Глава 33
Будем как солнце! Забудем о том,
Кто нас ведёт по пути золотому,
Будем лишь помнить, что вечно к иному-
К новому, к сильному, к доброму, к злому-
Ярко стремимся мы в сне золотом.
Будет молиться всегда неземному
В нашем хотеньи земном!
Будем, как солнце всегда молодое,
Нежно ласкать огневые цветы,
Воздух прозрачный и всё золотое.
Счастлив ты? Будь же счастливее вдвое,
Будь вопалощеньем внезапной мечты!
Только не медлить в недвижном покое,
Дальше, ещё до заветной мечты,
Дальше, нас манит число роковое
В вечность, где новые вспыхнут цветы.
Будем как солнце, оно-молодое.
В этом завет красоты!
Константин Бальмонт
Давайте-ка поговорим об истории Маерса, прежде чем возвращаться к дальнейшим событиям вертикального повествования. Да, да, я знаю, что я уже выделял этому время, но всё же, я считаю, что мы пока недостаточно конкретно обозначили характер Брайна и его формирование, то, как из пассивной жертвы обстоятельств он перерос в полусознательное животное в городской среде, которогое многие романтизировали до меня и будут после.
В семье не без урода, а скорее, не без них. Родители Брайна были очень религиозными, что передалось их старшей дочери, а через неё- Матильде с Брайном. Но, видимо, те хотели наказать себя «карой божьей», так что, когда их сыну исполнилось 3 года, врезались в дерево средь бела дня и умерли на месте. Авария была, вроде бы, беспричинной, возможно, супруги ругались и не заметили, как летят на пустой дороге в несчастный дуб, но тем не менее, такая глупая, но вредоносная кончина оставалась фактом. Андре тогда обвенчалась с Марком, с которым они окончили бакалавриат в области лингвистики английского и немецкого языков. Парочка тут же оформила опеку над двумя сиротами, который были как двое щенков в потрёпанной коробке на улице. Между Андре и Брайном была 21 год разница, между Брайном и Матильдой – 1 год, к чему старушке-мамашке понадобилось плодить двоих детей под сорок? Вот же угораздило её так рано помереть!
Как видите и предполагаете, мало кто был этому рад, но Андре всё же постаралась исполнить свою обязанность в семье так, как располагали на то её силы сочувствия и воспитания, Марк тоже честно старался быть хорошим, когда мог, то есть, когда был трезв. Андре стала переводчиком в издательстве, Марк был учителем английского в младшей школе. На работе он был неплох, но побитый Брайн с Матильдой выдавали скелетов в шкафу, которых, в прочем, игнорировали. Он хорошо скрывал похмелье, не срывался ни на детях, ни на родителях, кроме того, они с женой усыновили этих двух приёмнышей, да ладно, и на том спасибо. Пиво на выходных, коньяк- в особо тяжёлые дни, да, да, он не алкоголик, он всегда может завязать, просто ему не надо. В подпитии он часто словесно нападал на Андре и физически- детей, особенно на Брайна, чёрт знает, чем мальчик так бесил его. То ли его так напрягал выразительно-тяжкий взгляд, то ли он кого-то напоминал ему. В связи с тем, «приёмыши» всю жизнь старались приносить пользу, не спорить и будто бы искупить то, что они есть. Правда, у Брайна это получалось лучше, но недостаточно для того, чтобы остановить издевательства, осуждение и чувство вины. Матильда была непослушной, дерзкой, и в детстве выглядела старше брата. Худая, резко вытянувшаяся в 12 лет, угловая, с близорукостью, в подростковом возрасте она быстро набрала вес, чем вызвала дополнительные критические замечания и даже мерзкие намёки Марка, которые убивали Андре, делая порочный круг вины и несчастий. Брайн же, как мы помним, имевший жалкий вид в детстве из-за припухлости и маленького роста, вырос в спортивного парня, в совершенстве не знавшего, а думающего на немецком, состоящий в команде по плаванью, певший в церковном хоре, едва ли инкогнито посещавший кино- кружок в школе и молчаливый, ответственный, что притягивало окружающих, но как-то разочаровывало парня, который не мог простить издевательств безликих теней прошлого в детстве и юношестве. К нему пытались клеиться девочки, но тогда он сохранял поразительное равнодушие к романтическим и половым отношениям, погружённый в собственные переживания, с которыми не мог разобраться, борясь с долгом и тем, должен ли он вообще чем-то. Всю жизнь брат с сестрой оставались своими самыми преданными и близкими друзьями, пока остальные жестоко строили козни над ними, не принимали. Крысы церковные, оборваши, два мыши, и прочее. Матильда была оптимистичной активисткой в социальной иеархии старшей школы, потрясающе владела игрой на сексофоне, у неё были поклонники, она не утратила свою бойкость, честность, но стала куда сознательней, взрослее. Брат с сестрой даже и не походили на родственников, хотя их характеры и навыки дополняли друг друга, что и не скрывали. Брайн копил гнев, Матильда жила, Марк озлобился, Андре мечтала о другой жизни, но и настоящую считала не худшей. Андре вполне заменила детям мать, трудно вспомнить хоть раз, когда она бы вымещала на своих сестёр с братьями свои негативные эмоции, пыталась кольнуть, ущипнуть их за что-то, но тем не менее, она не могла дать им душевность, которую нельзя заменить никаким ворохом монологов, одеждой и едой с кровом. Думаю, даже бы родные родители не справились бы с такой задаче, потому что не дали этой души и Андре. Эта душа так же называется «чувством, что тебя ценят, что ты нужен».
После школы Брайн поступил в колледж на стипендию и бесплатное жильё из-за выйгранного конкурса по короткометражной любительской работе и прав для студентов-спортсменов по киноискусству на оператора, чем немного обескуражил всех, кроме Матильды, которая знала о его увлечениях в кружке. Его приняли в колледж под Нью-Джерси, куда ехали и некоторые его знакомые, с которыми он снимался и снимал.
На первом курсе, через пару месяцев он приехал в родной дом на выходные, о чём не знал Марк. Андре приняла его доброжелательно, Матильда обещала присоединться к ним после того, как закончит репетиторское занятие с одноклассником по игре на сексофоне. Брат со страшей сестрой спокойно распивали чай, беседуя о всяком, когда пришёл пьяный Марк, который, шатаясь, поплёлся в супружескую спальню за своими прописанными таблетками против мигреней, но ошибся дверью и попал к Матильде. Увидев незнакомого юношу в комнате «дочери» он пришёл в ярость.
-Тупая шлюшка, корова жирная, тьбе сколько лет? Ну да, ну да, ты ведь взрослая, тогда почему не съедешь с моего дома, раз такая самостоятельная?! – плюясь слюной во все стороны свирепствовал он.
-Твой дом? Не переборщил ли ты со свои эгом? – сухо поинтересовала та, уничтожая издевательским взглядом поверх очков. Паренёк поспешил собраться и в мгновение свалил. Андре с Браном пока сидели на кухне, в предположении, что Марк оступится на грубость Матильды, как было не раз, но они жестоко ошибались. Скандал набирал обороты, Марк не собирался отступать. Он вёл размазанную речь о том, что он- кормилиц в семье, что они с Брайном- нищие и всё осталось на него и Андре, что они обязаны ноги лизать ему до конца его дней, за то что он согласился кормить и лелеять их, над чем открыто потешалась Матильда, тыча, что его заработок в разы уступает гонорарам её сестры и в доме нет ни квадратного метра, принадлежащего ему, а так же ничего физически не препятствовала ему уйти от Андре когда они ещё были обручены и он знал, на что идёт женясь на ней, обрекая себя содержать неродных детей. Андре не выдержала и пошла разнимать их, пока эта ссора не переросла в потасовку, но только она скрылась, из комнаты послышался грохот и короткий истошный крик Андре спустя секунд пять. Гробовое молчание. Брайн не знал, что и думать, хоть где-то в тени его сознания пробирались догадки, он не хотел идти и смотреть, что же произошло, но его тело на автомате встало и понесло его в гостиную. Зрелище заставило его пол минуты стоять в ступоре и непринятии, вместе с Андре, зажавшей лицо руками, и окаменевшего Марка с открытым ртом на лестнице второго этажа.
Матильда лежала у подножия ступенек в противоположном конце комнаты, превратясь в вывернутый комок туши. Не нужно было быть врачом, чтобы видеть жутко повёрнутую спину и шею, покой её мышц. Из рассеченного лба и рук пока текла тёмная-тёмная кровь, глаза распахнуть и плавно бледнели, как у рыбы. Она мертва. Мертва.
Брайн не мог поверить себе. Это лишь кошмар, плод его фантазии, сон.
Сон. Сон. Сон.
Тяжелый кошмар.
Он ущипнул себя за руку и почувствовал боль. К нему размеренно приходило удушающее принятие. Синяк на руке медленно наливался цветом. Рот пересох, хотелось кричать, но Брайн словно был в картине Мунка, мог лишь хрипеть, что и делал. Это звучало как предсмертный вой волкодава, который привёл в чувство остальных. Марк засуетился, его оправдания, мольбы, угрозы слились в лай зверя, загнанного в угол. Андре налила себе воды, потом второй, следом третий, а далее вспомнила, что в шифонере спрятанна водка, принявшись обдумывая план дальнейших действий, кидая рыбий взгляд на труп. Брайн был в трансовом состоянии, тело двигалось само по себе и казалось легким, всемогущим, повинуясь порывам воли, как тело монстра из «Атаки Тиатнов». Парень подошёл ближе к Матильде и долго смотрел ей в застывшее лицо, прикрыл ей веки. Перед ним проходила вся его жизнь с ней, он хотел и плакать, и бежать, и молиться, и... крушить. Его глаза менялись, чем дольше он смотрел на сестру. Удручающая печаль сглаживалась, зрачки, которые были будто затуманены в серости тумана ещё час назад, прояснились в его природный карий цвет. Остро выделялись жилы, будто вместо глаз было две грецкие скорлупки.
Марк убил её. Толкнул с лестницы, как ребёнок без аргументов. Как ребёнок, как дитя, как недоразвитая матерь, не знающая иного пути. Убогое, убогое создание, матерь. Чёрт, этот нажравшиеся поросёнок, это рыло просто не нашло слов, чтобы отбиться перед 17-летней девочкой! Он убил её! УБИЛ!
Брайн мелко затрясся, по щекам лились слёзы. Эхом стучало «Алкаш», будто по звонку на стойке в отеле, сопровождаясь глухим вздохом: «Смерть».
Ноги понесли его на кухню, где он молча наблюдал за Андре и Марком, который отговаривал жену звонить копам, правда, теперь его истерика затрагивала обоих присутствующих. Брайна в особенности.
-... предатели, урррроды, не смейте стучать на меня. шалавы! А ты, гадёныш дранный, чего забыл-то?! А?! Чёрт в аду подсказал, что сегодня твоя сестрёнка откинется, отродье?! ДА?! Урррррод, сидел бы в своём колледже со своими долбанными хипстерами, травку курил, но нет же, урод, припёрся сюда...
Парень издал тихий вздох, перебирая взглядом ножи. Всё яснее и яснее в нём возрился чёткий план, состоящий лишь из одной мысли, которая смелее и вольяжнее овладевала им, и которой он всё больше и больше позволял брать контроль.
А Андре делала аид, что не видит ничего. Как и всегда.
-...так ты вообще слышишь меня, дебил?! – воскликнул Марк, тоже перестав замечать и следить. Лицо Брайна на мгновение озарилось жуткой натянутой улыбкой, как на детский фотографиях с церкви, а где-то внутри него будто замерцал другой свет, мрачно оттенявший присутствующих, обладая способностью греть лишь обладателя.
-Конечно. Однако, неэтично перебивать говорящего, как и нападать сзади.
Брайн ловко схватил нож для мяса с магнитного держателя в шаге от него и бросился на убийцу. Мужчина едва успел поднять руки и нелепо прикрыть лицо, как лезвие пронзило грудную клетку, второй удар- сердце, третий- живот, четвёртый – лёгкие...
Брайн застал себя с помешанной гриммассой и бьющего злосчастный труп ножом, в полголоса бубня: «Из-за тебя я сдох от апатии, ты всё травишь вокруг себя, ты всё травишь, так и помри как сволочь, сукин ты сын!». Андре забилась в угол под столом, словно девочка, испугавшееся бомбёжки, шурша под нос молитвы.
Посмешище, он-то ожидал от неё более здравых решений. Звонок полиции? Тоже взять что-то для самообороны? Сбежать? Не?
В ушах стоял звон, с плеч будто рухнул свинцовый груз, что внезапно добавило сил, словно Брайн перевоплотился в оборотня, незаметив полнолуния, дыхание сбилось, но не могла сойти улыбка идиота. Господи, это и есть свобода?
Брайн сделал глубокий вздох, запрокинул голову, косясь на сестру. Он чувствовал, как в рот текут его слёзы и кровь из носа, в связи с понижением давления, видел всюду красное месиво, обезображенного Марка, мышь- Андре, но не мог, не мог оторваться от своей минуты умиротворения.
Очнувшись от приятного и уникального усмеречного состояния, он увидел, как Андре стоит в паре метров от него, перекосившись от увиденного.
Хотя, чему она будто бы, пораженна? Неужели она носила розовые очки, разве она не читала европейские сказки?
Колени отказывались смыкаться, глаза выпрыгивали из орбит, в руке она держала железный молот для отбивки мяса, хрупкое тельце сжалось. Это было больным обволакивающим сновидением, не могло оно так обернуться, не могло оно выйти в такой изломанной форме, в таком зверском обличии, не сейчас, шептал где-то прежний Брайн.
Но его перерождённая личность отвечала, что ещё как может. И ничего не вернёшь.
Да разве это плохо?
Брат поднял руки, а рот исказился в ухмылке, по зубам стеккала кровь, перетекая на подборот и пара капель даже попала на труп.
-Прости. Не сдержался.
-Ты издеваешься?! Издеваешься, верно, ты сейчас не всерьёз?! Как, как...
Её бессвязная речь стала неразлечима из-за громких рыданий. Тот встал, держа руки, пока та спускалась вниз по кухонным шкафчикам. Молоток, гремя, выпал на пол, Брайн достал нож в яркой крови и принялся задумчиво всматриваться в него.
-Очнись, Ан. Рай или ад? Помнишь, ты в детстве нередко читала Библию нам, я особенно хорошо помню распятие Христа. С ним было двое преступников, воров, и Сын Божий простил покаявшегося. Ты отмажешься в Высшем суде, я верю, ты способна не лгать перед другими, но не перед собой. Видишь, как ранят осколки розовых очков, Ан? Как ослепляют осколки внутрь? Они всегда бьются внутрь, странно, что ты это забыла. Я дам тебе минуту на попытку убить меня, но сомневаюсь, что не потеряю время на ожидании.
Женщина впала в истеричный психоз, лепеча бред, Брайн питался чувством власти, зная, каким чудовищем становится с каждой секундой, и отсчитывал в слух минуту, а потом двинулся прямо к ней. Она даже не могла собраться и кинуть молоток, встать и взять нож, не могла. Не могла, в отличие от Брайна.
Парень зажал ей трахею и сказал:
-Извини, да придёт с тобой Иисус.
И всадил в сонную артерию нож. Фонтаном лилась кровь, крик превратился в кашель и стон, несколько судорожных движений плечей, ног, последним словом на смертной орде было: «Пожайлуста», которое Брайн проигнорировал. Она- свидетелей, она не сможет промолчать об случившемся или же сойдёт с катушек, проведёт остаток дней в псих лечебнице, разве это- лучше? Она виновата, что допустила такое.
Но по-честному, он убил её, потому что ненавидел Андре за то, что она была бездейственной к тому, когда его мучил Марк. Это предательство, что ж. таков был её выбор.
Парень проследил, чтобы сестра умерла и налил себе виски, затолкал вату в ноздри и выпил таблеток, течь вроде прекращалась.
Ладно, это пиздец. Но никто из знакомых не видел его, соседи, вроде, тоже, нужно стереть следы, нож выкинуть куда подальше и незаметно смыться. 20:52 на часах.
На улице мрак, ночь как в августе, тепло, сады пока цвели, пели сверчки и цикады, шумели басы. В паре кварталов отсюда подростки устроили вечеринку.
Никто не должен прийти. Только не паниковать, если паниковать, то ты – помрёшь, мысли практично. Плакать будем на могилах и только на могилах. Труп не закопать- во дворе их скоро найдут, у тебя нет машины чтобы вывезти их, поэтому, окей пусть лежат. Надо срочно уничтожить улики! Чем их можно уничтожить? Спирт, отбеливатель, антисептик или какая-то похожая химическая шняга. Матильду можно не трогать, надо убрать только нижний этаж, сжечь эту толстовку с джинсами, чёрт, где их сжечь...
В кармане затрещал телефон, Брайн подпрыгнул на месте, подскользнулся о кровь и пластом упал рядом с Андре, треснувшись головой и разлив оставшиесчя в бокеле виски. Это звонил Тим.
-Алё, ты где?
-Ааааа... это тяжёлый вопрос.
Как душит сладковатый запах крови с оседающим привкусом железа.
-В смысле? С тобой всё нормально?
- Да да, поклянись мне, что соврёшь любому, что я в это время был с тобой.
-Чего? Зачем?
-Тим, поклянись, прошу. Любому. Абсолютно. От этого зависит моя жизнь.
-Эм, ну хорошо, но при условии, что ты расскажешь зачем.
-Только если ты это не расскажешь другим. Никому. Вообще.
-Хорошо, я понял. С тобой точно всё нормально?
-Ага. Пока.
Брайн встал на ноги и решительно направился к кладовке. Вроде, у нас должен быть и антисептик, и отбеливатель, на худой конец можно использовать алкоголь или духи, в аптечке должен быть спирт.
Два часа он маниакально оттирал всё вокруг, всю кровь, в том числе и на лестнице, в ряд сложил трупы в гостиной. Его бесили, его вымораживали красные пятна, разрезающие бежевый пол. Он ходил в одноразовой маске, чтобы не задохнуться от химикатов, которыми пропах весь дом, не смотря на распахнутые окна. Парень негромко включил телик. Промыл лицо и руки от липкой жижи, обработал всё, что только можно. Всё. Встал вопрос о одежде. Так, надо сходить наверх, в его бывшей комнате должно быть что-то схожее с этой толстовкой и джинсами, подтирая за собой след. Это он и совершил. Роясь в перчатках среди одежды и прочего хлама ему на глаза попалась маска на всё лицо и шею. Чёрная маска с броским ораньжевым смайлом. Хех, он часто пугал ею Матильду с Андре ночью, когда кто-то из них приходил на кухню за водой или поесть на ночь. Отличное дополнение к чёрному худи, джинсам, кедам...
Брайна резко пронзила виновность за убийство, но приступ оказался хоть и травматичным, но быстрым. Гадёныш, не сдержался. Ахах, ну что, поиграй тогда в русскую рулетку с тем, поймают ли тебя, как ты вообще ещё соображаешь? Ахах. Нормальный бы человек давно вырубился от всего этого дерьма, от совести, от отбеливателя, но тебя, животное, ничего не берёт. Или это везение, или ты реально урод. Хотя быть уродом в этом мире не такая уж и плохая участь.
Парень язвительно ухмыльнулся чужому, но смутно знакомому, голосу в своей башке и одел маску со смайлом вместе с тёмными одеждами, завернул испачканные шмотки в политиэновый пакет, чтобы позже уничтожить.
Он ушёл через заднюю дверь, словно крыса, пробираясь по улицам тихого пригорода. Его видел лишь маленький мальчик, его зовут Дик, он топал от бабушки домой, на соседнюю улицу. Мальчик остолбенел, увидев незнакомое создание в кустах, но Брайн поспешно скрылся, как лис. Вероятно, он не так чётко запомнился единицам пьяных подростков, сновавшим по улицам, но парня не покидало паранойное ощущение слежки, будто кто-то снисходительно, покровительствует, присматривает за ним, видя насквозь. Видимо, его присмотрел Сатана. Звучит паршиво, но есть это он, то я не против, главное, чтобы он спас мою жизнь, если в обмен я буду обязан всю жизнь служить.
Как просто ярость воспламеняется в преступление, во взрыв. Как за минуту накопившиеся обида ушла, как агрессия превратилась в крик и затихла в ту же секунду. Как это просто, удивительно, как атомный взрыв. А после взрыва звенящая тишь. Ничего, кроме как ничего. Глубокое спокойствие, едва нарушаемое внешними дуновениями, как возня с сокрытиями улик. Всего-то. Так непривычно. Так плевать.
Он шёл, ехал до самого рассвета, не чувствуя ни времени, ни усталости, погружённый в какие-то метаморфозные изменения, что очнулся, лишь пройдя частный сектор и подойдя к шоссе. Он сменил маску на медицинскую, заказал убер и к шести утра безшумно вошёл в свою комнату, которую делил с Юнги. Тому он придумал байку, что пошёл в незнакомый клуб со своей командой по плаванью и там немного потерялся, шатался ночь напролёт с Тимом. Тим рассказал всё как есть.
Последующий год полиция подозревала Брайна, но не было веских улик на него, Тим сдержал слово, обеспечив алиби, потому, потенциального убийцу и главного подозреваемого пришлось отпустить, а дело -свернуть.
Между тем, у Айзека было не такое ровное состояние, как казалось в начале. Его крыша отъезжала, его посещали галлюцинации с тонким человеком- мужчиной в разноцветных костюмах, не в зависимости, где, когда, с кем, он следил, он бдил. Часто виделась Матильда в какой-то похожей на неё девушке, явились какие-то больные, испорченные, незнакомые ему раньше мысли к женскому полу, которые мучили его в догадках и стыде.
Желание разрушить себя, чувствовать боль, презрение, осуждение, страдания давали о себе знать, он боролся с навождением совести, с убеждением, что после проступка наступает наказание, что он сознательно или несознательно стремился исполнить, погубить себя, от чего он сам же и спасал себя, зачастую. Потом это убеждение иступилось, Брайна тянуло творить социапатские выходки, как подростку, одновременно жаждущего внимания и задовавщегося вопросом «А что будет если?», например, он старательно вызывал на эмоции Юнги, чтобы тот треснул его или хотя бы грубо оскорбил его, беззастенчиво засматривался на одногруппниц, особенно на несовершеннолетних, много раз нёс какую-то ересь или откровения, чтобы вызвать недоумение у присутсвующих, пугал ночью прохожих, идя в маске, иногда случались жуткие приступы лунатизма, он начал курить кое-что пожестче травки. Однажды, в один такой приступ ненависти к себе, парень проснулся от знакомого едкого запах, и обнаружил, что поливает свою правую руку отбеливателем. В итоге он облил обе руки. Марк однажды в детвстве так облил его руки, когда увидел, что Брайн попытался сам тихо отстирать рубашку для воскресных походов в церковь. Кожа быстро обновилась, но местами оставались химические ожоги, а после новой выходки руки стали выглядеть ещё хуже. И именно после этого резонанса он всюду ходил в перчатках.
Его характер стал хладнокровнее, хотя до этого он только выбрался из замкнутости, хотя это уже была закрытость другого рода. Закрытость как у психа, который может придумать очередную дичь и поспешить творить её, а не мальчика в депрессии, обожающего Достоевского.
И ещё за это время он понял важный урок. Кровь- то не смывается. Никак. Её. Не. Смоешь. Удручающе, не так ли?
И тогда, когда после первой годовщины той бойни ослабли его потребности в безрассудстве, Брайн нашёл болле надёжный способ ослабить стены его собственного рассудка. Наркотики. Ему нравилась травка, опиум, ему нравился остекленевший взгляд, как у плюшевого зверя, ему нравилось быть пассивным, ему становилось плевать на будущее, прошлое и настоящее.
Он понял, что он теперь тот, кто есть, и от этого не сбежишь.
Убийца. Да, признай, все меняются, не зацикливайся, смирись.
И это медленно, местами болезненно, не без помощи Тима, но получалось. Не благодаря, а вопреки он будто освободился, он стал совсем другим. Жестокий мир размяк, ему можно всё, чего бояться, где есть кризис, там есть и перемены.
Ещё через год он стал более эмоциональным, даже душой компании, сдал в аренду дом, постоянно снимал, имел круг верных знакомых, посещал пары, не всегда удачно вязал конект с девушками, перестал удивляться и почти не переживал, обрёл лёгкость, а его убийство вдохновляло его, хоть он и старался реже вспоминать об этом. Его отношения с девушкой Синди Баффи дали ему надежду на нормальную жизнь. Он не вёл себя как мудак, не издевался, как ожидал и боялся, а расстались не из-за его чудаковатого поведения, а из-за переезда Синди в Чикаго. В такой студенческой жизни его главным вопросом и заботой оставался Тонкий Человек, который не пропадал, а наоборот, только укреплялся. Он же посещал Тима, пока из него не вырвался Гомо и не совершил первое убийство. Это совсем другая история. Важно лишь то, что Брайн помог избавиться от трупа и сумбурное убийство получилось удачным. Такие вещи, как правило, сближают, и этот случай не был исключением. После этого случая Пан прицепился с новыми силами.
Он любил задавать в чужой голове философские вопросы, рассуждать, демонстрационно склонял на что-то, давал непрошенный совет, но Брайн старался игнорировать Панишмена, как тот сам называл себя, и за месяцев пять привык. Тульпа, тульпа и только. Спустя некоторое время он влюбился так, как ни влюблялся ни разу до, но девушка не ответила взаимностью, и по сему Пан свёл Брайна с ума, усугубив давление. Не смотря на поддержку друга, Брайн не сдержался и совершил ужасное, надругавшись над ней и её телом. Его вера в себя рухнула. Он не убил девушку, она молчала о случившимся, потом пошли другие жертвы, которых тот уже не жалел. Он разочаровался в себе, потому, пустился во вседозволенность и безумие, преследуя цель сгореть в этом разврате с кровью, в этих бабочках с дофамином, в тюрьме, в ругательствах друга, лишь бы больше не существовал такой человек, как Брайн Айзек.
И он и в правду не существовал для полиции и интернета. Любители городских легенд и фильмов ужасов создали фандом по страшилкам, где беззастенчиво взяли его личность, додумавшись сложить изнасилования-убийства с резнёй в его семье, по итогу которого получился Маерс, а иногда и Богомол- объект упивания Пен и прочих подростков. Холодный, но заботливый, извращенец, но вежливый, жестокий, но влекущий. Одиннадцать жертв за два года.
Ахах, это, конечно, не все, был как-то забавный случай, когда они приехали на лето в дом родителей Тима, на берегу озера в Мэне, Брайну уж чересчур понравилась их молодая соседка. Девушка как-то зашла к ним поздно вечером за мукой для панкейков, Брайн собирался изнасиловать её, но она не то что не сопротивлялась, а питала взаимную симпатию, вздыхая по Маерсу, что обескуражило парня, от чего он принялся читать мораль о происходящем, но девушка всё же добилась близости. Тим смеялся так, что свалился со стула, на котором сидел. Но хотел того или нет, но Маерс повлиял на Брайна. Имя, лицо, искажённая биография. Впемешку с правдой, спокойно витала по интернету. Он незаметно подстраивался под имидж, ненавидя себя за это и споря, так ли сильно он отличался от образа.
Говоря, что одиннадцать- не точное число, я имел в виду, что у Брайна было куда больше романтических интересов за всё время, но они решались мирно, поэтично, временами, что, хотитевы того или нет, подтверждает не тотальную испорченность парня даже в пиздецовые времена, и наличие нравственных ценностей, чувств, принципов. Он убивал, издевался, записывая это кассеты, везде перевозя их с собой, над теми девушками, кто не воспринимал его всерьёз и потешались, токсично относились к нему, водили за нос грубыми манипуляциями для созависимых. Возможно, это не обеляет Айзека, но всё же.
Тем временем, Тим тоже совершал убийства, но отнють не из-за любви, а Брайн смог сойтись с Гомо. Он был взрывным нытиком, с которым Брайн вёл себя как шут.
История строилась как вполне удачный тетрис, и они боялись, что однажды неловко положат ход и проиграют уровень, а проигравший уровень всегда мог оказаться последним. В то время происходило много событий, и не смотря на всё, этим двум (или трём) придуркам было хорошо и весело. Они бросали вызовы Пану, за что платили, напивались, находились на одной волне наркотического трипа, шутили, снимали, работали, признавались, спорили, дрались, рефлексировали, объяснялись, жили, и хоть не озвучивали вслух, но наслаждались.
Потом, окончив колледж, Пан более плотно приблизился к ним. Он предложил (на самом деле поставил перед фактом) работы в его липовой кинокомпании «Ай Ю Интертеймонт», через которую он официально будет перекидывать им оплату за другие услуги- заказные убийства. Три с половиной куска за одну каждому. Они не имеют прав распространяться о этом секрете, но им можно творить «вещи по профессии», то есть, попутно продавать сценарии, снимать и сниматься в фильмах, сериалах и далее в том же духе, но не забывать о заданиях. К тому моменту парни понимали, что им не сбежать, и, вероятно, их достанут из преисподни и воскрешат, как Бена, потому, подписали трудовой договор, переехали в особняк, где прожили почти год. В кратце, это место было весьма отъехавшим, даже с их стандартами «хорошо и плохо», потому, согласились на первое же предложение Пана умотать в Бруклин. Там они чуть скислию, хотя и чувствовали себя в безопасности и относительном комфорте, большой город незаметно подпитывался от них, студенческие годы прошли, они оказались одни. Брайн с той поры не нападал на женщин, Тим как-то посуровел. Айзек понимал, что состояние друга обусловлено и внутренней борьбой самореализации, поиске надежды на, творить или пошло оно в жопу. Они оба ждали непонятно чего, перенасытившись приключениями и похождениями, и этим непонятным оказалась Пен. Что должно было следовать потом, не мог уточнить никто и самым большим страхом Брайна по этому поводу стало возвращение в прежнюю отчуждённую карусель безумия с оседающим прикусом меди, которая теперь казалась невыносимой. Здесь, в Бруклине, парень чувствовал себя совсем оголённым, совсем не к месту, чужаком, но при этом как бездомный на улице. Насчёт Тима он предполагал, что тот катает сценарий на фильм, а это- прекрасно, всё равно полезней чем сидеть и страдать перед теликом вместе.
Маску он носил из-за скребущего позора, по которому и отрёкся от католичества, а также ещё гомонящей нелогичной паранойи.