Глава 30
Мари плюхнулась в постель. Её окружали фото, вырезки, картинки, куда бы не падали глаза желающие передохнуть. Эстетичные снимки, тьма карточек полариода, пафосный шрифт с высокопарными фразами, журнальные листы с чужими фотоссесиями, цветы, репродукции картин, пейзажи, милые мелочи повседневности: пачки Мальборо, сырое яйцо в рисе, стопки книг на столе, преломния света на стенах, чьи-то зеленые, карие, синие глаза, губы, нос, модельные лица, одежда, очки, тела, слова, руки. Мишура, мишура из пластика с бумагой. Девушка завернулась в чистое одеяло, даже не сняв школьной одежды.
Кормушка. Коробка с окном. Клетка с четырьмя стенами и дыра под потолком. Мансардное окно, которые было прямёхонько над кроватью, заставляло, порой, просыпаться с первыми лучами солнца, летом- в 6-5 утра, как только засыпаешь после прогулки или тусовки, забывая закрыть жалюзи. Отвратительное пианино. Чёрное, глянцевое, не слишком громоздкое и изящное. Лет в шесть поставили этого монстра в угол комнаты, объявив, что теперь их дочь научится играть Шуберта. Музыкалка, сольфеджио, хор и далее по списку. За эти десять лет она ежедневно грезила о том, как в восемнадцать сожжет невинный музыкальный инструмент. Эти игры лишь отнимали время, силы и близко не доставляли удовольствия, но окружающие твердили, что она- потрясающе играет, такой хороший слух вовремя нажимать на клавиши, понимать, фальшивишь или нет, сравнивать звук свой и оригинала. «Дорогая, мы угробили на это слишком много денег, будь добра работать!» «Детка, ты ведь и в правду хороша в музыке,» «Тебе и так будет нечем заняться, засядешь в интернете и будешь скучать, в последствии потратишь энергию куда не надо, а это развивает тебе и физически, и духовно».
Мари и Пен переодически виделись в школе искусств в которой проходило сольфеджио и художка, а позже совпали классы по английскому языку, биологии и алгебре в средней и старшей школе. Так же тогда они разделили общюю группку «творческих и неформальных», где Мари в полной мере заметила всех тараканов Пен, заметила, как она нравится всем, как вокруг неё вьются люди и потому не решилась самостоятельно приближаться. Пенни смеялась с каждой шутки или без неё, здраво рассуждала, спокойно говорила на тему секса, которая интересовала её и в научном, и в нравственно- ментальном смысле, была очаровательна уверенностью, готовность жить на всю катушку, жить сейчас, игра с толпой на манипуляциях, ожиданиях, могла быстро привлечь внимание к серьёзному вопросу и легко остаться в стороне наблюдателя. Не боялась курить в школе, отвечать на прямые оскорбления в свой и чужой адрес, говорить правду или слукавить, заигрывать с полутонами и намёками не только с учениками, водя за нос, выразительно грубить с видом циника и обращать внимание на чудесную ночь с феервеками, как роковая женщина. Она знала, что она- душа компании, а зачастую, в добавок- лидер и умела этим пользоваться. Это подкупало, но как-бы понижало других на её фоне, что, некоторых, само собой, раздражало. У всех лидеров есть такие враги, которые словно тени от них, готовые кольнуть, сказать гадость за спиной, но были важные особенности Пен, которые нивелировали подобное. Во-первых, на ни с кем не сближалась настолько, чтобы кто-то мог существенно вонзить в неё острие ножа преданности, а какие-то интересные и сногшибательные факты знали все от первого лица, она привыкла к потоку слухов, ни опровергая и не подтверждая их, пусть и оставалась в их курсе. Во-вторых, в ней не было такой невыброшеной злости, пассивной агрессии, смешанной со скукой, которая была у других девушек, подходящих под описание «главных стерв школы», где их главным занятием и отдушиной была власть ради власти, интерес перед услужливостью над пчелиной маткой в улье. У Кингсли же был спорт, творчество, собственная уникальность, и она тоже это знала, потому даже не тягалась со «стервами», не давая комментариев, но с явно читаемым подтекстом «позор драться с этими детьми», от чего чем-то отрезвляла, врезалась в умы, быть может, как маркер всеобщей инфантильности.
Но, да, следом она переменила, будто её на месяц кинули в псих больницу. Она повысила градус своего хамства и аутичности. Деликатно отделывалась от компании, стала мрачней и так потеряла прежний статус, от чего, в прочем, не переживала, у неё были иные проблемы, о которых она не спешила подробно делиться, но что-то связанное с семьёй. Окружающие пропустили эти намёки мимо ушей, если говорить о помощи, а не о распускающихся языках. Анализируя это, Мари стало стыдно за такое, но что ж, бывает. Сплетни росли и росли, теперь основная толпа страстных и слепых обожателей спала, они пускали отвратные росказни, при малейшем поводе или без. Приведём пример повода.
Однажды классу задали написать сочинение на уроке по теме «Почему важна свобода прав между полами».
-Больше остальных меня заинтересовала твоя работа, Пенни. Разрешишь прочесть отрывок из неё на аудиторию? – растопоротно полюбопытствовал мистер Купер, учитель по английскому. По нему сохла добрая часть старшеклассников. Ему было 29, он был высок, с исся-синими глазами, скулами, которыми в пору было резать чужие сердца и фантазии, жилами на руках, а также неразрушимой обстоятельствами вежливой учтивостью. Холост. Он не раз обращал внимание на Пен, но исключительно за её интелект и, порою, разрешал себе споры с циничностью, которую пытался считать напускной, с проявлениями чудной химии, что лишь возбудало недобрые чувства к Пен, которые та так же игнорировала, моментами, заигрывая с симпатичным учителем.
-Я заинтрирогованна. Мне ведь казалось, что остальные секут смысл жизни и как она устренна, а то как-то скучновато вновь оказываться на троне гениальности.
-Ваша самоуверенность имеет оправдания, ожидал, что к подобной мысле придут другие ученики, но не подозревал такого от вас.
-Правда? Я не слишком похожа на реалиста?
-Ахах, вероятней, это писимизм. Вы разрешаете озвучить?
-Валяйте.
-Благодарю: «Мне кажется, что равенство перед полами ещё столетиями будет неисчерпываемой темой, поскольку мужчина с женщиной- разны, без плохо или хорошо. Патриархат являлся превосходным двигателем, регулятором общества, контролируя и ставя запреты на те или иные действия, и со временем ничего не изменится, иначе общество не сможет существовать в принципе. Отличием в этом будет то, что патриархат будет сменён равноправием, и полы будут бороться друг с другом, где лежат границы толерантности, честности, дискриминации, запрещая что-то друг другу, подавляя себя и других для мнимой, но очень действенной в политике, торговле, споре идее справедливости. На этом строится наша жизнь и когда-то на этом же же рухнет, как заканчивалось пьеса Оттело «Ну и не доставайся же ты никому!», ведь, к счастью или нет, люди – исключительные в природе эгоисты. Феминизм основанн на той же идее, на ней построен его вдохновляющий тренд, меняющий культуру, бизнес и мышление, а значит, правила индустрии политики и прочего, это всё приносит удовольствие, деньги, возгласы, удовлетворение, по-иному- пресловутое счастье, удовольствие всех и вся. Станет ли мир от этого лучше? С каких сторон смотреть, всё имеет цену, в долларах, рублях, енах или евро...»
Наступило краткое затишье для понимания.
-Пенни, твоя точка зрения увлекательно, но не слишком ли анархично- печальна?
-В самый раз. Мир – это деньги, власть и удовлетворение, которое ведёт к ничему, как бы не прикрывли её полотнами общественного строя и прочего. Всё ради наслаждения, а сейчас – и равенства, но субъективного- вряд ли, поскольку обе стороны постараются переступить «допустимые» границы по тем или иным причинам ради удовольствия, не важно, чем вызванного. Я считаю, что вы в праве согласиться?
-Любопытно. Я всегда в праве соглашаться или нет, ваше разрешение мне не нужно, но приятно, когда оно одобренно. А вам не кажется ли, мисс Кингсли, что в какой-то момент человечество поймет свою разрушающууся природу и оступит, разрешив конфликт полов мирно? Зайди ко мне в кабинет после уроков я поговорю с тобой и дам список произведений, которые, возможно, поменяют твоё мнение для твоего же блага, - холодно сказал он.
-Неэтично звучит. Разве каждый не имеет право выбора на мнение, и чтобы отстоять его вы и дали сочинение?
-Прости, это не моя прихоть, но твоё мнение уникально, я лишь должен предпринять попытку сгладить его углы.
-Вы не против прикрываться любезностью, - заметила Пен.
-Мы все носим маски, Пенни, - лучезарно улыбнулся тот, начиная вести разговор о теме урока.
Ладно, может, я переборщил, слишком явный пример, но всё же.
Случалось, что главные стервы класса садились пососедству и нарочито пытались обсуждать эти инциденты, если бы имели больший словарный запас для выражения зачатков мыслей и прогноза реакции, так как для них выходки не кончались хорошо. Однажды Пен запустила в них перевёрнутом стулом на парте, который, если бы она оказала чуть больше усилий, прямёхонько сбил одну из девушек, как кеглю, небрежно бросив фразу: «Я всё понимаю, но мне нет смысла держать лицо перед вами, и если увижу повторение - стул полетит точно в цель». В другой раз хватила одного взгляда, чтобы прояснить в головах троицы ведьм обещание Пен. Однако, однажды броня треснула для Мари, когда та к этому не стремилась ине ждала.
Мари слепо и нездорова влюбилась в парня, и узнала, что ему нравятся лишь худые девушки. Тогда её тело было в пределах нормы, но худышкой язык не поварачивался назвать, что, в общем, не колыхало девушку, внимания с разных сторон было достаточно, поскольку она легко становилась душой компании, но имено тот парень затмил её мысли и вследствии накручивания Мари всячески пыталась понравиться ему, в том числе, и снижать вес. За три месяца из 78 в 52. Заметные растяжки на бёдрах и груди, беспокойство со стороны родителей и друзей, голодные обмороки, повышенные дозы таблеток, ускоряющих метаболизм, 800 калорий в день, висячая одежда. Чужое тело. Она гнобила себя же, за то, что она творит, что она теперь не похожа на себя, что она уже бросилась в этот омут и стала зависима от комментариев парня, который страдал эмоциональными качелями, то говоря, она не похожа на девушку, то что её приятно обнимать. Грудь стала намного меньше, стали видны кости плечах, бедрах, мальчишечье тело. Она уже кожей чувствовала, как над ней из подтишка посмеиваются, возможно, даже её объект обожания. Когда она сказала парню о своих чувствах, он молча обратился на экран телефона и продолжил играть во что-то, заблокировав её везде. Из-за этого девушка опустилась в депрессию, забила на весь остальной мир, родители отсмеивались, говоря: «Ой, да таких как он будет ещё тысяча», «Больше поплачешь – меньше сходишь в туалет», «Зато теперь у тебя такая аккуратная фигурка, нужно оборачивать обстоятельства себе на пользу». Эти их слова ещё пуще ранили Мари, знакомые и остальные в один голос твердили: «Да забей на того урода, живи дальше», но она месяцами этого не могла сделать, он был её демоном, живущем в туловище. И который не собирался уходить, сколько бы святой воды на него не лили. Он был её чудовищем под кроватью, которое безвозвратно утягивало её за собой, в пучину тьмы и отчаянья, пожирая в начале ноги итак выше, покрадываясь к самому сладкому - мозгам. Сплошная тьма и отчаянье. Нет ничего ужасней него, нет ничего страшнее, оно- ноги, заставлющие стоять, когда нас поглощает безвозвратная смерть, старость, символ конца, петли на нашей шее, космоса ночного неба, бесконечности спирали жизни и власти, оно неполебимо, перед ним мы дрожим и начинает вспоминать молитвы.
В середине рабочего дня у Мари случилась внезапная истерика, она сбежала в женский туалет на втором этаже, о котором мы в курсе, там заперлась в одной из кабинок и громко расплакалась. Спустя десять минут послышались тяжёлые шаги и в отверстии пола были видны грубые кожаные ботинки, Мари стало слегка неловко, но слезы продолжали давать и падать на кафель. Щелчки зажигалки, грохот открывающегося окна, девушка продолжила всхлипывать. Вдруг под дверью появилась листок с надписью: «Ты тут плачешь из-за парня?». Девушка высморкалась и написала маркером ниже: «С чего тебя это волнует?». «Уныло курить пока кто-то рядом хнычет из-за такой зависимости. Ты плачешь не из-за него, ты плачешь из-за переносов других людей на него, которые будто отвергают тебя. Ты страдаешь из-за себя же».
Мари как током ударило. Её будто вырвали из болота и посадили на стул, чтобы она очнулась. Девушка распахнула кабину. Облокотившись на кафельную стену, стояла Пен, выдыхая клубы дыма. Чёрные стеклянные глаза, подсвеченное дневным светом прозрачное лицо, потёртые бойфренды и кожаный пиджак с иронично изогнутыми губами, которые мерещились сочными ягодами. Она красива, не глупа... так она испытывала такое же отвержение? Это милое лицо с тяжко чтимым трауром. Может она тоже разочаровалась, только скрыла это, потому ни с кем не встречается? Так? Так??
Наступило затишье. Почему-то, Мари захотела обнять Кинсли и в этот кожаный пиджак высказать все свои чувства, обиды, ведь ей показалось, что она наконец станет понята и выслушенна. Ей тогда в принципе много чего показалось и даже прояснилось. Всё, всё вдруг стало таким понятным.
-Я сейчас собираюсь здесь прогулять географию, посидим вместе? – внезапно спросила Пенни. Мари согласилась.
Потом, постепенно, Мари отпустила того парня из своего мозга, пустила силы в учёбу, работу над своим телом, с подорвавшимся здоровьем. Она так прекрасно осознала одиночество Пен, в котором, как оказалось, тоже прибывала, стала много филосовствовать и вроде дружить с Пен, вот только та не считала их отношения дружбой. Она видела, что это лишь отношения знакомых, что после школы они забросят общение, что Мари не спешит оказывать поддержку и забивать головку чужими проблемами, а потому, только составляла временную компанию, чтобы уж совсем не было скучно и быть в теме школьных слухов, событий. Мари осторожней доверяла бывшим друзьям, продолжила тусить, встречаться и далее, но выше ставила Пенни, не иначе.
Они обсуждали учителей, одноклассников, свидания, всякую неважную фигню, и всё же.... Мари сомневалась в том, что они лишь знакомые. Они привязались, имели личные шутки, секреты. Мари знала, что Пенни пробивало на слёзы, когда та писала, что скучает, знала, как сильно Пен бесит хентай, как она любит влюбляться в выдуманных мужчин и помнила фантаские биографии, клички всех трех любимчиков, как она жестоко заставляет дрожать натянутые нервы своих близких манипуляциями, хотя порою один высокомерным взгляд как на овец, что она может бросить курить в любой момент, как она обожает слушать мужские голоса, и прочее и прочее.
Главным инициатором общения и голосом была Мари, а Пен пассивно слушала, но не была прочь поболтать и о ней, о деньгах, о статусе, о душе, о смысле жизни, но после таких разговоров становилось так дерьмово. Ведь ты на время примерял взглыд дьявольских глаз, которые видели насквозь и давали пощёчины по лицу, напоминали, что ты не в комедии, а в хорроре-драмме с редкой разрядкой, вспоминаешь, что за тобой гонится маньяк под названием тоска с лезвием смерти. Кем в таком случае была она и Пенни? Хотя нет, скорее, Пенни? Очередной жертвой? Умной девушкой, которая в конце выживет или ребёнком-экстрасенсом, который возможно, не умрёт, присоединившись к дьяволу?
Глаза девушки зацепились на одной из карточек над пианино.
Однажды Пенни была в её комнате, месяцев семь назад, может побольше. Мари звала ту для помощи в важном сочинении, а заодно посудачить, глянуть фильм. Так она провели шесть часов вместе, но не суть. Пен понравилось пианино, скорее, воодушевило.
-Господи, как атмосферно! Как в репрезентации эстетики 80-х в наше время, я про всю комнату. Пианино, мансарда, ковёр, плакаты. Ого, у тебя плакат с Фредди Меркьюрем!
-Да, он неплохо сюда вписался, рядом с Битлз и Кисс.
-Ты когда-нибудь играла мелодии его песен на пианино?
-Это сложно и мне лень. Я ненавижу играть.
-Льюис тоже играет. Значит, у тебя тоже есть хор, как и у него? Ты поёшь?
-Да ну, Пен, у меня не голос Адель.
-О, давай споём вместе! В крайнем случае, это не минусовка и в доме лишь мы, никто не засмеёт если сфальшивим.
Мари согласилась. Пен предпочла «Good time». В начале было слегка неловко, но Пенни уже завелась и отлично знала слова, её звонкий голос удивительно перекликивался с исполнением Фредди, Мари тоже раскрепостилась. Призрак перевоплотился в идеалистического ангела, пусть и на три минуты. Едва ли Мари ещё видела Пен такой, если не было музыки. Чёрные-чёрные глаза были живыми, будто внутри переливались чернила с бензином.
И когда Пен игриво поцеловала её, взгляд тоже изменился. Он горел искрами, он горел чем-то разрушительным, чем-то пышашим, может, влюблённым, но не в неё, не в Мари. Что теперь думать? У Пен нет чувств, она лишь разгорячилась из-за чего-то, о чём не собирается говорить честно, но раньше она много рассказывалп, как хотела закончить жизнь выстрелом. Может... бред.
Да, не так давно она разбрасывалась своей энергией, чем и притягивала. Она была готова хоть спрыгнуть с крыши в снег, хоть взорвать школу, это не любовь, не обманывай себя, это безумие, которое грезит заманить в водовород. Столько всякой дичи, сплошные пятна событий. Последние дни длился траур- одного из учеников и его двоих сводных братьев застрелили недалеко от дома Пен, этот глупый сон, суета и не менее глупый засос. У полиции нет улик на анонимного убийцу, Пен катит в лагерь по японской культуре, может, это из-за него она такая шальная? Шальная, пф, это ведь словечко Пен. Она хочет новых впечатлений, знакомств, потому на взводе? Откуда знать.
И всё же, Пенни лжёт, что у них только одолжение.
Щёкидевушки налились румянцем, она пуще завернулась в тёплый кокон и уснула