Он любит. Искренне
«Оконное стекло не скроет боли,
И шум туманной улицы не скоро стихнет.
Зарницы так нещадно распороли
Небо над землёй. Они ещё не раз окликнут...»
«Они ещё не раз окликнут... » — мысленно повторил мужчина, закусив и так изрядно погрызанный обратный конец простого карандаша. — «Окликнут... »
— Господи... — наконец на выдохе выдал он, поправляя очки на переносице и слегка приподнимая над столом тетрадь с записями. — Ну и кого они окликнут?
А вообще, Мин Юнги писатель действительно известный. В Корее не было ни одного книжного магазина, где бы его толстые томики и сборники стихов не стояли на самом видном месте и потихоньку не раскупались заинтересованными посетителями. Но сегодня у него, как и у любого писателя бывает, к сожалению, не пишется.
— Ай, ладно, потом закончу... — Закрыв блокнот, он небрежно бросил его в ящик вместе с карандашом и встал из-за стола, наконец имея возможность разогнуть со смачным хрустом спину и даже на секунду испугаться, не сломалось ли там чего.
В его кабинете шторы всегда были задернуты, а из освещения горела лишь настольная лампа, поэтому определить время там оказалось слегка затруднительным. Но выйдя из комнаты и щурясь от яркого света в кухне, он быстро нашёл глазами на стене часы, которые указывали на половину десятого. Мужчина подошёл к столешнице и достал из шкафчика любимый растворимый кофе. Кинув пару ложек в кружку, он подождал, пока вскипит чайник, и залил их водой, а следом молоком.
«Скоро Хаён спать укладывать надо... » — промелькнуло в мыслях, когда он сделал один глоток и тут же дёрнулся от боли. Горячо.
— Хаён, зубы чистить и спать! — произнёс Мин громко, направив взгляд на дверь в детскую. Но девочка не ответила, поэтому отец направился к ней, отставив кружку с кофе остывать.
— Папа! — воскликнула дочка, повернувшись на кровати корпусом к нему, когда тот вошел. На лице Юнги заиграла лёгкая улыбка. Хаён, хоть ей и было всего девять лет, умом отличалась неимоверно. Точно вся в отца пошла.
— Зайка, скоро спать надо ложиться, тебе в школу завтра рано, — мужчина прошёлся по её волосам ладонью, расправляя спутавшиеся пряди.
— Да, пап, сейчас, только... — Мин младшая засуетилась, доставая из ящика в прикроватной тумбе небольшой двойной листочек в клетку и вложенную в него фотографию, и протянула их отцу со словами: — Это ты написал? И кто этот парень? Ты про него писал? Так красиво...
Мужчина в недоумении посмотрел на пожелтевший от времени измученный листок бумаги и неуверенно принял его из рук дочери. На нём было написано всего четыре строфы:
«Он любит горький и остывший кофе,
Желательно без сахара и с молоком.
Когда сквозняк гуляет в коридоре,
А ветви дерева стучат в окно, он думает о том,
Какой же всё-таки красивый вид
На старый город открывается с утра.
Ему так нравится, он так привык.
Холодный кафель изо льда
На кухне, по нему слышны шаги
И звук влачащегося одеяла.
Его хозяина глаза так заспаны, смешны,
Но очень милы. Парень нежно обнимая
Друга, тут же снова засыпает.
Второй смеётся. Он неразговорчив,
Но, к себе душой располагая,
Прижать к груди сие творенье он не против...»
Стихотворение явно было не дописано, однако Юнги отметил для себя, что оно не так уж и убого, как другие его «шедевры» двух тысячи шестнадцатого — как гласила дата на полях — года. Но взглянув на приложенную фотографию, он неожиданно вспомнил, почему и ради кого в тот раз решил так хорошо постараться.
— Где ты это нашла?
— Из семейного альбома выпало. А что?
— Ничего...
***
Двенадцать лет назад...
Шесть утра. Январь. На улице темно и дымно. Четвёртый этаж. В панельных, а особенно старых домах слышимость, к сожалению, очень хорошая. А потому нет ничего удивительного в том, что Юнги проснулся на несколько часов раньше, чем планировал, от чужого будильника за стеной.
«Ироды... Чтоб вы все сдохли... » — ругался в мыслях парень, но переключив внимание на человека, лежащего на диване рядом, он отметил для себя, что желание злиться с утра пораньше исчезло так же быстро, как и появилось. От одного только взгляда на растрепанную русую макушку, торчащую из под одеяла, по лицу ползла глупая улыбка.
Хосок был в его квартире частым гостем. Они с Юнги буквально вместе выросли в этом доме. Вместе гуляли в одном дворе, вместе ковырялись в одной песочнице. И хотя Юнги, являясь старшим, по большей части должен был следить за маленьким Хо и нянчиться с ним постоянно, на безответственных родителей второго, что свешивали всю эту ответственность на его юные плечи, он уже давно не злился. Даже в какой-то степени благодарен был. К Хосоку за это время он очень сильно привязался.
Будить парнишку Мин не стал, лишь подоткнул ему одеяло, поскольку собирался приоткрыть окно и проветрить помещение. Сам же, закутавшись потеплее в кардиган, направился в ванную. Холодная вода и не менее холодный пол быстро взбодрили его сонную голову толпой неприятных мурашек, пробежавших разом по всему телу.
На кухне из окна открывался вид на тот самый старый, уже обшарпанный двор, где за ночь всё напрочь успело замести снегом. На столе валялся блокнот с недописанным стихотворением и какими-то каракулями.
У Юнги уже больше месяца творческий кризис, и это одна из причин, по которой он сейчас злится. На душе накопилось столько всего, а он этого даже сформулировать не может. Мин не любил, когда его не понимали. Поэтому тот несвязный бред, который, как всегда кажется, вот-вот должен вырваться наружу бешеным потоком из слов, он всё же научился держать при себе до тех пор, пока мысли не станут лаконичными. Однако, когда ты уже как два месяца не можешь ни с кем ничем поделиться — чувство такое, будто бы всё это время варишься в котле с собственным дерьмом, да при том ещё на медленном огне.
Юнги залил порошок растворимого кофе кипятком и достал молоко, предварительно поднеся горлышко к носу и понюхав.
«Вроде ещё не скислось», — подумал он и налил его себе в кружку тоже. Сахар закончился, что Мина, собственно говоря, не особо-то и расстроило — он не любил сладкие напитки. Особенно кофе. Наоборот, ему больше нравилось чувствовать его горечь.
(mp3: Start A Riot — BANNERS)
Парень потупил взгляд в окно, где покрытые инеем ветви деревьев носило то влево, то вправо от сильного ветра, переодически стуча по стеклу, похоже, намереваясь выбить его к чертям. Юнги на секунду испугался, что Хосок может от этого проснуться, но, видимо, поздно. В коридоре уже послышались неуверенные сонные шлепки босых ног и звук, словно что-то влачили по полу.
Мин обернулся. Друг предстал пред ним во всей красе — с гнездом на голове, в растянутой и застиранной серой майке и синих семейных трусах, которые больше походили на панталоны, если вовсе не на шорты, и отличались эксклюзивным принтом в очень реалистичную ромашку; с голубым овечьим одеялом, свисающим с плеч то ли как королевская мантия, то ли как плащ супергероя, с которого забыли снять мерки.
— Привет... — сонно проговорил он, всё ещё клюя носом, но зато теперь наконец смог до конца разлепить заспанные глаза.
— Ну здравствуй, чудо ты моё ненаглядное, — улыбнулся Юнги и протянул ему руки, ведь казалось, что Хосок сейчас вот-вот снова заснёт и упадёт. Чон хихикнул в ответ на милые слова и подошел ближе, кладя голову тому на плечо и разрешая ему сцепить у себя за спиной руки. Оказавшись в объятиях друга, он почувствовал тепло и на секунду расслабился, прикрыв глаза, хотя тереться ногами друг об друга всё равно не переставал — пол ледяной, как будто действительно изо льда сделали.
— Как спалось? — спросил Юнги.
— Неплохо... Пока ты тут шаромыжиться не начал... — скомкано отозвался младший, но тут же тихо засмеялся.
— Прости, что разбудил. Я сам не думал, что встану так рано.
— Ничего.
Они ещё долго так стояли. Никто не хотел нарушать идиллию — Хосоку так понравилось дремать на плече старшего, а Мин настолько боялся его потревожить или испугать своими движениями, что сначала решил вообще не двигаться. Лишь от искушения пригладить ему волосы избавиться не смог. От сих действий младший, похоже, и вовсе замурчал как довольный котёнок.
— Может тогда снова приляжешь? — наконец произнес Юнги.
— Нет, всё нормально... — хрипло отозвался Хо.
— Ты не выспался, иди ляг. Сейчас ещё только шестой час.
— Нет, я уже не усну, — потерев глаза, Чон отстранился от хёна на полшага. — Давай приготовим что-нибудь?
— У меня рамён ещё остался. Разогреть?
— Давай. — Хосок улыбнулся, поправил одеяло, вновь поежившись от холода, и закутался в него теплее. Юнги снова рассмеялся и слегка подался вперёд. Он приблизился к его лицу, осторожно поцеловав куда-то в уголок губ и тихо прошептав:
— Иди тогда переоденься, я всё приготовлю и позову. Ладно? — После чего взглянул совсем невинными глазами и щелкнул по носу. — Люблю тебя, чудо.
Юнги ждал в ответ улыбки и согласия, но Хо почему-то лишь отступил на шаг назад с каким-то недоумением в глазах. Скорее страхом даже.
— Хоби, что такое?
— Юнги... Но... мы же друзья... — в растерянности протараторил Хо, — Стоп... Что? Ты...
Вероятнее всего он хотел продолжить свою фразу словами «из этих», а каких «этих», прекрасно понимали оба. Однако Мин почему-то вновь рассмеялся. Но, как показалось младшему, уже не так искренне, скорее даже как-то пафосно и снисходительно, а затем отчего-то очень тяжко вздохнул.
— Черт возьми, как же всё сложно в этой жизни... — Юнги на мгновение отступил от всё ещё находящегося в обомлении Чона, многозначительно разведя руками в стороны. Повернувшись к окну и сделав очередной глоток остывшего кофе, возмущённо продолжил: — Поцелуешь девушку — влюбился, ведь «дружбы между мужчиной и женщиной не бывает»; поцелуешь парня — клеймо педика на всю жизнь. А почему я просто не могу любить? — Он резко обернулся, в два шага приблизился к Хосоку и посмотрел ему прямо в глаза, что от удивления и непонимания происходящего расширились ещё сильнее. — Любить не так, как любят люди. Любить не так, как любит этот извращенный мир. Ведь ты мой друг, а я всего лишь выражаю чувство. Чувство благодарности за этот миг. За то что ты сейчас со мною. За то, что ты меня ни разу не предал, но был поддержкой все эти тяжкúе годы и ни на шаг не отступал. Хосок, я... Я... — Дальше Мин продолжить свой спич не смог, ибо ему буквально не хватало слов для того, чтобы выразить всё, что сейчас творилось внутри него. Да и нет наверное таких слов, которые всё это объяснят. Не существует, а значит, его горячо любимый мальчик его точно никогда не поймёт.
Хосок никогда ему не нравился, как парень, естественно. Однако что-то всегда заставляло сердце старшего трепетать от одних только его прикосновений, даже нет! — От одного только осознания того, что этот человек вообще присутствует в его жизни, да ещё и хорошо к нему относится, мы уже не берём во внимание то, что является лучшим и самым близким другом — от этого Мин и вовсе готов каждый день в обморок падать.
Да, любит он его, черт возьми! Любит! Потерять боится, оттого всякий раз так сильно сдавливает в объятиях и очень долго не отпускает. Любит, а потому беспокоится, когда тот долго не берёт трубку, плачет по ночам; когда просыпается по утрам с температурой и болью в горле. Любит и ценит, а потому всегда искренне говорит «спасибо» за любую, пусть даже самую маленькую и незначительную помощь. Комплименты делает — не флиртует, поддерживает — дорожит.
Мин Юнги любит. Не влюблён. Не влечён. Он любит. Искренне.
Искренне любит, однако в этом мире, что за последние десятилетия настолько развратился, наверное, уже и нет такого понятия. Несмотря на то, что у слова «любовь» есть миллионы значений, и каждый трактует его по-своему, в двадцать первом веке люди, похоже, давно разучились просто любить.
— Я понимаю тебя, — словно читая мысли старшего, произнёс Хосок. Теперь недоумение поглотило физиономию и Юнги. Но младший осторожно коснулся его щеки и погладил большим пальцем, мягко улыбнулся и, приблизившись к его лицу почти вплотную, легко, совсем невесомо поцеловал куда-то в висок. А затем обнял так, как обнимал всегда — крепко, но трепетно. — Ты тоже мне очень дорог, хён. Я тоже тебя очень, очень люблю...
Юнги потерял дар речи от сложившейся ситуации, однако сейчас вместо тугого узла в животе пархали бабочки, а приятная боль с не менее приятным теплом разливалась по телу Мина от одного осознания — его поняли. Не скоропалительно осудили, но выслушали. Это то, за что он вечно будет благодарен Чону.
— Спасибо, Хо, — наконец облегченно выдохнул, — спасибо, что ты есть. Я люблю тебя, я хочу, чтобы ты это знал. Я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо в этой жизни.
— Я тоже, хён... Я тоже люблю... Я тоже хочу, чтобы у тебя всё в этой жизни было хорошо. Чтобы у тебя всё было хорошо, и чтобы у тебя однажды появился человек, который любил бы тебя так же сильно и даже сильнее. Настолько сильно, что даже однажды вы подписали бы документ о заключении брака. Даже если нашим путям будет суждено разойтись однажды...
— Чон, не говори так... Мы всегда будем вместе!
— Хотелось бы в это верить, но мы же не можем давать точных гарантий, — тихо отозвался Хосок ему в плечо.
— Ты прав, но я никогда тебя не оставлю.
— Никогда не говори «никогда», — отрезал второй. — И никогда не говори «всегда». Если не хочешь, чтобы однажды тебе принесло много боли разочарование в этих двух таких простых на первый взгляд словах.
Чон вздохнул. Он явно что-то скрывал, Юнги чувствовал это, но слишком сильно любил, а оттого очень уважал личные границы младшего. Потому и не давил на него, из себя же выдавив с терпким ощущением во рту скупое «ладно».
— И да, хён, — Хосок неожиданно поднял голову и вновь по-доброму усмехнулся: — ты это... Завязывай ночами сидеть над своими песнями. А то уже стихами разговаривать начал.
Оба в голос расхохотались. Юнги закивал, хотя вряд ли он вспомнит об этом завтра, и с новой силой прижал друга к себе.
— Ну что поделать, от любви сердца иногда поют.
***
Глядя на желтый и помотанный временем листок бумаги с недописанным стихотворением, мужчина слегка улыбался, переводя взгляд на глубокие чайные глаза, что на него по-доброму смотрели с фотографии. Много лет прошло с тех пор, как этот снимок был сделан, а в голове Мина до сих пор с точностью до каждой морщинки возле глаз рисовался портрет Хосока.
Но тут же улыбка с лица мужчины слетела, тогда как в мыслях вновь нарисовалась вторая часть того самого чертового воспоминания...
***
Продолжение следует...