Глава 24
Примечание к части
Предупреждение! Изнасилование!
В воскресенье днём парни отправляются в Колумбию до «семейного ужина», как назвал его с лёгким удивлением в голосе Ники.
Кевин оказался единственным, кто ещё за неделю до поездки начал ныть, прежде чем понял, что может получить из этого выгоду. Скорее всего этому поспособствовала брошенная в нападающего сигарета и приказ заткнуться.
В Колумбии помимо Райских сумерек и дома Лютера и Марии их интересует ещё одно место (читайте: Кевина и Нила, потому что Эндрю абсолютно плевать на Экси): «Экситс». Именно туда они сейчас заезжают на парковку, чтобы найти более тяжёлую клюшку для Нила, прежде чем отправиться по гостям.
В то время, как крупные спортивные магазины имеют лишь пару отделов с Экси, «Экситс» — единственный магазин в штате, который сто процентов посвящён этому виду спорта, и, в конце концов, причина, по которой Кевин согласился поехать. Ну и ещё то, что ему не придётся оставаться вне поля зрения Эндрю на такой продолжительный промежуток времени.
— Что за глупость, — пятый раз ноет Аарон, с тех пор, как они покинули общежитие. Парни выходят из машины перед четырехэтажным магазином. — Мы только что навели порядок в расстановке, а ты опять хочешь все поломать.
Кевин игнорирует Аарона, и, что не слишком удивительно, Эндрю тоже: эти двое сильно отвлекали его своей руганью, пока он пытался сосредоточиться на кнопке управления окном, опуская его вниз и вверх, вниз и вверх. Нил тяжело вздыхает.
— На этой неделе удобнее всего менять клюшку, — говорит Кевин, вылезая следом за блондином из машины. — В пятницу играем против юристов. Вы сделаете их и без меня.
Университет Кэмпбелла, как знает Эндрю из болтовни Ваймака, не только занимает последнее место в юго-восточном округе, но и играет свой последний матч с «Лисами» перед Днём Благодарения. Последняя игра сезона состоится в декабре, а шестнадцатого декабря, к середине экзаменов, состоится рождественский банкет. Эндрю ждёт его с нетерпением, вспоминая, как весело прошла их последняя встреча с «Воронами».
Они проходят через ресепшн в магазин, и кассир тут же давится своим кофе, как только видит Кевина Дэя.
Эндрю оглядывается на товары для фанатов, где висят плакаты и шарфы с лицами игроков, и мельком видит один с номерами Кевина и Рико на нём. Эндрю делает шаг вперёд, чтобы поджечь его, потому что… «Ой, он очень неуклюжий», — но видит краем глаза движение Ники, уводящего Нила в сторону.
— Идём, — говорит его кузен, и кивает в сторону Кевина, который ведёт беседу со старикашкой, нацепив на лицо свою медиа-улыбку, пока кассир задыхается от восторга. — Он застрял надолго.
Эндрю глазами находит камеры видеонаблюдения, прикреплённые к потолку, убеждается, что как минимум две из них ловят Кевина, и следует за другими вверх по лестнице.
Второй этаж, как оказалось, в основном представляет собой снаряжение с обувью, сумками и книгами. Небольшие высокие полки с брелоками, ювелирными изделиями и подвесками наполняют секции, и Аарон с Ники идут на поиски чего-то бесполезного.
— Давай шевелись уже, — говорит Эндрю Нилу и легонько разворачивает его к лестнице на третий этаж, смотря на несуществующие наручные часы. — Надо побыстрее отсюда свалить.
— Не терпится в гости к Ники? — Нил послушно шевелит ногами, поднимаясь наверх.
Его слов почти достаточно, чтобы Эндрю захотел поставить Нилу подножку и спустить вниз по лестнице, но он только вздыхает и качает головой.
— Не к Ники, а к его родителям, — говорит он, потому что этот дом давно не принадлежит кузену. — Это их дом, Нил, и Ники в нём нет места, причём давно. Чем скорее мы здесь управимся, тем скорее поедем назад. По воскресеньям в Колумбии тоска. Ну, ты понимаешь, о чём я.
Чем раньше начнётся этот цирк, тем скорее Эндрю узнает часть картины, которую не может разглядеть в этой задумке.
— Я не пью, так что мне всё равно, — отвечает Джостен, и это немного грубо и скучно, ведь остальные в их группе пьют. И Нил должен быть более благосклонным, ведь они команда.
— Никакого командного духа, — озвучивает свои мысли блондин, когда они достигают третьего этажа, и ему удаётся отвести взгляд от Нила: от темных завитков его волос, спадающих немного на бледную шею при каждом шаге… Боги, Эндрю чувствует себя как в аду, а не в магазине Экси. Нужно смотреть на стены, увешанные клюшками. — Увы и ах! О, смотри.
Слева от лестницы есть касса и женщина, занятая починкой сетки ракетки. Она смотрит вверх, когда слышит их, и щебечет приветствие и обычное: «Могу я вам помочь?» На что Эндрю быстро отмахивается. Клюшки для вратарей идут первыми, но Эндрю не заинтересован в них, просто позволяя своим пальцам пройтись по гладкому, прохладному материалу, когда они проходят мимо.
Ракетки расположены от самых тяжелых до самых лёгких, с тяжёлыми клюшками сразу после секции вратарей, и есть пятнадцать вариантов для Нила, висящие на крючках, но учитывая его рост, который не намного выше, чем у Эндрю, Нил останавливается рядом с самыми короткими клюшками, которые существуют.
Он берёт одну, чтобы почувствовать её, прежде чем положить обратно, и повторяет процесс с другой. Эндрю позволяет своему взгляду блуждать по клюшками вратарей, их красочным палкам и разнице в толщине сетей, пока Нил проходит через все клюшки, и его тяжёлый вздох не доходит до ушей Эндрю.
— Как-то не так они лежат в руке.
— Бедненький. Тебя пожалеть? — откликается Эндрю. Экси не интересует его, как и выбор снаряжения.
— И это у меня нет командного духа? — бормочет Нил себе под нос, крутя в руках очередную клюшку. Эндрю прилипает взглядом к его длинным пальцам, крепко охватывающим дерево. Усмехается и пожимает плечами.
— Никогда не утверждал, что командный дух есть у меня. Это ведь ты, дурила, пообещал Кевину рыть носом землю, — Эндрю до сих пор не знает полной истории, но ему не хочется выпытывать это из Кевина. Нет, его устраивает наблюдать со стороны, самостоятельно разбираться в этой головоломке и учить язык книги, написанной нелогично. — Теперь пожинай плоды или выжги поле нахрен — решать тебе. В следующий раз будь умнее, ясно?
Нил опускает ракетку и смотрит на Эндрю.
— Я такой не один, — из динамиков слышится музыка: песня, которую Эндрю раньше не слышал, с колокольчиками на заднем плане и глубоким голосом, читающим текст. Это останется в его голове до конца дня. — Он объяснил мне, почему остался. Рассказал, какое дал тебе обещание. Так чем ты от меня отличаешься, если тоже ввязался во всё это ради экси?
О, Эндрю понятия не имеет, что именно Кевин наболтал Нилу об их обещании, но Эндрю понимает, что Нил, должно быть, что-то неправильно понял. Их обещание — это уступить и взять, как и любое другое обещание, которое висит вокруг его запястья, как наручники. Защищать кого-то, чтобы кто-то дал ему смысл жить, как только он протрезвеет. Справедливая сделка во всех отношениях, даже если Эндрю знает, что Кевин не сможет по-настоящему сдержать свою часть, даже если он этого хочет.
— Смотри, в чём тут штука, Нил, — Эндрю наклоняется в личное пространство нападающего, словно собирается рассказать секрет. — Он тебя просит, и ты такой: да, да, да. Он просит меня, а я ему: нет, нет и нет, — и Дэй не может смириться с его «нет», постоянно психуя, ругаясь, надавливая, но не получая своего. — Просто жду, когда он сдастся. Рано или поздно он махнёт рукой.
— Ты этого действительно хочешь? — спрашивает Нил, слегка склоняя голову в сторону. — Сколько людей уже отдалились от тебя из-за твоего состояния.
О, если Нил на самом деле думает, что люди отдаляются от него только из-за такого состояния, то он всё же идиот.
— Кевин ждёт не дождётся, когда отменят твои таблетки. Много вокруг тебя таких неравнодушных, как он?
Помимо Кевина его трезвости ожидают ещё Би и Рене, но Нил, похоже, этого не знает. Он также, кажется, не понимает, зачем Кевину сдалась его трезвая голова. Вовсе не из благих побуждений.
— Он не обо мне печется, у него свои цели. Преследует собственную выгоду. Во всяком случае, она ему мерещится.
Кевин надеется, молится и ждёт, что Эндрю внезапно начнёт интересоваться Экси, как только его вызванное наркотиками счастливое настроение исчезнет навсегда. Словно эмоционально чистый Эндрю внезапно проникнется к оранжевому. Это отвратительно.
Нил отходит на полшага и сглатывает. Его адамово яблоко выразительно прыгает, и Эндрю безумно раздражает, что только от этого низ его живота начинает тянуть.
— Так что плохого, если он окажется прав? — спрашивает Джостен, скрещивая с ним взгляды. Какой упрямый. — Что случится, если ты проснешься и поймешь, как прекрасно играть в Экси? Будешь врать Кевину, лишь бы стоять на своем, или в конце концов признаешь его правоту?
«Это странные вопросы», — считает Эндрю. Нил словно ребёнок, полный неуместной надежды, и слышать это от Джостена в новинку. Этот факт пузырится в Миньярде весельем, и он тихо смеётся.
— Вот уж не думал, что ты у нас мечтатель. Иногда ты такой странный.
— Я видел, как ты играл против «Воронов», — парень немного хмурится и надувается, не признавая ответы вратаря. — На секунду мне показалось, что тебе не всё равно.
— О, Нил, — Эндрю затихает. Не похоже, что Джостен полностью ошибается, но он и не прав.
Игра что-то значила, да, но это было желание показать «Воронам», и особенно Рико, что Кевин больше не их собака, готовая ползать на коленях и следовать разным правилам. Даже если требуется время, чтобы научить старую собаку новым трюкам. Эта игра была выпуском горячего, неконтролируемого гнева внутри Эндрю, который зародился в день шоу Кэти Фердинанд и рос с каждым днём всё больше.
Нил продолжает хмуриться.
— Это не ответ.
Нет, Эндрю предполагает, что это не он.
— А вопроса и не было. Было необоснованное обвинение.
— Тогда вот вопрос: как при твоей бешеной тяге к саморазрушению ты до сих пор жив?
То есть…
Из всего того, что Нил мог бы спросить, Эндрю снова не ожидал именно этого. Это происходит всё чаще и чаще, когда он разговаривает с Джостеном. Миньярд склоняет голову набок, рассматривая Нила, ожидая, что он может ещё сказать. Остальные люди то и дело заводили речь о том, не станет ли Эндрю опаснее, когда его снимут с таблеток, начинали говорить о суде и о том, что предписанные им таблетки спасли всех от Эндрю.
Никто из них не понимает, каково это — лишиться собственных эмоций и, даже если ты чувствуешь злость, она растворяется, превращаясь в веселье. Ты становишься искусственным. Они не знают, каково это, а Эндрю не знает, как это объяснить.
Тяжело не быть собой.
Но это то, что ему говорили делать снова и снова. Переступать через себя, закапываться где-то глубоко. Подчиняться. А за неповиновение больно наказывали или вовсе лишали права выбора. Эндрю раньше просто хотел быть собой и жить так, чтобы не беспокоиться за безопасность. Сейчас он уже ничего не хочет. И…
— Ты говорил, что Кэсс никогда не причинила бы тебе вреда, — продолжает Нил, а Эндрю заторможено кивает, вспоминая весну и розы. Кэсс. — И могла дать хорошее образование, но ты сам помешал усыновлению, — да, потому что в их дом пришло письмо, адресованное ему, с новостью о наличии брата-близнеца.
— Хиггинс прилетел с другого конца страны, чтобы выяснить что-то, связанное с твоим прошлым, но ты отказываешься ему помочь, — потому что Кабан не поверил бы Эндрю, даже если бы получил по лицу правдой.
— Ты вышел из колонии и убил мать Аарона ради его защиты, но вместо того чтобы наладить с братом отношения, обращаешься с ним как с чужим, — потому что они дали обещание друг другу, но Аарон не сдержал его, как и все остальные до него, а Эндрю продолжает делать это.
— Ты не хочешь, чтобы Ники страдал из-за родителей, но при этом и в свою семью не пускаешь. Кевин пообещал сделать из тебя игрока экстра-класса, а тебе и пальцем пошевелить лень, — продолжает Нил, и Эндрю фыркает: он знает, что никакой семьи не существует, и Экси ему не нравится. — Так в чём дело? Боишься неожиданного счастья или вправду получаешь удовольствие, чувствуя себя горемыкой?
И это… это действительно что-то новое, потому что Эндрю не несчастен. Особенно сейчас, когда калейдоскоп разноцветного веселья летает в его голове, протекая через всё тело.
— Посмотри сюда, Нил, — Эндрю указывает на своё лицо, улыбаясь шире. — Я похож на горемыку?
Нил снова недовольно хмурится и выглядит, как в Сумерках, когда пытался выяснить взаимоотношения Эндрю и Рене. Почему его это вообще волнует? Почему его волнует Эндрю?
— Ты постоянно упорот, — бросает Нил, и это правда. — И если не под таблетками, то бухаешь и закидываешься порошком. Кому ты будешь делать больно после отмены лекарств?
Эндрю не нравится этот вопрос. Поэтому он хмыкает и бросает Нилу слова, которые тот сказал ему несколько недель назад в раздевалке. Они пустые, на самом деле:
— Вспомнил, почему ты мне не нравишься.
— Странно, что ты вообще забыл, — отвечает Нил почти идентично тому, что говорил Эндрю, более тихим и низким голосом. И Чёрт. Чёрт. Это очень интересно.
— Я не забывал, — признаётся Эндрю. — Просто отвлекся, — из-за этого неуловимого чувства, что растёт под его рёбрами. — Я сразу сказал ей, что оставлять тебя — ошибка, но она не поверила. Ну и что мы имеем? В кои-то веки мне неохота даже напоминать, что я предупреждал. Ты мне всё веселье обломал.
Это не совсем правда, но и не ложь.
Вместо разочарования в голосе Нила растерянность:
— Рене?
Хотя Эндрю знает, что неприязнь Нила к Рене уменьшилась в размерах, он также знает, что его недоверие к Би больше, чем когда-либо могло быть к Рене, и поэтому он позволяет веселью, которое он чувствует, проявляться, когда улыбается и говорит:
— Би.
— Что ты ей обо мне наговорил? — глаза Нила расширяются, и цвет лица меняется на бледный, словно Эндрю на самом деле имеет привычку раскрывать чужие секреты.
Миньярд фыркает:
— Беседы врача и пациента — это конфиденциальная информация, Нил. Да не пугайся ты так, я не рассказывал ей твою печальную историю. Мы просто болтали о тебе. Чуешь принципиальную разницу? Я сказал, что от тебя больше проблем, чем пользы. Она ужасно хотела с тобой встретиться, но делиться со мной впечатлениями не желает. В смысле, не может. Врачебная этика, все дела. Но я знаю, что ты ей понравился. У Би слабость к безнадежным случаям.
В конце концов, именно поэтому Эндрю и Би так хорошо ладят.
— Я не безнадежный случай, — тут же говорит Нил и снова надувается, выглядя невероятно миленько. Большую часть своей жизни он был в бегах с папкой, полной информации о Кевине и Рико, одеждой, выглядящей ужасно. И остальной длинный список проблем, о которых Эндрю, возможно, не знает.
Нил определённо безнадежный случай, и отрицать этого не стоит — Эндрю ненавидит лжецов. Поэтому блондин подходит ближе и закрывает рот парня ладонью. Губы Нила горячие, обжигают и руку, и всё, что ниже по телу.
— Врёшь, — так же тихо отзывается блондин, подходя ещё немного ближе. — Но это и делает тебя таким интересным. И опасным, кстати.
Они говорили об этом с Би. О том, насколько эти мурашки на его теле, как маленькие искры электричества, не похожи на простую похоть. Они больше похожи на когти, на яд, распространяющийся в сердце.
Но он не может сказать этого Нилу. Он может только заставить его замолчать, чтобы правда не вырвалась наружу. Так будет лучше, чем обременить этим Нила. Так будет лучше, чем снова умирать от боли, как это было с последним человеком, которому Эндрю доверил себя. С Кэсс.
— Мне стоит об этом помнить, — продолжает Эндрю, больше для себя, чем для Нила. — Возможно, я вовсе не такой умник, каким себя считал. Даже не знаю, радоваться или огорчаться.
Эндрю заглядывает в умные глаза Нила. Видит, как шестерёнки начинают крутиться в его голове, когда он соединяет какие-то факты, чтобы найти ответ. Необходимость остановить этот процесс становится катастрофичной. Эндрю очень хочет курить. Но… было бы интересно, если бы он вдруг всё понял. Догадался о более глубоком смысле слов Эндрю, увидел его эмоции. Ох. Эндрю ходит по очень тонкому льду.
Парень отстраняется и отворачивается, сжимая в ладони тепло чужих губ.
— Пойду поищу Кевина, где он там застрял.
Он делает шаг, затем два и три. Мысли сходят с ума только сейчас, а кожа шеи и ушей начинает пылать. Эндрю пролетает мимо Кевина и продавца, отправляя первого наверх к Нилу, а сам выходит на улицу. Холодный воздух тут же скользит под одежду, остужая разгорячённую кожу. Парень достаёт сигарету, поджигает её и глубоко затягивается.
На небе облака тёмные, хмурые, они плывут за горизонт. И совсем не отвлекают от бешено стучащего сердца и яркого солнечного ощущения в грудной клетке. Эндрю в первый раз за всё время пытается проанализировать это.
Чем больше времени он тратит на размышления, тем чётче понимает себя. Да. Это уже вышло из-под контроля. Да, слишком поздно, чтобы остановить это. Но он также знает, что эти чувства окажутся просто воспоминанием, как только он окончательно протрезвеет и лекарства перестанут сдерживать его тьму.
***
К тому времени, как другие возвращаются из магазина, Эндрю скурил третью сигарету, бросая её на землю, как только Ники разблокировывает машину.
Нил держит у груди выбранную клюшку, затаскивая её с собой на заднее сиденье, словно она любовь всей его жизни. Эндрю хватает её за сетку, как только садится рядом, и несколько раз дёргает.
Во время короткой поездки к дому Хеммиков Эндрю занят собой, играя с окнами (он нажимает кнопку и ждёт, пока его окно не опустится вниз, задувая холодный ветер внутрь, прежде чем он уберёт палец, кнопка щёлкнет назад, и окно снова поднимется) под разговоры Ники, засыпающего Кевина вопросами о купленной клюшке.
Хеммики живут в двухэтажном доме в пригороде южной Колумбии, и снаружи их дом выглядит настолько идеально, что Эндрю думает: «Это для того, чтобы скрыть, насколько уродливы люди, живущие внутри».
Газон аккуратно подстриженный и ярко-зелёный даже сейчас, когда погода начинает портиться. Автомобили на подъездной дороге выглядят красиво и чисто. «Слишком красиво и чисто», — по мнению Эндрю. А дом бледно-голубой с тёмными ставнями. Уродство.
Ники притворно энергично давит по тормозам и открывает рот:
— Пожалуй, зря мы приехали.
— Ну надо же, дошло, — фыркает Эндрю и выходит из машины, прежде чем Ники решит уехать. Нет уж, они сейчас здесь, и Эндрю очень любопытно, по какой причине разрешили прийти им всем. — Поздняк метаться.
Нил откладывает клюшку в сторону и выходит, а Эндрю ещё раз смотрит на дорогие машины неподалеку и достает её с сидения. Он крутит тяжёлую ракетку в руках, а затем прижимает к плечу, подходя к одной из машин.
— Эндрю, — зовёт его Ники откуда-то сзади, и Эндрю ухмыляется. — Ты что задумал?
— Для святоши у него слишком шикарное авто, — послушно сообщает блондин. Безупречная серебряная покраска, мерцающая в слабом блеске заходящего солнца, да ещё и кожаные сидения выглядят дорого и красиво: слишком хорошо для Лютера. — Надо это исправить.
Эндрю уже может себе это представить: треск дорогого металла, трещины в окнах и сильная вибрация в клюшке, отдающая в руку.
Но прежде чем он сможет осуществить желаемое, перед ним появляется Ники, с выражением чистого ужаса на лице. Эндрю только забавляется, позволяя кузену отнять у него ракетку и передать обратно Нилу.
Они вместе пересекают двор и останавливаются перед дверью.
Ники требуется почти две полные минуты, чтобы собрать яйца в кулак на крыльце, прежде чем нажать на звонок. Тяжёлая мелодия, вроде рингтона на будильнике Кевина, проносится с той стороны двери. Ники отступает к краю крыльца, смотря на Кевина и Нила.
Джостен качает головой, заставляя Эндрю ухмыльнуться. Дверь открывает женщина выше Эндрю и Аарона, даже выше Нила, но ниже собственного сына и Кевина.
Сходство между Марией Хеммик и его кузеном очень трудно не заметить, ведь Ники унаследовал глаза и губы своей матери. Но на лице Марии есть улыбка, она маленькая и вежливая, притворная, и Эндрю никогда не видел такую на лице брата. В конце концов, он бы точно вспомнил, если бы Ники когда-нибудь так улыбался.
Мария и не думает смотреть на остальных, хмурясь на Ники.
— Мог бы и не звонить, — говорит она вместо приветствия (Эндрю не удивлён), словно ответ не очевиден.
— Это больше не мой дом, — напоминает женщине Ники. Миньярд думает, что вряд ли бы Мария забыла об этом.
Она поджимает губы и отходит в сторону, пропуская их в дом без споров (как будто бы Мария могла спорить о чём-то, кроме ориентации сына).
Эндрю проходит вторым за женщиной и смотрит на то, как она запирает дверь. А после обращает внимание на просторную и чистую прихожую, на белую вазу слева у стола. Эндрю готов поспорить, что лучше она будет смотреться на полу, расколотая пополам.
— Вы, должно быть, Кевин и Нил, — подаёт голос женщина, кивая нападающим без какой либо заинтересованности. — А меня зовут Мария.
Кевин надевает на лицо одну из своих общественных и тошнотворных улыбок, которую носил меньше часа назад в торговом центре, и любезно отвечает:
— Приятно познакомиться.
Мария игнорирует его, вместо этого обращая внимание на близнецов. Её взгляд проскальзывает мимо Аарона, а затем фокусируется на Эндрю.
На самом деле это не слишком удивительно. Особенно учитывая, что Эндрю всё ещё улыбается. Он слишком лёгок и пьян, и веселится с повисшей неловкости и пустого лица Аарона.
Но Эндрю думал, что Лютер и Мария знают о приписанных судом лекарствах, которые заставляют его веселиться и улыбаться по любому поводу, рассматривая этот яркий мир. Но, видимо, женщина забыла об этом.
— Аарон, — говорит она Эндрю, а затем неожиданно улыбается ему. — Давно не виделись.
О. За несколько секунд Эндрю удаётся придумать сотню ответов на это, от насмешливого до откровенно грубого (потому что Эндрю имеет право повеселиться сегодня), и пока он выбирает только один из них, его дорогой брат портит веселье и отвечает:
— Аарон — это я.
В глазах Марии вспыхивает растерянность, когда она отрывает глаза от ухмылки Эндрю и смотрит на спокойное выражение лица Аарона, а затем снова на Эндрю, словно ожидает, что они рассмеются и захлопают в ладоши, поясняя, что это было шуткой. Ничего не происходит.
— Да, разумеется…
Ники раздражённо вздыхает слева от Эндрю.
— Мама, Эндрю уже третий год проходит лечение.
Блондину не стоит никаких усилий надеть на себя самую яркую и недружелюбную улыбку, которую только позволит его лекарство:
— Здравствуй, Мария. Боже, какая чудесная встреча! До чего приятно, что ты снова впускаешь нас в дом. Я-то думал, ты выпросишь в суде защитное предписание. Так что случилось, нервишки сдали?
— Эндрю, — шипит Ники, пока щёки его матери краснеют.
— Верхнюю одежду можете оставить здесь, — говорит она и указывает направо, где стоит шкаф со свободными вешалками. А затем просто смотрит, словно боится, что они разнесут дом без её надзора. Эндрю бы с удовольствием сделал это. — Сюда, пожалуйста.
— Неужели ты даже не скажешь племянникам… — говорит Ники, когда они проходят за женщиной по коридору, но остальная часть вопроса исчезает и забывается, когда они входят на кухню, где появляется отец Ники.
Лютер выглядит так же, как и в последнюю встречу Эндрю с ним: высокий, худой, с маленьким злобным лицом, на котором растёт ужасная короткая борода. Может быть, появилось несколько новых морщин.
В плечах мужчины присутствует странное, тяжёлое напряжение, которое заставляет насторожиться.
Лютер рассматривает гостей, задерживая взгляд на Ниле и Кевине дольше, чем это делала Мария. После его глаза блуждают по Аарону, и у Эндрю появляется смешное желание закрыть брата собой, но Лютер уже отводит взгляд, перескакивая на него. Эндрю обнажает зубы в имитации улыбки.
Вскоре Эндрю надоедает играть в гляделки с Лютером, чьи глаза полны подозрения, как в день смерти его сестры, и парень снова оглядывает комнату. Смотрит на маленькие кресты и библейские цитаты, висящие на стенах. Осматривает кухню, которая больше похожа на картинку из журнала о идеальном доме.
Здесь есть квадратный стол с двумя стульями, за которыми его дорогие родственники молятся. Дверь на террасу открыта, и отсюда видно накрытый стол, видимо, подготовленный для них.
— Ники, — наконец подаёт голос мужчина, он звучит, как ржавый металл. — Аарон, Эндрю.
Ники ничего не говорит своему отцу, не то чтобы это было удивительно для Эндрю, но Аарон отзывается:
— Привет, дядя Лютер.
Лицо мужчины кривится в уродливой улыбке, а затем он снова смотрит на Нила и Кевина, говоря до тупости очевидные вещи:
— Я отец Ники. Можете звать меня Лютером. Добро пожаловать в мой дом.
— Спасибо за приглашение, — тихо бормочет Кевин в ответ.
— Это можно оставить здесь, — Лютер кивает Нилу на клюшку, но тот продолжает просто смотреть на него, прижимая свою драгоценность ближе. Миленько. Мужчина продолжает ждать, и Джостену приходится поставить клюшку к стене. — Проходите, располагайтесь. Обед будет с минуты на минуту.
Терраса окружена забором из сетки, плохо пропускающей свет с улицы, но удерживающей ноябрьский холод. Здесь куда комфортнее, чем в доме, хотя Эндрю думает, что даже в здании суда не так напряжённо и уродливо.
Длинный стол имеет восемь мест по три с каждой стороны и стулья с обоих концов. По краям расстелены кружевные салфетки, выглядящие крайне глупо. Ники садится первым, следом за ним идёт Аарон. Нил и Кевин оставляют свободное место между ними для Эндрю, умно избегая «случайных» ножевых ранений у хозяев дома.
Лютеру и Марии требуется время, чтобы принести всю еду: они ходят в дом три раза, и ни один из компании Эндрю не чешется, чтобы попытаться помочь. Как только все рассаживаются, оба взрослых склоняют голову и молятся перед едой. Эндрю фыркает и ухмыляется, хватая со стола вилку и начиная постукивать ею по столешнице в мелодии, услышанной сегодня в магазине.
Когда этот фарс заканчивается, Лютер тянется к ближайшему блюду, и все остальные тоже оживают. Эндрю кладёт на свою тарелку как можно больше еды, хотя не планирует съесть и половины.
— Ты верующий? — слышит блондин вопрос от Лютера, адресованный Нилу. Эндрю поднимает голову, любуясь этой смешной картиной.
— Нет.
Лютер ждёт примерно с минуту, видимо, рассчитывая на уточнения, но когда Джостен продолжает молчать, хмурится.
— Почему?
— Я бы предпочел не поднимать этой темы, — отвечает Нил. — Не хочу ввязываться в конфликт.
— Да ты что! — хмыкает Эндрю, роняя в притворном шоке ложку, которую держал, позволяя ей громко стукнуться о край тарелки. — Ты ведь у нас всегда такой категоричный.
— Не понимаю, каким образом мой вопрос может вызвать конфликт, — продолжает Лютер, и Ники очередной раз тяжело вздыхает со своего места.
— Пап, ты вправду хочешь начать именно с этого? — спрашивает кузен, прежде чем Нил откроет свой рот. Эндрю немного разочарован. Он очень ждал, когда Джостен снова воспользуется своим острым языком. — Может, спросишь, как у нас дела, как успехи в учёбе или как продвигается сезон? Вчера у нас была выездная игра во Флориде. Кстати, мы победили.
— Поздравляю, — бросает Лютер, и не похоже, что он действительно рад. Эндрю это совсем не удивляет, учитывая, что он сам не заинтересован в Экси.
— Ага, — Ники звучит раздраженно, словно действительно надеялся, что Лютер внезапно передумает и проникнется интересом к увлечению сына. — От всего сердца.
Тишина нависает над ними чем-то неловким и чрезвычайно забавным для Эндрю. Но прежде чем парень сможет ляпнуть что-то в своём стиле, Ники снова подает голос:
— Когда перекрасили кухню?
— Два года назад, — отвечает Мария и наливает себе воду. — Человек, который делал ремонт, прихожанин нашей церкви. Симпатично получилось, да? — она ожидает кивка Ники, а затем смотрит на Лютера. — Так какая у тебя специализация, Николас?
О. Как же обескураживающе и душераздирающе мало родители знают о своём чаде, хотя он уже на втором курсе. Эндрю плевать, но он вспоминает их разговор с Нилом несколько дней назад. Про то, что у Ники есть шанс помириться с родителями. И чем больше Лютер и Мария открывают рот, тем возрастает вероятность правоты Эндрю: Ники обожжётся и уйдёт.
— Маркетинг, — тихо отвечает Ники и смотрит на свои руки. — Двоюродная сестра Эрика работает в PR-компании в Штутгарте, — добавляет он, и Эндрю почти слышит, как захлопывается крышка гроба, судя по выражению лица Марии. — Она сказала, что устроит меня в свою фирму, если я окончу универ с хорошими баллами.
— Ты собираешься вернуться в Германию? — спрашивает женщина. Видимо, она ждала, что Ники вернётся в этот кошмарный дом и забьёт на место, что поставило его на ноги и вернуло к жизни.
Челюсть Ники сжимается, и он смотрит наверх. В его глазах появляется что-то, чего Эндрю раньше там не видел. Что-то, что заставляет блондина улыбаться и думать: «О, приветик!»
— Да. Там у Эрика карьера. Я не вправе просить его всё бросить ради меня, да и сам бы этого не хотел. Мне нравится жить в Германии, это потрясающая страна. Вам стоит как-нибудь навестить нас.
— Нас, — эхом отзывается Мария. — Значит, ты всё ещё…
Есть много вариантов, которыми Мария могла бы закончить предложение: всё ещё любишь мужчину? Всё ещё целуешь мужчину? Всё ещё обрекаешь себя на вечный адский огонь, трахаясь с мужчиной, а не с женщиной, как велел Бог? Эндрю знает, что ему бы не понравился ни один из вариантов.
— Да, мы всё ещё вместе, — Ники кладёт свои столовые приборы рядом с тарелкой. — Я вернулся, чтобы присмотреть за Эндрю и Аароном, а не потому, что расстался с Эриком. Я его люблю. Всегда любил и буду любить. Когда вы уже это поймете?
— Когда уже ты поймешь, что это дурно? — спрашивает Лютер, и Эндрю крепче сжимает вилку. — Гомосексуализм — это…
О. Эндрю действительно не нравится, к чему ведёт Лютер. В его желудке появляется злость, прогоняющая туман в голове. Он предупреждает первый и последний раз, перед тем как воспользоваться ножом:
— Лютер, — и этого волшебным образом достаточно, чтобы мужчина заткнулся.
— Я его люблю, — снова говорит Ники, упрямо смотря на отца. Затем на мать. Они оба молчат, и Эндрю продолжает есть, веселясь. — Неужели для вас это ничего не значит? Почему вы не можете порадоваться за нас? Почему не даёте ему ни единого шанса?
— Мы не можем потворствовать греху, — говорит Мария.
Ники кладёт руки на стол, опуская голову.
— Вы не обязаны любить грех, но вам ведь полагается прощать и любить грешников, — говорит он, словно хватаясь за последнюю соломинку, словно пытаясь найти хоть одну причину, чтобы не уйти сейчас. Словно держится за верёвку, что с каждой секундой становится тоньше и вот-вот оборвётся. — Разве не в этом суть веры?
— Недавно выяснились кое-какие обстоятельства, которые заставили нас пересмотреть ситуацию, — меняет тему Лютер, и Эндрю думает: «Вот оно». Это, вероятно, и есть тот подвох. Вещь, которую он не смог понять, недостающая часть. — Мы решили восстановить добрые отношения между всеми членами нашей семьи, — Лютер смотрит на Марию, а та кивает в поддержке. — Хотя и понимаем, что этот путь будет долгим и тяжёлым. И сегодня мы пригласили вас сюда, чтобы вместе обсудить первые шаги.
Для Эндрю это звучит, как куча ерунды. Если они не могут принять ориентацию сына и понять, что с ним всё в порядке, о каком восстановлении идёт речь? Насколько эти двое слепошарые, раз не видят, что от семьи ничего не осталось?
— Просвети-ка нас, — Эндрю позволяет своей вилке упасть, и наклоняется над столом, чтоб лучше видеть дядю. — Если первый шаг не в том, чтобы проявить терпимость, то каким же его видит парочка ханжей?
Лютер встречает взгляд Эндрю и выглядит странно спокойным и собранным, когда говорит:
— Первый шаг — исправление ошибок прошлого. Именно поэтому вы здесь.
И это…
Это полный бред.
— Ну нет, — фыркает вратарь и улыбается. — Я здесь только потому, что Нил всё приставал и приставал ко мне, пока я не согласился поехать. Так что меня можете вычеркнуть.
Лютер хмурится и открывает рот, чтобы сказать что-то ещё, и Эндрю чувствует, как его пальцы дёргаются с желанием потянуться к одному из ножей, прижатых к его коже под повязками, но затем Мария поднимает руку, как будто они стая диких животных.
— Давайте поедим. На пустой желудок такие разговоры идут тяжело. Пообедаем и тогда поговорим. А потом всем в награду десерт. Пирог уже в духовке, — женщина смотрит на Ники, и Эндрю больше не нравится здесь. — Яблочный, Николас, твой любимый.
Глупо. Это предложение дебильно, учитывая суровые слова, которые они сказали раньше. Но Ники только кивает и снова берет в руку вилку.
Над столом снова образуется неловкое молчание. Неловкое для всех, кроме Эндрю, который отлично проводит время, хлопая приборами по столу. Молчавший до этого Аарон нарушает тишину посредственными вопросами, но Эндрю перестаёт слушать, когда мысли в его голове скачут зайчиками от одной темы к другой.
Честно говоря, он не верит Лютеру и Марии и их мирному предложению о счастливом будущем.
Нет, он нисколечко в это не верит. Но если это не попытка помириться, то есть что-то другое, чего они не говорят. Этот ужин, терпеливость по отношению к буянящему Эндрю — такого раньше никогда не было. Вопрос в том, зачем они затеяли игру в семью вместо того, чтобы просто сказать напрямую истинные намерения?
Эндрю поворачивает голову, и мысли в его голове снова перепрыгивают, желудок тянет от нехорошего предчувствия. Парень хочет закурить, прежде чем получить ответ на свой вопрос. Блондин встаёт из-за стола ближе к концу ужина, не притронувшись к еде, и заходит в дом, желая выйти из него с другой стороны и покурить. Но как только он добирается до кухни, слышит тихие шаги позади себя.
— Эндрю, — зовёт его Лютер, а блондин достаёт пачку сигарет, поворачиваясь к мужчине.
— О, Лютер, привет, — говорит он и улыбается. Улыбается из-за внезапного всплеска раздражения. — Очень рад тебя видеть здесь, но, к сожалению, у меня назначена встреча, — парень указывает на несуществующие часы на своём запястье. — Прямо сейчас! Не хочу опаздывать, понимаешь? Знаю, что ты умный.
Эндрю разворачивается, пытаясь выйти из кухни, но Лютер преграждает ему путь.
— Эндрю, — снова повторяет мужчина, и блондин думает, что эти люди должны перестать произносить его имя, они должны просто забыть его. — То, что я сказал перед ужином, было ошибкой, и…
— Неужели? — перебивает вратарь, потому что на самом деле его это не волнует. — Точно. Это было ошибкой, молодец, — голос Эндрю немного повышается из-за воздействия лекарств. — Тебе очень нравится называть всё ошибкой, недоразумением…
Лютер сглатывает.
— Джонни Уокер, — говорит он, и это такое дикое изменение темы даже для Эндрю, поэтому он тормозит достаточно долго, чтобы мужчина продолжил. — У меня есть бутылка наверху, купил её в качестве примирительного подарка для вас.
Честно говоря, это самое глупое, что Эндрю слышал за весь день. Но алкоголь лучше, чем ещё одна доза таблеток. Вовремя.
Блондин сужает глаза и наклоняет голову в сторону.
— Примирительный подарок? О, Лютер. Мой милый дядя. Надеюсь, однажды ты не заметишь, как захлебнёшься своей святостью, — Эндрю отходит на шаг, а затем смотрит на мужчину спокойнее. — Где именно наверху?
— Последняя комната слева, — Лютер отходит с дороги, и Эндрю поднимается по лестнице. — Прости меня.
Эндрю не верит в сожаления. Давным давно поверил один раз, но так сильно ободрал кожу о чужое предательство, что больше никогда не поверит.
Но слова Лютера немного настораживают, потому что этот мужчина никогда такого не говорил. И значит ли это, что он понял свою вину и поверил словам Эндрю, что были произнесены много лет назад? Почему?
— Пошёл ты, — фыркает Эндрю, и его улыбка растёт по мере расширения глаз Лютера. — Ты даже не понимаешь, за что извиняешься.
Парень не ждёт ответа и не оглядывается на дядю, быстро поднимаясь на второй этаж по скрипучей лестнице.
Второй этаж дома не сильно отличается от первого: такие же уродливые картины на стенах в металлических рамках, окрашенных под золото. И куча ваз с изображением ангелов. Мягкий отвратительный бежевый ковёр, смягчающий шаги, когда Эндрю подходит к упомянутой Лютером комнате. Блондин «случайно» роняет на этот ковёр одну из стоящих рядом ваз и хватается за прохладную ручку двери, поворачивая её и входя внутрь.
Некоторые монстры, живущие в голове Эндрю, спрятаны в тени от яркого свечения его лекарств. Но иногда они поднимают головы: безликие, но имеющие формы слов, которым Эндрю запретил звучать в реальности, чтобы не вызвать их. Воспоминания, которые он не может вытравить из своей памяти, которые не может забыть: его мозг компьютер, с неимоверно огромным количеством памяти, записывающий абсолютно всё на своём пути.
Парень делает шаг в комнату и поворачивает голову в поисках алкоголя, упомянутого Лютером, как вдруг чувствует дикую боль.
Она вспыхивает в затылке и распространяется по телу пожаром, в ушах появляется звон, а что-то тёплое и липкое бежит по его щекам. Похоже, он нашёл алкоголь, смешивающийся в его волосах с кровью.
Комната начинает кружиться, и это странно, потому что такой побочки у его лекарств нет…
В ушах начинает звенеть сильнее, и сбоку от него падает что-то стеклянное, мерцающее в свете из коридора.
Прежде чем у Эндрю появится возможность сосредоточиться на этом — в его раскалывающейся голове сейчас только белый шум, —сзади к нему прижимается кто-то горячий и большой, вызывая мгновенную тошноту.
Парень не скоординированно бьёт локтем назад, натыкаясь на твёрдое тело, слыша сиплый смех. И Эндрю понимает. Его тело шокировано застывает, пока лекарства в мозгу пытаются нейтрализовать негативные эмоции, выпуская веселье. Не весело.
Большинство монстров безликие и имеют форму слов, да, но некоторые из них имеют лица людей. Они напоминают монстров, носящих человеческие лица… и это лицо Эндрю никогда не забудет, даже если захочет.
Парень вздрагивает и мычит в зажавшую его рот ладонь, отчаянно пытаясь вырваться.
Сзади него один из монстров. Худший из них. Эндрю сопротивляется чужому напору, поднимая руки и вонзаясь ногтями, куда придётся. Монстр отпускает, предоставляя шанс отбежать дальше в комнату. Эндрю чувствует привкус крови во рту, головокружение и тошноту.
Боль.
Монстр догоняет и хватает за волосы ещё раз, перехватывая руки, потянувшиеся к ножам. Эндрю прикладывают головой о тумбочку и швыряют в сторону кровати. Воспоминания накатывают моральной болью, смешиваясь с физической. Парень падает животом на матрас и тут же чувствует вес на затылке, прижимающий его голову к подушке и заставляющий задыхаться. Он всё равно до последнего пытается встать, получая удары кулаком по телу до тех пор, пока мышцы не откажутся слушаться.
Он чувствует, что ему снова семь, когда тяжелое тело покрывает его, и оба запястья сжимают в стальной хватке. А потом ему снова восемь. Девять. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Воспоминания застревают в горле, как и просьба прекратить.
Сердце стучит в панике, а лекарства всё ещё пытаются подсунуть ему в голову радость, делая ужас ярче.
С него срывают штаны и Эндрю смеётся, всё ещё не желая верить в это. В то, что его схватили и окунули лицом в реальность после того, как он подумал, что такого больше не повторится.
Парень смеётся, не обращая внимание на холод и боль, и, кажется, не может остановиться, даже когда слышит собственное имя из ненавистной глотки. Мужчина начинает тошнотворно тереться о него. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Его сейчас вырвет, и он захлебнётся собственной рвотой, уткнувшись в подушку. Но это лучше, чем ощущать чужой член рядом со своей голой задницей. Лучше, чем не иметь возможности сопротивляться.
Он хочет сдохнуть до того, как это снова произойдёт.
Больно. Больно. Больно. Больно. Больно! Отвратительно.
Мужчина позади сжимает сильнее и пытается протолкнуть свой член в парня.
Эндрю больно.
Он смеётся.
Кто-то снова зовёт его по имени, и на этот раз не Дрейк. Но Эндрю не понимает. Ничего не понимает, задыхаясь смехом до тех пор, пока в лёгких не останется воздуха, а в ушах не перестанет звенеть.
Проходит пара мгновений, прежде чем он заметит это — абсолютную тишину в комнате. Это странно. Это не имеет смысла. Это отличается от его воспоминаний. Это что-то новое.
— Что-то вдруг тихо стало, — говорит контужено он, и понимает, что может оторвать своё тело от кровати. Сжимает пальцы, в которые от сильной хватки не поступала кровь, и ощущает лёгкое покалывание, несравнимое с другой болью. Затем Эндрю с усилием толкает себя вверх и останавливается от прошившей позвоночник боли снизу. Он ненавидит это. Ненавидит всех. Ненавидит себя. Ненавидит, и снова смеётся, пытаясь хоть что-то увидеть. — Ой-ой-ой, какая неприятность. Всё это мне совсем, совсем не нравится.
На его обнаженном теле появляется ткань, закрывающая до плеч. И когда Эндрю удаётся сесть, он понимает, что это покрытая кровью простыня. И Нил здесь, что ещё страннее, обматывающий его плотнее.
Глаза Нила тёмные. Тёмные-тёмные и какие-то неправильные. Они скользят по лицу Эндрю и наполняются болью.
— Кажется, у меня сотрясение, — говорит Эндрю Нилу. Нилу можно, он поверит. Комната вращается вокруг них быстрее и быстрее. И Эндрю интересно, как он ещё не слетел с кровати на такой скорости. — Ну, или новая побочка от таблеток, о которой меня забыли предупредить, — тошнота снова подкатывает к горлу, и парень сглатывает её. — Короче, если я на тебя блевану, это не то что бы нарочно.
Какой-то шум доходит до его ушей, но Нил не двигает губами. Не сразу, но Эндрю узнаёт голос брата, зовущий его по имени, тихий и сломанный.
Эндрю оглядывается и видит его: брата-близнеца, сердце снова ускоряется, потому что монстр ещё здесь, он где-то рядом, и Аарон должен держаться подальше от него. Эндрю должен убедиться, что Аарон в порядке, а затем заставить его уйти. Заставить его…
Он вытаскивает руку из-под простыни и подзывает брата требовательно к себе.
Аарон подходит ближе и забирается на кровать рядом с Нилом, а затем тянется к Эндрю. Но Эндрю не может… не хочет, чтобы его трогали снова. Его желудок всё же бунтует против этого, и парень успевает наклониться вперёд, прежде чем его вырвет.
— Эндрю… — зовёт снова Аарон. Снова и снова, его рука на плече сжимается, словно в попытке удержать ускользающее сознание. — Эндрю, я не… Он…
Эндрю сглатывает пару раз и дышит.
— Тише, тише. Смотри на меня, — требует он, снова садясь ровно (и всё болит, болит и горит), и смотрит на брата. Хватает его за рубашку, потому что она мокрая и окрашена в красный. Красный повсюду, даже на Эндрю, и… — Тут все залито. Что он с тобой сделал?
— Это не моя кровь, — говорит Аарон, и это хорошо. Это хорошо. Но потом Эндрю осознаёт, что она принадлежит кому-то другому. У него нет времени пытаться заставить голову перестать кружиться. — Не моя. Эндрю, он…
Блондин замечает в глазах Аарона боль и тьму. Слишком знакомую, чтобы это исходило от Аарона. Потому что это всё равно, что смотреть в зеркало сейчас.
Они очень похожи в этот миг.
«Привет, братец», — думает Эндрю, но потом его голову прошибает волна боли. Это не важно. Не важно, пока Аарон в опасности.
— Он тебя тронул?
— Он…
Эндрю запускает пальцы в волосы Аарона и проверяет на наличие травм, после дёргая разок, чтобы тот сосредоточился.
— Отвечай, — требует, потому что точно себе этого не простит. — Он тебя тронул?
— Нет, — говорит Аарон, и Эндрю ослабляет хватку.
Теперь у него есть возможность вернуться к произошедшему и увидеть недостающие детали картины. Сейчас этот ужин имеет больше смысла.
Должно было быть ясно с самого начала, что Лютер и Мария никогда бы не додумались до «перемирия» и восстановления семьи самостоятельно. Должно было быть ясно, что это полный бред до того, как Эндрю повелся.
Потому что если бы на самом деле целью было примирение, Эндрю бы не позвали. Но, видимо, Лютер ни на секунду не задумался о словах Эндрю много лет назад, раз пустил Дрейка в дом.
— Я его убью, — говорит спокойно Эндрю. Он убьёт Лютера за то, что произошло. За то, что он привёл в дом с монстром не только Эндрю, но и Аарона. Хотя Эндрю обещал себе, что они не пересекутся, пока он жив.
— Он уже мертв, — говорит Нил.
— Теперь понятно, почему стало тихо, — Эндрю хочет увести из этого дома своих людей. — Но я имел в виду не это. О, нам даже не надо никуда идти, — лестница скрипит под тяжестью ботинок нескольких людей. Он пока не верит в то, что сказал Нил. Не здесь. — Он уже сам сюда идет.
Ники врывается в комнату, за ним следует Кевин (Эндрю проверяет его на наличие крови), а затем кузен с ужасом бросается к кровати.
— Господи боже!
— Не надо, — твёрдо говорит Нил, всё ещё придерживая простыню на Эндрю, и вытягивает руку, не позволяя приблизиться.
Кузен останавливается и протягивает руки к Эндрю. Блондин всё ещё не хочет этого, поэтому отстраняется, сглатывая тошноту.
— Эндрю, что произошло? — спрашивает Ники, осторожно рассматривая. — Как ты? Господи, сколько кровищи! Ты…
— Ники, — Эндрю слышит ещё шаги, и волна гнева поднимается изнутри. — Мне надо поговорить с твоим отцом. У тебя две секунды, чтобы убраться с дороги, — кто-то в дверях издаёт нечеловеческий вскрик, и это веселит. — Раз.
— Ники, — снова подаёт твёрдый голос Нил. — Отойди.
Кузен слушается, опускаясь на колени рядом с кроватью.
Это даёт Эндрю хороший вид на Лютера. Блондин прекрасно знал, что он стоял в дверях, но всё равно притворно удивляется:
— А, Лютер, — вратарь наслаждается бегущим по коже гневом. — Хорошо, что сам пришёл. Избавил меня от необходимости спускаться. Слушай, может, по такому случаю расскажешь, как тут оказался Дрейк? — имя больно режет по горлу, а тело непроизвольно вздрагивает. — Прямо не терпится услышать объяснения. Надеюсь, причина веская.
— Во имя Господа, что здесь… — хрипло начинает Лютер.
— Нет, нет, — перебивает Эндрю и качает головой, игнорируя тошноту. — Даже не спрашивай. Тебе лучше знать. Тебе лучше знать, — говорит он снова и наклоняется вперёд, на сколько это возможно, едва не падая. Нил в спешке ловит его за плечо, возвращая на место. — По всему выходит, я был прав насчёт него. Или ты до сих пор считаешь это чудовищным недоразумением? Давай, повтори ещё разок, что из-за расшатанной психики я просто не понимаю, что такое настоящая братская любовь. Убеди меня, что такие отношения нормальны.
Лютер молчит, и Эндрю улыбается на то, что у мужчины нет слов. О, блондин просто мечтал увидеть это понимание в глазах старшего, осознание, что он был прав. Эндрю наполняет ликование.
— Кстати о недоразумениях, — продолжает вратарь. — Скажи-ка, я что-то путаю или ты обещал мне поговорить с Кэсс? Уверял, что я буду последним из приёмных детей, но, если не ошибаюсь, после моего освобождения из колонии она взяла ещё шестерых. Шестерых, Лютер! В математике я не силен, но даже мне кажется, что шесть — это сильно больше, чем ноль. Как по-твоему, сколько из них было дома, когда Дрейк приезжал на побывку? А теперь ты впустил его в свой дом, пустил под одну крышу с родным сыном и с моим братом. И это после всех моих стараний оградить их от него?
После того, как Эндрю оттолкнул его, после того, как отказался от Кэсс, только чтобы Аарон не познакомился с монстром.
Брат двигается неосознанно ближе к нему.
— Как только я оклемаюсь, Лютер, я порву тебя на куски. Считай это единственным предупреждением.
— Значит, это случалось и раньше… — шепчет Аарон, по-видимому собрав все кусочки в один. Он смотрит на Эндрю, но сам блондин не отводит глаз от Лютера и удовлетворения, которое получает от чужого ужаса. — Это уже случалось, и ты об этом знал. Ты знал, что он творит, и всё равно привёл его.
— Это правда? — шепчет Ники с пола.
Лютер открывает рот, а затем закрывает, как глупая рыба. И через пару секунд Аарон взрывается:
— Пошёл вон отсюда! — и когда мужчина уходит, Эндрю видит сломанную дверь.
Это странно и смешно. Эндрю откидывает голову назад, игнорируя боль и головокружение, и смеётся. Смеётся не дольше минуты, потому что звуки сирен приближаются к дому. Повязки на его предплечьях ощущаются тяжестью. Будет слишком сложно объяснить ножи, когда здесь появятся полицейские. Они и так не поклонники Эндрю. Поэтому он снимает повязки и швыряет на колени Нила.
— Спрячь их.
А потом Джостен хватает его за запястье. Его кожа горячая, но на этот раз вызывает только неприязнь. Парень разворачивает его запястья наружу и смотрит на шрамы от порезов. Блять. Эндрю хватает Нила за предплечья, сжимая в предупреждении.
— Эндрю.
— Просто чтоб ты знал: убью, — губы блондина растягиваются в улыбке, потому что это должно было произойти. Потому что, конечно, Нил — единственный, кто теперь знает о бледных шрамах.
Нил ослабляет хватку, и Эндрю отбрасывает его руку.
— Избавься от них, — повторяет, указывая на повязки. Он чувствует себя странно без знакомого веса и тепла. — Копы не любят, когда парни вроде меня носят оружие.
Парень наблюдает, как Нил быстро соображает, и переводит взгляд на Аарона. Его глаза смотрят на дверь, словно ожидая возвращения Лютера.
В комнате снова появляется тишина, которую нарушает Нил:
— Эндрю…
— Сделай одолжение, — перебивает Эндрю, внезапно ощущая себя безумно уставшим. Ему больно и тошно. Очень больно и противно. — Помолчи немного. Все помолчите.
И они это делают.
Они молчат, по мере того, как сирены становятся всё громче и громче, по мере того, как полиция и скорая помощь становятся всё ближе и ближе, по мере того, как кровь, покрывающая одну сторону лица Эндрю в тёмно-красном цвете, всё больше и больше сохнет, когда его голова продолжает болеть, а сердце быстро хлопает в грудной клетке.
Примечание к части
Пожалуйста, оставьте свои эмоции внизу. Переводчику очень важно знать, что он не один страдал.
Так же это будет благодарностью за быстрый перевод этой жести.