный проект. Уголь, тушь, акрил - все шло в ход. Он рисовал с закрытыми глазами, пытаясь передать саму текстуру мысли: шершавую, как наждак, тревогу или шелковистую, как лепесток, нежность. Холсты перестали изображать мир; они стали его внутренним ландшафтом, порой абстрактным и пугающим.

Встреча с ним

А потом в его мыслях поселился Союз. Сначала это были лишь отголоски: теплое пятно света на внутреннем горизонте, мягкий изгиб линии, которая не ломалась. Он ловил это ощущение - предвкушение, еще не облеченное в форму. Он пытался нарисовать саму эту тоску по чему-то, чего не знаешь.
Рейх просто позволил руке вести его, смешивая краски не на палитре, а интуитивно, прямо на полотне. Это была не картина, а медитация в цвете и форме. Прошел час, другой. Он работал в трансе, ощущая, как из хаоса мазков, линий и разводов начинает проступать гармония.

Когда он отступил на шаг, комната была наполнена розово-оранжевым светом, что означало, что солнце уже почти зашло, дыхание перехватило.
Перед ним был не пейзаж и не портрет в классическом смысле. Это был эмоциональный снимок его будущего. В левой части холста, из сложного, но умиротворенного узора синих, серых и золотых тонов, читалось его собственное «я» - скрытное, стыдливой из-за его поступков. И к этому «я» тянулась, сплеталась с ним, другая форма - теплая, состоящая из оттенков мягкого охра и солнечного желтого. Союз. Всегда добрый человек, который был рад немцу в любое время суток, который был рад сходить с ним в любое место на любом краю света.
Они не сливались в одно, но существовали в идеальном, динамичном равновесии, как два танцующих пламени.

А в точке их соприкосновения цвет расцветал. Там, где фашистская синева встречалась с советской теплотой, рождались нежные зелени, чистые белизна доверия и всполохи радостного алого. В ответ на это немец лишь провел измазанной в угле рукой по своему животу и нежно улыбнулся, после проговорил, будто уже рожденному малышу на немецком:

- Seht ihr? Das sind wir, unsere Familie.. [ Видишь? Это мы, наша семья..]

Рейх вновь опустил кисточку в палитру с красками, но его отвлекло то, что за всё ещё открытым окном раздался рев военного автомобиля, что значило, что Союз уже вернулся. Рей спокойно начал закрывать краски, попутно посматривая в окно и наблюдая как Союз прошел в собственный сад. Из-за того, что на дворе царила поздняя осень, а снег идти не торопился, перед Совой были лишь голые ветки розовых кустов. Он прошел к деревянной лавке, сел на нее, снял ушанку и положил рядом с собой, тихо вздохнув. Голова раскалывалась. Было видно, что ему тошно. От погоды или от усталости неизвестно, но Рейх точно знал, что причиной его состояния мог быть и он.
Русский посидел пару минут с закрытыми глазами, затям сухо покашлял , снова посидел и наконец-то встал, направившись к ближайшему входу в дом из сада.
К этому времени Рейх успел все убрать, а работу просто закинул куда-то к остальным работам Совы. Он вышел в общий коридор, закрыл дверь и быстрым шагом пошел обратно в спальню.
В советской гостиной на диване уже лежали ушанка и пальто, Союз его опередил. Рей подошёл к двери в спальню, постучался, ибо не хотел увидеть его голого, не в тех они сейчас отношениях, чтобы как-то себя показывать в сексуальном подтексте, и стал ждать ответа.
Ждал он минуты три, судя по всему он всё-таки разделся для того, чтобы переодеться и произнес краткое " открыто"
Немец сразу заглянул внутрь

- привет - тихо произнес он и улыбнулся, закрыв за собой дверь.- как дела на работе?
- а это ты.- грубо ответил Союз, поправляя подтяжки на своих брюках, которые ему , судя по ткани и стилю, подогнал Брит.- подумал над своим поведением?
- Ja... - тихо ответил на немецком он, опустив взгляд.
- и что ты хочешь мне сказать? - Сова будто и не обращал на него внимания, продолжая крутиться у зеркала, то и дело то присаживаясь, то вставая, проверяя прочность новых брюк.
- прости меня, пожалуйста...- тихо произнес Рейх, опустив взгляд и сжав черную рубашку на своей груди.- ... Я знаю, что не заслуживаю твоего прощения, но тогда я не мог гарантировать себе безопасность и-...
Договорить ему не дали.
- погоди, ты хочешь опять начать мне ту песню с оправданиями о том, что я такой тиран возьму и убью тебя?- русский возмущённо усмехнулся и шлёпнул ладонями по бёдрам.- я тебе с самого начала сказал, что люблю тебя и дам тебе все, что ты захочешь только потому ,что я пообещал. Да даже если бы ты сразу сказал, что любишь того Вермахта...- русский махнул рукой, напоминая имя прошлого партнёра Рейха, который бросил его на произвол судьбы в мае 45-го в Рейхстаге.-... да я бы принял это и перестал бы даже пытаться.
- Союз, мы же оба знаем, что это было бы не так, потому что ты твердолобый...- он хотел назвать его " олень " или " осел ", но осекся. - просто твердолобый. И даже если бы я это сказал, ты бы отстал,но начал бы давить психически. Говоришь так, будто я тебя первый день знаю...
- а может и первый. Сколько дней прошло с нашего знакомства, напомнить? Лет... Двадцать?
- но Сова...
- никаких но, я не собираюсь в очередной выслушивать немецкую басню о том какой я страшный и ужасный, готовый разорвать на куски человека, которого любил.- Союз продолжал атаковать немца своими мыслями насчёт его высказываний, попутно переодеваясь обратно в домашнюю одежду. Но его тиррада резко оборвалась.
Кто-то его крепко и стыдливо обнял со спины. Раздались тихим всхлипы, а после негромкий вздох
- прости..- прошептал Рейх в спину русского.- прости ... Я правда не думал, что так получится ... У меня действительно проснулись чувства, я правда люблю...

Сова замер на месте, так и лержа в одной руке брюки, в другой сумку из которой он их достал. Внутри него бушевала некая Гражданская война. Два непримиримых фронта вели артиллерийскую дуэль на его нервах.
На одном фронте Желание успокоить, обнять , придать к себе и больше никогда не отпускать от себя дальше чем на метр.
Оно сидело у него в груди, теплое и трепещущее прям меж ребер. Он видел. Видел, как пальцы его партнера бессильно теребят край его темной, домашней рубашки - тот жест, который появлялся только в моменты глубочайшей растерянности. Сова слышал сдавленное дыхание, прерывистое, будто человек пытается вдохнуть сквозь тугой узел в горле. Русскир руки помнили автоматическое движение: шаг вперед, обхватить, притянуть к себе, чтобы голова уткнулась в его плечо, а дрожь в спине утихла под ладонью. Разум Союжа уже составлял фразы-пластыри, тихие и обволакивающие: «Всё хорошо», «Я здесь», «Ничего страшного». « Я тебя прощаю »

Но на другой стороне - Обида.
Она была не эмоцией, а некой материей. Холодной, плотной, как кусок шлака, застрявший под диафрагмой. Она напоминала о себе каждый раз, когда жалость к его маленькому Рейю пыталась прорваться наружу. Она была стеной из ледяных осколков того самого обмана. Каждый осколок - это оброненная ложь, полуправда, увиливание , исходящие от немца. Она цепляла его изнутри, кричала беззвучно, но ясно: "Стоп! Он плачет над последствиями, а не над причиной. Его слезы о себе, а не о твоей боли. Он обманывал. Спокойно, глядя в глаза. Он выбрал ложь, когда мог выбрать тебя".
А между фронтами - пустая земля его парализованной воли.

Ноги будто вросли в пол. Руки, готовые обнять, повисли плетьми по швам, пальцы судорожно сжались в кулаки, будто удерживая сам порыв. Горло сжал тот самый холодный ком, не давая произнести ни слова утешения. Он стоял, разорванный пополам.

Союз вздрогнул. Предводители армий внутри него вышли нейтральную территорию и протянули руки в знак переговоров.
Этот диалог был безжалостен:
- «Посмотри на него. Ему плохо. Просто обними, и всё станет проще!»
- «Проще для кого? Для него? Чтобы он, уткнувшись в твое плечо, снова поверил, что последствия можно стереть слезами? Чтобы снова начал врать, зная, что тебя всегда можно унять?»
- «Но ты же его любишь. Любовь должна быть сильнее обиды. »
- «А разве любовь - это разрешение вытирать об себя ноги? Разве уважение к собственной боли - это предательство?»

В итоге Союз оставался стоять. Молча. Его лицо было маской, за которой бушевала эта тихая, разрушительная буря. Это была пытка молчаливым соучастием. Он страдал, видя страдания Рейха, у которого начиналась истерика, и в то же время сознательно не прекращал это страдание, потому что его собственная рана кричала громче. Он хотел быть спасателем, но обида заставляла его быть и судьей, и стражем у ворот собственного достоинства.

Поняв, что того же действия от русского не получит, немец медленно отпустил его , прижав руки к себе, и таким же медленным шагом направился к выходу из спальни.
В том помещении он сел на мягкий диван, после снял с ног домашние тапочки, которые укрыл у Союза утром и поджал к груди ноги. В таком положении он просидел не долго, усталость от уборки месячной пыли в комнате " Творческих Утех" и попытки извиниться взяла вверх и он просто свалился на бок, на диван руб подушку, да начал проваливаться в сон.