73-76
Эрих Мария Ремарк из Уэствуда (начало сентября 1941 г.)
Марлен Дитрих в Беверли-Хиллз, отель «Беверли-Хиллз» и бунгало
MDC 132
Росчерк молнии в облаках над Венецией, мягкое, чистое, как снег, предчувствие близящейся осени, лотос и хризантема, многое случалось с нами в сентябре: Ли-до с судами, стоящими по вечерам у горизонта и пестротой своих парусов напоминающими бабочек; расставание с Антибом и святой землей Франции, и теперь опять...
Не высиживай яйца твоих разлук, сердце мое, — брось их лучше в небо, и они вернутся звездопадами и хвостатыми кометами! И разве ты променяла бы одиночество, продутое и пронизанное ветрами и мечтами, освещенное огнями последних «прости-прощай!», сказанных деревьям, лету, листве и женщинам, на жизнь вдвоем, но разделенную множеством стен?
Воспрянь, душа, пришло время чистого неба и встревоженных соколов...
Эрих Мария Ремарк из Уэствуда/Беверли-Хиллз (примерно 15.01.1942)
Марлен Дитрих в Беверли-Хиллз, отель «Беверли-Хиллз» и бунгало
MDC 119
Я посылаю тебе радиоприемник, который ты в свое время прислала сюда; извини, что я не подумал об этом раньше и что я посылаю тебе его прямо на квартиру: я не знаю адреса твоей storage1.
Я положил еще бутылку «хлородина», она тоже твоя, и, я думаю, она может тебе пригодиться.
Спасибо за радио, и самые добрые пожелания тебе в работе и в твоей жизни.
Примечания
1. Storage (англ.) — здесь кладовка. (Прим ред.)
Марлен Дитрих из Беверли-Хиллз (28.02.1942)
Эриху Мария Ремарку в поезд «Лос-Анджелес — Чикаго»
[Телеграмма] R-C ЗВ.51/007
I went back to the counter and sat there for a long time It rained There are so many things I want to talk to you about Please let me know the name of the hotel All Love
Puma1
Примечания
1. Я вернулась к стойке и долго сидела там Шел дождь Так о многом хочется поговорить с тобой Пожалуйста сообщи мне название отеля Со Всей Любовью Пума (англ.) (Прим. ред.)
Эрих Мария Ремарк из Беверли-Хиллз (предположительно 08.04.1942)
Марлен Дитрих в Беверли-Хиллз, отель «Беверли-Хиллз» и бунгало
[Штамп на бумаге: «Беверли Уилшир»] MDC 38, 40
Они сидели за каменными столами, и гроздья сирени свисали над их бокалами с вином.
— Это летящее, парящее счастье? — спросил старик.
— Нет, — ответил Равик, — это счастье утомительное.
Старик вычесал пальцами своей могучей руки несколько светлячков из бороды.
— А то, что в ней танцует? — спросил он несколько погодя. — Эта блистательная смесь случайностей, вдохновения, безудержного счастья и капризов? Есть ли кто-то, кто видит это и у кого от этого душа поет?
Равик рассмеялся.
— Наоборот, — сказал он. — От нее ждут даров обыкновенного счастья простых людей.
— Равик! — возмутился старик. — Я чуть не подавился. Моего горла мне не жаль, но вот вина «Форстер иезуитенгартен» урожая 1921 года — да! Оно в наше время стало такой же редкостью, как и пумы. — Его крупное лицо вдруг расплылось в улыбке. — То, чего ждут от нее, — сказал он потом, — вещь второстепенная. Сама-то она чего хочет?
— Старик. — Равик осторожно взял у него из рук бокал с вином. — Так, оно спасено. А теперь смотри, не упади со стула — она тоже этого хочет...
Старик не подавился, он рассмеялся. Потом медленно отпил золотого вина.
— Равик, — сказал он, — ты показывал мне фотографию, которую она принесла нам с тобой. На ней она напоминает мне Нику, стоящую перед золотоискателями. Ника не станет таскать за плечами рюкзак с буржуазным счастьем, — она вдохновляет и ведет за собой...
Равик усмехнулся.
— У нее довольно фантазии, чтобы принять велосипед за яблоню в цвету, а осторожность — за превосходство и простоту — за величие. И еще...
— Да?.. — полюбопытствовал старик.
— ...Чтобы допустить две восхитительнейшие ошибки, которые сродни лучшим из заблуждений Дон Кихота. Но сейчас уже ночь и поздно говорить об ошибках, даже самых пленительных. Давай вернемся к этому завтра...
— Хорошо. Но она устанет...
— Да. Ни от чего так не устаешь, как от утомительного счастья.
Старик посмотрел на Равика.
— А потом? — спросил он.
— Потом, старик? Ее сердце — компас. Железо может отвлечь его. Но потом стрелка всегда будет указывать на полюса по обе стороны горизонта. И еще...
Равик опять улыбнулся. Его лица было не разглядеть в пропахших сиренью сумерках, где метались опьяневшие от тяжелого запаха ночные бабочки...
— ...Да, и еще... Но это тоже история на завтра...
Юное апрельское сердце,
Когда посылаешь такие удачные снимки, нужно заранее примириться с тем, что о них будут всячески распространяться во время застолья за каменным столом...
Пойми... Прости... И забудь...