Шрам на сердце /kooksoo/

– В день рождения мамы, пока взрослые были заняты подготовкой к празднику, я убежал в наше с Дженни тайное место. Она пришла следом – такая красивая и невинная, словно ангел. Как и всегда, ей было любопытно, какую игру я подготовил на этот раз. В тот день я принес щенка – решил, что уже пора. Сказал, что он болеет и мы должны его вылечить. Дженни очень обрадовалась. Я сказал ей, что для того, чтобы его вылечить, нужно бить камнем по голове. К сожалению, Дженни ударила только один раз и не сильно, щенок только скулил, а она, испугавшись, заплакала. Но я взял дело в свои руки и показал своей сестренке, что такое смерть. Тогда я был горд собой, однако не знал, что за нами подглядывает эта маленькая негодница Соен. – Водянистые глаза Габриэля обращаются на меня. – Ты пошла следом за Дженни и подсмотрела, что мы делаем со щенком. Убежала и рассказала обо всем отцу. Он тотчас пришел в наше тайное место и увидел, как мы хороним щенка, – я заметил тебя в последний момент и сообразил, что ты сдашь нас. А потому притворился, что мы с Дженни нашли щеночка и теперь хотим его похоронить. Мы оба плакали, особенно Дженни, потому что ей было жаль песика. А еще ей было страшно. Я сказал ей: если отец узнает, что мы неправильно лечили щенка и из-за этого он умер, нас обоих очень накажут. Возможно, даже отправят в приют. В приют Дженни хотела, а потому молчала. Просто громко ревела.

Отец нам поверил. Помог выкопать ямку в саду, и мы похоронили щенка. Времени было мало – вот-вот должны были приехать гости, которые были приглашены на день рождения мамы. Помните, тогда еще праздники справляли дома, не в ресторанах или клубах, – продолжает Габриэль с ноткой ностальгии в голосе. – Я очень любил эти семейные посиделки, признаюсь, это одно из самых лучших моих воспоминаний. Это был довольно веселый вечер. Мы с другими детьми сидели за детским столом все вместе, ели торт, пили детское шампанское, смеялись. Только ты и Дженни были грустными из-за щенка. Меня это порядком злило, но я улыбался.

Когда нас отправили спать – а мама всегда придерживалась строгого режима, – гости еще веселились в саду. Ты, должно быть, дрожала под одеялом в ожидании подкроватного монстра, но я пришел к Дженни, а не к тебе. Она все еще была грустна из-за щенка, и я стал ее веселить.

В конце концов я предложил ей поиграть в смерть, нарядил в самое красивое платье, притащил из кухни нож. Я хотел, чтобы сестренка поняла, что смерть это не страшно, что не стоит переживать из-за щенка, что мы сделали ему только лучше, а она все плакала и плакала. Я разозлился и порезал руку, но неудачно, глубоко, крови было слишком много, и я испачкал ее нарядное платье. Дженни безумно шла кровь – так, что мне захотелось нарисовать ее такой. Я испачкал ее руки для красоты, поставил напротив, положил нож около ног и заставил улыбаться. А она все плакала и плакала.

«Стой спокойно, – сказал я ей строго. – Я нарисую тебя, а потом вымою твои руки и постираю платье. Но если ты будешь плакать, я расскажу папе, что из-за тебя умер щенок».

Габриэль улыбается воспоминаниям. А я понимаю, что, должно быть, в детстве для меня эта картина была слишком травмирующей, а потому мой мозг пару раз в год посылает мне сон, в котором я вижу Дженни в окровавленном платье, с ножом под ногами и жуткой улыбкой на лице.

Мне казалось, что это я. Но это была она.

– Дженни меня послушалась – моя наивная славная девочка. Она слушалась меня с самого детства, в отличие от тебя, Соен. Дженни послушно стояла, улыбалась, а я рисовал ее – неумело, но с любовью. И забыл обо всем на свете. Только ты в ту ночь не спала. То ли ты осмелела, то ли тебе стало совсем страшно, но ты пришла в комнату Дженни и увидела ее, испачканную в крови. Я был так поглощен процессом, что на этот раз не заметил тебя. А ты не стала выдавать себя, стала хитрее и снова пошла к отцу.

Когда он открыл дверь спальни, увидел Дженни в крови и меня с кистями и красками. Отец ударил меня по лицу и схватил Дженни, которая стала плакать. Он все понял. Понял, что я убивал щенков, что я пугал тебя еще и маску в моей комнате нашел. Только он не понял, что я умнее его.

Отец был зол, как сотня псов. А я тоже был зол он не дал мне закончить портрет Дженни и разорвал его.

«Ты убивал щенков?» – спросил он меня. А я вместо того, чтобы прикинуться слабым, гордо ему сказал: «Да. И убью еще тысячу. И тебя я тоже убью».

Я хотел, чтобы отец считал меня сильным. Но он назвал меня ненормальным и едва сдержался, чтобы вновь не ударить. Он запер меня в своей комнате и ушел к гостям, чтобы поскорее их выпроводить. Когда мама пришла ко мне, ее глаза были заплаканными и испуганными. Я никогда не видел ее такой.

«Это правда делал ты?» – спросила она меня. «Нет, мама, это не я», – заплакал я, думая, что она обнимет меня, как обычно делала, когда у меня появлялись слезы, но она молча развернулась и ушла. И я разозлился на нее тоже.

Я слушаю его, вспоминая сон со щенком, которого мне было безумно жаль. Выходит, я видела и себя, и Дженни? Неужели она действительно моя сестра? Неужели меня звали Соен? Неужели у нас были родители? Неужели Матвей жил по соседству?

Я ничего не помню. Мне кажется, будто Габриэль рассказывает сказку.

– Я сидел в своей комнате и плакал от страха. Я не считал себя виноватым, но был уверен уже тогда, что общество в лице родителей не примет моих секретов. И я ненавидел тебя, Лиля, за то, что ты сделала. Это было настоящее предательство. – Габриэль снова приближается ко мне и берет за лицо хваткими пальцами, сдавливая так, что я уверена – останутся синяки. – Я так любил тебя, сестренка, а ты меня предала. Видимо, я недостаточно пугал тебя монстром. Ты так и не смогла исправиться.

После того как гости спешно расходятся, родители поднимаются наверх, в свою комнату. Мальчик с льняными волосами знает, что они будут говорить о нем. Знает это и очень боится.

Как только они заходят в спальню, мальчик открывает окно, по карнизу пробирается на их балкон и прячется там, в тени. Его птичье сердце стучит так громко, что он опасается – вдруг они услышат? Раскаяния в нем нет, только страх, пустивший корни в самую душу. И гулкая слепая ненависть к Соен, которая все рассказала. Как только посмела! Все разрушила, все!

Он слышит почти весь их разговор.

– Мы его отдадим, – говорит отец злым голосом, меряя комнату шагами. – Мы отдадим этого психопата обратно, откуда взяли.

– Куда мы его отдадим? – плачет мама. Мы взяли его из детского дома, чтобы потом возвращать? Даже с собаками так не поступают.

– Я сказал: в одном доме с моими дочками это чудовище жить не будет. Я с самого начала подозревал, что он не в себе. Черт побери, о чем мы думали, когда его брали! Его мать была алкоголичкой, а когда умерла, он просидел с ее телом двенадцать часов. У него искореженная психика, и я не позволю ему навредить девочкам!

– Но, как мы отдадим его, что скажем? Как он будет один?

– Думаю, нормально, раз научился убивать собак.

– Он наш сын.

– Он опасен для общества. Милая, ну подумай сама, что будет, когда он подрастет? Тебе не страшно за девочек? Я несколько раз видел, как он смотрит на Дженни – как взрослый мужчина на женщину! Сначала я думал, что мне это просто кажется, корил себя за такие мысли. А теперь я ни в чем не уверен. Он измазал ее своей кровью и стал рисовать портрет! Все начинается с малого. Сначала собаки, потом люди. Я боюсь за своих дочерей. А ты? Переживешь, если с ними, не дай бог, что-то случится?

Мама снова плачет. Отец ее успокаивает.

– Давай ляжем спать – говорит севшим голосом мама, – а завтра с утра решим, что будем делать с Валентином.

Отец обнимает ее, снова говоря ласковые слова, а мальчик незамеченным возвращается в свою комнату тем же путем. Но он не ложится спать в свою уютную постель. Он понимает: нужно действовать. Он должен защитить себя, чтобы его вновь не отправили в приют. Он бы не пережил этого. И не пережил бы расставания с Дженни.

Взрослые думают, что надежно заперли его в своей комнате, но ночью он легко выбирается оттуда через открытое окно и устраивает пожар на втором этаже знает, что нужно для этого сделать. Пламя разгорается с огромной скоростью, всюду – черный едкий дым, разъедающий легкие. Мальчик подпирает шваброй дверь, ведущую в комнату Соен, забирает сонную хнычущую Дженни и уходит.

Когда он оборачивается на горящий дом, на его лице появляется злая улыбка. Однако улыбка сползает, когда он видит две мальчишеские фигуры. Одна из фигур – та, что повыше, – бросается в горящий дом и выносит Соен, которая должна была сгореть.

– Мразь, – шепчет мальчик едва слышно.

Как же он ее ненавидит, эту маленькую капризную принцессу, как же он ненавидит ее рыцарей! Как же он всех их ненавидит.

– Где мама и папа? – со страхом спрашивает Дженни, крепко сжимающая его ладонь.

Мальчик поднимает голову вверх – там, во тьме, слабо сияют две звезды. Потом он скажет Дженни, что они стали звездочками на ночном небе. А сейчас говорит:

– Они ждут нас. Бежим!

Пальцы Габриэля продолжают неспешно заплетать мои волосы в косу.

– Признаюсь, огонь давно меня привлекал и на пустыре я устраивал кое-какие эксперименты, однако делал это крайне редко – боялся, что узнают взрослые. Устроить пожар мне не составило никакого труда. Возвращаясь мыслями к этим событиям, я понимаю две вещи. Во-первых, я был умным и сообразительным мальчиком. Сделал очаг на втором этаже, рядом с родительской спальней, и они задохнулись во сне. Сам же в это время взял Дженни и убежал, в отместку заперев дверь твоей спальни снаружи. Во-вторых, мне очень повезло, что все сложилось именно так. Если бы родители остались живы, они бы все поняли. Но в живых осталась только ты, Соен. Тебя спас Чонгук – выбил стекло и вытащил из горящего дома. Ты даже не пострадала. Ни одного ожога! Зато память пропала. Ты никого не узнавала и все время плакала.

Как же я был зол на тебя и на твоих дружков, Чон Хена и Чонгука! И на взрослых – далеко уйти с Дженни мне не удалось. Нас поймали. Я сказал, что испугался огня и убежал, и, разумеется, мне поверили. Назвали героем – ведь я «спас» свою сестренку.

«Валентин, ты не только талантливый художник, ты еще и смелый мальчик, настоящий мужчина», – говорила мне тетка.

Ох, как я ненавидел это имя! Мама назвала меня в честь себя, ей казалось, что это ужасно мило, но я ненавидел ее за то, что она бросила меня. Ненавидел все, что было связано с ней! Я хотел иметь другое имя, я хотел быть другим. И я всегда знал, что так и произойдет. Что ж, обо всем по порядку.

Тетка души во мне не чаяла и забрала к себе, объявив, что будет развивать мой дар. Вас же предложила взять на воспитание домработнице и садовнику. Зачем? Во-первых, вас она терпеть не могла, кроме того, ни одна из вас не казалась ей перспективной. А во-вторых, она решила забрать деньги родителей. Провернула несколько махинаций, в результате которых переписала бизнес отца на себя задним числом. Как ей это удалось, понятия не имею – она была ловкой и до отвращения меркантильной. Официально у родителей остались лишь машины, коттедж, квартира в центре и какой-то участок земли. Все это было поделено между нами троими. Вернее, между теткой, ставшей моей опекуншей, садовником, который взял Дженни, и домработницей, которая забрала тебя. Она в тебе души не чаяла – слишком ты напоминала ей погибшую дочь. Ох, как все-таки это трогательно. Эта добрая женщина действительно заменила тебе мать. Правда, с ней возникла проблема. Ее муж со временем понял, что тетка намудрила с наследством. И поехал к ней выяснять отношения. Нет-нет, он был хорошим человеком, ему не нужны были деньги, и он принял тебя как родную. Этот человек хотел справедливости. Я слышал его разговор с теткой, у которой в то время жил.

«Вы воспользовались ситуацией и обокрали девочек, – говорил он обличительно, с праведной яростью в голосе. – Как вам не стыдно, это же дети вашего родного брата! Вы нажились на трагедии их семьи. Вы просто ничтожество!»

Тетка вызвала охрану, и его выставили. Твой отец обещал поехать в прокуратуру, но, как это часто бывает, не успел даже доехать. Попал в аварию. – Габриэль вздыхает. – Люди думают, будто бы у ада есть свои врата. Но мало кто подозревает, что этих врат великое множество – в каждой купюре. В деньгах. Твой отец умер из-за них. А мать, поняв это, никогда больше не показывала носа. Жила себе тихонечко, пытаясь забыть обо всем. Они все пытались забыть! Только я помнил.

Тетка меня обожала – считала родным племянником. И решила, что мы должны непременно жить в Европе. Она неплохо разбиралась в искусстве единственный ее неоспоримый плюс – и приучала меня к прекрасному. В какой-то момент я даже решил, что жить с ней гораздо лучше, чем с другими взрослыми, и попытался назвать мамой – за это получил пощечину. Она приказала называть себя только по имени и хотела сделать из меня настоящего художника. Известного. Чтобы говорить всем, что это она создала меня. Как будто бы она имела отношение к моему таланту. – Голос Габриэля исказился, стал металлическим. – Я должен был во всем ее слушаться, как покорная собачонка. Делать все, что она велит, писать такие картины, которые она хочет видеть. Если я не слушался ее – меня били. И со временем я научился быть таким, каким она хотела меня видеть. Ее ручным гением, которым можно было хвастаться. В конце концов она составила на меня завещание. Правда, когда узнала, что я позабавился с одной распутной девкой, хотела переписать его. Но не успела – умерла. Ее внезапно накрыл сердечный приступ, прямо в ванной комнате. Признаюсь, я ей помог – подсыпал кое-что в еду. Не хотел лишаться наследства. В тот солнечный день – мы были в Италии – она хрипела, молила о помощи. А я стоял напротив, засунув руки в карманы, и улыбался, наблюдая за тем, как она уходит. Мне было так хорошо... Казалось, на меня снизошел свет, и я тонул в нем, испытывая неземное блаженство.

Тетка знала, что это месть, и знала, что попадет в ад. «Доброго пути, счастливо добраться до преисподней», – сказал ей я и ушел. Разумеется, меня никто не заподозрил – я вызвал скорую и плакал, словно безумный. Кроме того, все были уверены, что тетка умерла от сердца. Не стоило так злоупотреблять вином.

С тех пор я делаю все что хочу, не нуждаясь в деньгах, – их у меня столько, что хватит на несколько жизней. Я учился живописи у лучших мастеров, путешествовал, познавал этот мир. Но мне было скучно, и вскоре меня покинуло вдохновение. К тому же иногда ночью я просыпался от странного желания. Желания повторить и увидеть. Повторить убийство и увидеть смерть. Долгое время я не решался, но однажды выбрался на охоту и позабавился с какой-то уличной девкой. Ее смерть стала моим вдохновением. Я рисовал несколько дней без сна и отдыха, пока не упал без сил. И с тех пор я стал позволять себе эту забаву. Редко, очень редко – мне не хотелось быть пойманным. Попытался снова перейти на собак – но это было совсем не то.

Я вернулся в родной город, терзаясь от отсутствия вдохновения. И как-то совершенно случайно, находясь в баре с приятелями, сделал ставку на то, сможет ли один из них спрыгнуть с третьего этажа или нет. Тогда это казалось смешным, я взял его на «слабо», и, веселясь, ставки сделали все. Он спрыгнул – да так неудачно, что сломал шею. Местом, куда он прыгнул, оказалась могила.

Так мне в голову пришла идея создать закрытый клуб. Клуб для демонов – таких же скучающих, как и я. Играющих с жизнью и смертью. Клуб не порождений зла, противостоящих свету, а клуб бунтарей, которым невыносима сама мысль быть такими же, как все, вязнуть в болоте обыденности.

Я купил дом и сделал из него клуб, куда попасть могли только избранные. И назвал его «Легион». Кто-то думает, будто бы по аналогии с единицей в древнеримской армии, где было около шести тысяч солдат. Но на самом деле я использовал крылатое выражение, в котором легионом называются демоны. Габриэль убирает руки от моих волос. – «Ибо Иисус сказал ему: выйди, дух нечистый, из сего человека. И спросил его: "Как тебе имя?" И он сказал в ответ: "Легион имя мне, потому что нас много"». В Евангелии от Марка и от Луки слово «легион» присутствует.  А в Евангелии от Матфея – нет. – Голос Габриэля звучит обвиняюще. – Любопытное совпадение. Твой друг, Соен, всегда отрицал демоническое начало. Так делают многие. Редко кто соглашается признать, что одержим пороками и страстями. Все хотят быть ближе к свету, притворяются хорошими, но живут ради себя и своих эгоистичных порывов. Люди – самые мерзкие существа на земле. Готовы во всем обвинять демонов, а не самих себя.

Я вспоминаю своего демона и внутренне содрогаюсь. Вдруг я такая же ненормальная, как Габриэль?

– В клуб постепенно стали приходить даймоны, – продолжает Габриэль. – Я опутал его сетью мистики и загадочности, назвал элитарным, и многие любопытствующие потянулись ко мне. Им хотелось быть частью закрытого клуба не для всех, чувствовать свою особенность, познать вкус настоящей власти над людьми. Им было интересно, ведь я обещал полную анонимность и такие забавы, которых они нигде и никогда не смогли бы найти. «Легион» начал расти. Каждого претендента я отбирал лично. Иногда новых членов приводили старые, и так создавались целые цепочки. Иногда я выходил на охоту и в ночи искал тех, кто сможет стать хорошим даймоном. Так я нашел Оливера – как и я, он познал вкус смерти. Однако его едва не поймала полиция, и я спрятал его. Художники смерти не должны гнить за решеткой.

Мы начинали с малого, с безобидных веселых игр. Смотрели на то, как ради денег люди раздеваются, едят грязь, облизывают ботинки. Наблюдали за тем, как ломается чья-то гордость, как искажаются добродетели, как деньги перекрывают простое человеческое уважение. Признаюсь, я сам себе напоминал учителя с учениками, которые пришли в зоопарк изучать животных и их повадки. Нам было весело, но я понимал, что мои ученики хотят большего. И мы стали не только повышать ставки, но и проводить более интересные игры. Игры со смертью. Сладкие и будоражащие кровь.

Габриэль начинает делать мне легкий массаж, но мои мышцы словно каменные.

– В это же время я отыскал Дженни – моя любимая сестра стала прекрасным распустившимся цветком. Гордая упрямая красавица с умопомрачительной улыбкой. Ее судьба сложилась неплохо. Приемные родители хорошо с ней обращались, она училась на юридическом и пользовалась успехом у парней. Дженни выглядела точно так же, как ты, Соен, но при этом подавала себя иначе и казалась не нежным цветком, а страстным. Единственное, что мне не понравилось, – наличие у нее жениха. Представьте себе, долгое время я мечтал о встрече со своей сладкой сестренкой, а у нее был мужчина. Старше ее почти на десять лет, очень любящий. Однако он не понравился мне с первого взгляда, и, каюсь, пришлось от него избавиться. Я открыл на него охоту, но – стыдно признаться – не смог с ним ничего сделать. Когда я шел рядом с ним в темном проулке, сжимая нож, он вдруг обернулся и посмотрел мне в глаза. У него глаза были как у зверя, и я испугался. Ненавижу таких, как он. – Голос Габриэля меняется, холодеет. – Чертовы альфа-самцы. Взглядом заставляют склонить колени. Я не смог лично его убить ушел. Дал ему отсрочку на пару дней. А после с ним расправился Оливер – да, мой верный даймон, один из первых. Чонгук, тебе никогда не приходило в голову, что Оливер не на твоей стороне? Нет? Ну и славно. Хорошо вышло. Ты даже и не подозревал. – Габриэль вздыхает. – После смерти жениха Дженни изменилась. Стала замкнутой и меланхоличной. Я наблюдал за ней около полугода, прежде чем появиться в ее жизни. А когда появился и сказал, что я ее брат, все изменилось. Она стала моей – и душой, и телом. Поняла, что я единственный на всем свете близкий ей человек. Я спас ее – без своего жениха она не хотела жить. А знаешь, моя дорогая Соен, как я это сделал?

Я мотаю головой.

В полутемной кухне горит единственная свеча, и сухой спертый воздух пропитан искусственным ароматом какао. За барной стойкой на табурете сидит тоненькая девушка с растрепанными волосами. Ее взгляд поникший, на щеках следы от туши, смешавшейся со слезами. На ее миловидном лице печать скорби.

В руках девушка держит небольшую металлическую рамку с изображением себя и молодого мужчины. За их спинами южный закат и синее море, а в глазах – счастье. Это их последняя совместная поездка. А потом он ушел.

Девушка смотрит на молодого мужчину с горькой улыбкой, которая больше похожа на больную гримасу, и касается кончиком пальца его лица.

– Чан Ы, тебе там не холодно? – шепчет она.

Он любил лето, терпеть не мог зиму, и руки его вечно были холодными. Ей нравилось греть их в своих ладонях.

Многие говорили: «Зачем он тебе нужен? Он ведь старше тебя на целую вечность». Вечность – это всего десять лет. Ей было все равно, что Чан Ы взрослый, а она еще учится. Зато он самостоятельный есть свой небольшой бизнес. К тому же Чан Ы очень сильный – занимался боксом. Пусть говорят, что он не эталон красоты, но у него самые ласковые руки и нежные губы. Взгляд кому-то мог показаться суровым, но на самом деле сердце у Чан Ы теплое. Она влюбилась в это тепло и думала, что он будет согревать ее до конца жизни.

Его конец наступил непозволительно скоро. Машина неслась на него на бешеной скорости, сбила, не остановившись, никто даже и номеров не успел запомнить. Но врачи сказали, что он не мучился, умер сразу.

После похорон прошло два месяца, а она все еще не оправилась. И оправится ли когда-нибудь? Кто знает.

В кухне загорается свет. Она поднимает голову и видит Габриэля – он просит теперь называть его именно так. В руках у него пакеты с продуктами. Человек, называющий себя ее страшим братом, приходит к ней каждый день. Габриэль заботливый и хороший – хотя в детстве был очень странным, но она не хочет, чтобы он приходил. Ей не хочется возвращаться обратно в детство, когда в ее нелегкой жизни произошла страшная трагедия.

«Может быть, я проклята? – с тоской думает она. Может быть, все мои близкие умирают из-за меня?»

– Уходи, – глухо говорит она Габриэлю, щурясь из-за яркого света.

– Я принес тебе еды, Дженни. Тебе нужно есть, набираться сил. Ты очень похудела.

– Оставь меня в покое. И хватит вламываться в мой дом, – огрызается она.

– Я твой старший брат, разве я могу оставить тебя в покое? К тому же я так долго тебя искал.

– Меня нашел, а Соен? – резко спрашивает она.

По сестре Дженни скучала, а по нему – нет.

– Нет.

Габриэль ставит чайник и садится рядом с ней за барную стойку.

– Хватит, милая, хватит горевать из-за него, тихо говорит он. – Я не могу смотреть на тебя. Поверь, он того не стоил. Совершенно. Он отвратителен.

Дженни бьет его по щеке. На бледной коже остается розовый след.

– Не смей так говорить о Чан Ы! – шипит она рассерженной кошкой. – Кто ты такой, чтобы так о нем говорить?

– Твой старший брат.

– Ты мне никто.

Габриэль пытается обнять ее, но она вырывается из его рук.

– Как ты меня достал, психопат! – кричит Дженни. Выметайся из моего дома! Я сменю замки, чтобы ты больше не смел вламываться.

Габриэль с жалостью смотрит на нее и вздыхает.

– Что ж, сестра. Я не хотел показывать тебе это, но мне придется сделать это. Боль выжигают болью. Смотри. – И он выкладывает несколько фотографий прямо на барную стойку. Затихнув, Дженни берет их в руки. На снимках – ее Чан Ы и какая-то рыжеволосая девушка, которую он то обнимает, то целует.

– Твой Чан Ы встречался не только с тобой, хмуро говорит Габриэль. – Ты была у него не одна.

– Бред, – неуверенно говорит Роза, перебирая фото. – Полный бред. Этой девки даже на его похоронах не было.

– Потому что ей стало плохо. Она от него беременна, – произносит Габриэль, не отрывая от нее пронзительных глаз.

– Что? – шепчет девушка. – Врешь.

– Не вру, милая. Ты можешь встретиться с ней. Поговорить. Когда родится ребенок, сделать анализ ДНК. Его сестра знает про нее, только скрывает. Хочешь, спросим у нее? Хочешь?

– Зачем ты мне все это говоришь? – плача, спрашивает Дженни. – Зачем ты пришел ко мне?

– Чтобы ты знала – он был не святым, твой Чан Ы, – ласково говорит Габриэль. – Тебе не стоит так по нему убиваться. Мое сердце разрывается, когда я думаю о тебе. Ты должна жить.

Дженни не верит. Едет к сестре Чан Ы, которая, отводя глаза в сторону, говорит, что у брата действительно была другая и что она скоро родит. Едет к этой другой – та беременна и с большим животом, скоро уже рожать.

Габриэль, словно верный слуга, всюду молчаливо сопровождает ее, а потом привозит домой, уже поздно ночью. Дженни убита. Она горько плачет, уронив голову на руки, а он гладит ее по спине и улыбается.

Ровно через месяц она почти обнаженная позирует ему для портрета. Еще спустя месяц он рассказывает ей тайну о том, что в смерти родителей виновата ее сестра. На третий месяц она понимает, что живет только ради него. Ради Габриэля. Дженни не знает, что он взял фотографии трехлетней давности, где Чан Ы был со своей бывшей. Что сестре заплатили деньги за ложь. Что бывшая ждет ребенка от другого мужчины и тоже обманула ее из-за денег.

Дженни меняется. Ее душа больше не принадлежит ей.

– Злу не нужно разрушать души – это слишком затратно. Нужно лишь отыскать подходящую щель, сквозь которую можно проникнуть внутрь, – говорит Габриэль, поведав нам эту историю. – Роза стала моим любимым даймоном, моей отрадой, моей любовью. И одной из первых, кто сыграл на смерть, проходя свой личный лимб.

Габриэль наконец убирает от меня свои руки и подходит к Чонгуку.

– Да, я не случайно выбрал Чон Чон Хена, это была моя маленькая месть для тебя, друг мой. Месть за то, что ты спас эту девчонку. Скажешь, что это глупо? Но я не тот человек, который забывает обиды. Поэтому я решил отнять твоего младшего брата. Посмотреть, что из этого выйдет. К тому же он был идеальной жертвой – уверенный в несовершенстве мира, тихо бунтующий в своей сломленной душе, но боящийся выходить с лозунгами на улицы. Тоскующий в одиночестве, но истерично отрицающий любовь, потерянный, насмехающийся над искусством, ищущий смерти. Послушай, Чонгук, твой брат ведь действительно искал ее – существовал без смысла жизни и каких-либо целей. Читал умные книжки, твердил модные заповеди, переживал экзистенциальные кризисы один за другим. При этом он не был лишен благородства еще одной человеческой слабости, следующей после доброты. Идеально. Дженни быстро очаровала его. И все его представления о любви и мире поломались. Те принципы, которыми ранее он обложил свои душу и сердце, разрушились, и Чон Хен стал чертовски уязвимым. Думая, что своей смертью защитит Дженни он спрыгнул с крыши.

Ровный тон Габриэля вдруг резко меняется, на лице появляется отвратительная гримаса, искажающая его привлекательные черты. Габриэль дергается, снова подскакивает к Чонгуку и бьет его по лицу, по груди, по животу.

– Пожалуйста, перестань! – кричу я. – Не трогай его!

– Заткнись! – велит мне Габриэль, тяжело дыша, и поднимает злые глаза на искореженные лики ангелов. – Вам весело, да? Весело? Хохочите своими немыми ртами, если сможете!

И он сам хохочет, словно одержимый, и кружит вокруг нас, запрокинув голову. Почему словно? Габриэль действительно одержимый. Он одержим тьмой. Это жутко, и я почти не дышу от страха. Я сама стала страхом, пропиталась насквозь его ядом. Я – ядовитая.

Смех Габриэля обрывается так же внезапно, как и начался, лицо становится спокойным, неживым, будто кукольным. Это мгновенная метаморфоза.

– Открою великую тайну, друг мой, – шепчет Габриэль. – Твой брат не покончил с собой.

Он садится напротив Чонгука на корточки и снова рассказывает. И я вижу в глазах Чонгука невыплаканные слезы – уже не ярости, а боли.

Ветер, дождь и отчаянная решимость. Он должен сделать это. Он сделает! Ради нее, ради Дженни, ради своей любви. Чон Хен запрыгивает на парапет и делает крохотный шаг вперед. А потом еще один и еще.

Кроссовки выступают за край. Осталось совсем чуть-чуть. Бездна рядом. Бездна зовет его мертвым голосом. Бездна тянет к нему костлявые руки. Чон Хен готов спрыгнуть, не зная, что за ним наблюдает пара внимательных жадных глаз тени. Тень надежно укрылась и снимает его на камеру. Хочет запечатлеть момент смерти. Этот момент всегда сладок. Тень терпеливо ждет, мысленно подгоняя парня.

Когда Чон Хену уже готов пересечь черту, ему вдруг приходит сообщение – на обычный телефон. Пытаясь дать себе отсрочку, он открывает его и видит несколько фотографий. На них запечатлены его Дженни и Габриэль. Она в облегающем темно-фиолетовом платье, которое они выбирали ей вместе, фривольно сидит на коленях Габриэля и обнимает за плечи. А он целует ее – то в податливую шею, то в мягкие губы, то в выпирающие тонкие ключицы. Они улыбаются, смотрят друг другу в глаза, и даже на фотографии между ними ощущается крепкая, неразрывная связь, которую Чон Хен раньше не замечал.

«Увидел твою подружку с каким-то странным типом, – пишет друг, единственный, кто знает о существовании Дженни. – Увидел еще вчера, долго не мог решиться, говорить тебе или нет. Но все же пришел к выводу, что ты должен знать. Они сидели так почти час, я думал, она оседлает его прямо там. Но нет, он утащил ее в туалет, ну и сам понимаешь, что дальше было».

Чон Хен спрыгивает с парапета на кровлю – теперь он в безопасности. Только ветер все такой же ревущий и яростный. Ветер хочет принести жертву, а жертва больше не хочет смерти. Жертва все понимает.

Это как просветление. Горькое лекарство от продолжительной болезни. И понимание, что он едва не совершил непоправимое. Они ловко обвели его вокруг пальца!

«Ты так сильно в нее влюблен, – слышит Чон Хен в голове вкрадчивый голос Габриэля, который позвал его в свой кабинет, – что мне становится тебя жаль. Но правила "Легиона" незыблемы». – «Не понимаю, о чем ты», – удивленно отвечает ему Чон Хен, в тот момент ничего не понимая. «Ты знаешь, что Роза провалила свой лимб?» – «Нет. Даже не знал, что она его проходила». – «Я должен молчать, но не могу – мое сердце разрывается, друг мой. Дженни проиграла и теперь должна умереть. Это так печально».

Взгляд у Габриэля был таким поникшим, что Чон Хену стало не по себе.

«В смысле – умереть?» – ошарашенно спросил он и узнал страшную правду: Дженни получила личный лимб – убить его или умереть самой. «Но Дженни влюбилась в тебя и не станет убивать. Поэтому скоро покинет нас. Насовсем. Жаль, что такая красивая, крепкая пара разрушится, – вздохнул Габриэль. – Проводи с Дженни больше времени, пока есть возможность. Именно поэтому я рассказываю тебе об этом – мне так вас жаль...» – «Ты же можешь ее спасти! Ты же здесь главный! Отмени эти тупые правила!» – кричал Чон Хен вне себя от страха и ярости. Он крушил все, что видел в кабинете Габриэля, сорвал голос, даже набросился на хозяина «Легиона», однако ничего не смог изменить. Дженни умрет – это правило. Ее смерть – плата за ее любовь.

«Что ты хочешь? – спрашивал Чон Хен, впервые в жизни плача перед чужим человеком, стоя на коленях. – Я все сделаю, что ты хочешь. Только сохрани ей жизнь». – «Жизнь за жизнь, – вздохнул Габриэль, поднимая Чон Хен. – Дело не во мне, пойми, пожалуйста, друг мой. Я хочу, чтобы Дженни жила и наслаждалась жизнью. Дело в клубе. Даже если я сохраню ей жизнь, ее заберет "Легион". Но есть один способ». – «Какой?» – «Найти человека, который умрет вместо нее».

И Чон Хен решил, что сделает это сам.

Придурок. Он всегда считал себя умным – как же им удалось манипулировать им? Они будто ввели его в транс, запугали и сломали волю. Чон Хен нервно смеется – они оба с ним просто играли! Оба! Девушка, которую он очень любил, и безумец, который организовал клуб для таких же больных душою, как и он сам.

Дженни и Габриэль обманывали его, веселились, хотели, чтобы он сдох на потеху «Легиону». Но он не сдохнет. Кроме того, пойдет в полицию – расскажет обо всем, что происходит в этом проклятом клубе.

– Пошли вы к черту! – вдруг кричит Чон Хен громко. – Оба! А я буду жить!

«Спасибо, ты меня просто спас», – пишет он другу, удаляет все голосовые сообщения для Дженни, которую еще несколько минут назад боготворил, и с тоской смотрит на серый дождливый город, почему-то вспоминая родителей и брата. Что бы они делали, если бы он все же сделал это? Как бы мама пережила? Сейчас он вернется в квартиру, сделает яичницу с колбасой, потому что чувствует зверский голод, и позвонит отцу. Тот поможет – всегда помогал. И старший брат его не оставит.

«Легион» будет разрушен. Он не видит, как со спины к нему подкрадывается тень и хватает за шею. Тень сильна и ловка – она забирает первый телефон и резко толкает Чон Хен в спину. Он перелетает через парапет и летит вниз, даже не успевая осознать, что случилось.

Тень снимает капюшон – это Габриэль. Он улыбается, неспешно подходит к краю и с любопытством заглядывает вниз – Чон Хен уже лежит на асфальте.

– Прости, – весело говорит Габриэль. – Дженни не могла проиграть свой лимб. Настоящий лимб, я имею в виду. К тому же я уже стал ревновать. Она проводила с тобой слишком много времени.

Габриэль смотрит вверх и видит в хмурых свинцовых облаках очертания чьего-то лица.

– Смотри-смотри, – лихорадочно шепчет он. Смотри, что я делаю с теми, кого ты создал. Низвергаю обратно в бездну.

В ответ раздается трескучий гром, заставляя Габриэля захохотать.

Он хочет покинуть крышу, но вовремя прячется за коробками – появляется задыхающийся Чонгук. Он понимает, что произошло, бросается к краю крыши, а Габриэль, с трудом сдерживая смешки, убегает. Телефон Чон Хен – тот, который был предназначен для связи с ним и даймонами, он забирает с собой. Никто не должен узнать о «Легионе».

Обычный же телефон Чон Хена разбивается. Габриэль делает все, чтобы следствие сочло это самоубийством. Благо, у него есть нужные марионетки.

– Ну как? Интересно? – с задорным любопытством спрашивает Габриэль, глядя на Чонгука, который снова пытается вырваться. – Твой брат не захотел умирать самостоятельно, мне пришлось помочь ему. И тебе я тоже помогу. Только чуть-чуть попозже.

Чонгук что-то мычит, вырывается изо всех сил, но ничего не получается. Веревки крепко держат его. На его запястьях появляется кровь, но Чонгуку  все равно. Он, как раненый дикий зверь, пытается высвободиться из смертельной ловушки.

– Ты зол? Не стоит злиться, друг мой. Во всем виноваты вы сами. Не мы, а вы. Вы просто призвали нас. – Габриэль встает на ноги, дружески треплет Чонгука по плечу и идет ко мне. – Сестренка, ты спрашивала, человек ли я. Нет, я не человек. Я демон, даймон. Не зло во плоти, а скучающий бунтарь, который видел все на свете и который не может обрести покой. Брат Чонгука повторял следом за Ницше: «Бог умер». Но когда он умер, появились мы. Демоны, даймоны. Иные из нас не знают, кто мы на самом деле, а потому я ищу их и приглашаю в клуб – только там их сущность может раскрыться.

Габриэль с вдохновенным видом несет еще какую-то околомистическую чушь, а я думаю, что он окончательно свихнулся. И почему-то знаю – живыми нам из этого места не выйти. Я уже не чувствую страха его было так много, что моя душа захлебнулась в нем, как в помоях. Я чувствую обреченность – ту, с которой приговоренных ведут на помост.

– Я так долго смотрел на то, как мои даймоны проходят свои лимбы, и теперь пришло время и мне пройти свой, – продолжает он.

Я все меньше его понимаю, а его глаза блестят все ярче.

– Моя семья должна воссоединиться. Я и мои любимые сестры. Или мы все вместе умрем. Только я должен кое в чем убедиться. В том, что моя сестренка действительно любит меня.

Габриэль надевает на себя белую маску монстра, достает устрашающего вида огромные ножницы и, щелкая ножницами, поворачивается ко мне. Я чувствую себя в стране своих оживших кошмаров, но я устала бояться.

– Ты или он? – спрашивает меня Габриэль. Из-за маски его голос звучит ниже и глуше. – Кто должен сейчас умереть? А кого я отпущу?

Я смотрю на Чонгука и слабо улыбаюсь. Он отчаянно машет головой, сразу поняв, каким будет мой ответ. Разве он может быть другим?

– Я, – тихо шепчут мои губы. – Я умру.

Он воткнет эти ножницы в мою грудь. Пробьет ими сердце и легкие.

– Это похоже на предательство, – учтиво предупреждает меня Габриэль, окончательно ставший монстром. – Может быть, ты подумаешь минутку и ответишь правильно?

– Убей меня, Габриэль, раз ты так ненавидишь меня, – прошу я устало, чувствуя, как истончается мое сердце. – Давай просто закончим это. Убей меня и отпусти Чонгука. Если, конечно, ты держишь свое слово.

– Как глупо, сестренка, – шипит Габриэль и снова начинает щелкать ножницами. – Зря разбрасываешься своей жизнью – ты не кошка, она у тебя одна.

Он подходит ко мне со спины и проводит ножницами по горлу. Чонгук снова пытается вырваться, что-то беззвучно кричит, а я жду, не отрывая от него взгляда. Я хочу, чтобы все произошло быстро. Пожалуйста.

Габриэль отрезает мне косу, которую сам же и заплел. Я выдыхаю.

– А ты, друг мой? – поворачивается он к Чонгуку. – Хочешь жить? Я могу тебя отпустить, а убить ее. Просто сделай выбор – она или ты? Кто умрет за любовь? Кто, кто, кто?

Габриэль подскакивает к Чонгуку и резким болезненным движением отлепляет скотч от его лица.

– Отвечай! – кричит он визгливо. – Она или ты? Она или ты? Она или...

– Я, – хрипло повторяет мой ответ Чонгук и с окровавленной недоброй ухмылкой смотрит на него. – Убей меня, чертов псих, а ее отпусти. Сдержи слово, как настоящий мужик. Или у демонов нет гендерных различий? – откровенно смеется он, за что снова получает в лицо.

Габриэль разъярен. Он снова меняется – начинает бесноваться, прыгать на месте, колотить руками воздух, выкрикивать что-то, и это выглядит отвратительно.

– Я люблю тебя, принцесса, – кричит мне Чонгук.

Его лицо в крови, в его глазах – отражение смерти, но его голос ласков, как никогда.

– Я тоже тебя люблю, волчонок, – сквозь слезы отвечаю я.

Мне безумно хочется коснуться его – на прощание. Последний раз дотронуться до его пальцев, почувствовать тепло дыхания, запах северного моря, который стал мне родным. Мне больно, что все получилось именно так. Мы – две изломанные души. Две звезды, которые скоро сгорят.

– Как же трогательно, – шмыгает носом вдруг успокоившийся Габриэль и снова залепляет рот Чонгуку. – Где мой запасной платок для слез? Вы такие влюбленные. Настоящая принцесса и ее рыцарь в это вы играли в детстве? А кем должен быть я? Вашим конем? – Он коротко хохочет над своей шуткой. Что ж, посмотрим, насколько крепка ваша любовь.

И он уходит, чтобы спустя несколько минут вернуться вместе с Чимином и Оливером, каждый из которых ведет по одной связанной девушке с кляпом во рту.

Это Лиса и Джихе. Они обе испуганы, не понимают, что происходит. На их лицах слезы и грязные потеки туши, но крови нет – их не били. Просто поймали и где-то держали. Тонкое тело Джихе бьет крупная дрожь, и, если бы у нее во рту не было тряпки, она бы кричала. Лиса кажется более спокойной, но у нее такой взгляд, что мне хочется взвыть. Это взгляд загнанного в клетку зверя, с которого вот-вот снимут шкуру. И зверь это знает.

Прости меня, Лиса, это из-за меня. Как же мне спасти тебя, что мне сделать? Я не могу оторвать глаз от подруги, не веря, что этот урод схватил и ее, а Чонгук потерянно смотрит на Джихе. Он тоже этого не ожидал. Мне становится понятно, что задумал Габриэль. Он настолько рехнулся со своей игрой в демона и высшие силы, что потребует от нас выбора. Смертельного выбора. Выбора между близкими людьми.
Он играет
Чонгук или Лиса. Я или Джихе. Ему нравится мучить нас. Что-то напевая, Габриэль подходит к девушкам, касается их лиц, волос, шей, а они обе беззвучно плачут, прижимаясь друг к другу плечами. Они похожи на маленьких испуганных девочек.

– Такие красивые. И такие трогательные. Я бы хотел написать ваш совместный портрет, – мягко говорит он и гладит Джихе  по скуле, заставляя ее сжаться от ужаса.

Габриэль понимает, что ей страшно, а потому вдруг вытаскивает кляп, берет за лицо и впивается в ее губы своими так, словно готов высосать душу. Джихе, которую удерживает Оливер, пытается отпихнуть его, кричит, извивается и в итоге получает по лицу.

– Некультурная девочка, – качает головой Габриэль, снова вставляя ей кляп в рот, и кивает парням. Усадите гостей на стулья. Дамы не должны стоять

Чимин и Оливер выполняют его приказ. Лиса и Джихе сидят по обе стороны от нас с Чонгуком.

– Начнем с тебя, Чонгук. Слушай мои условия, торжественно объявляет Габриэль. – Две твои подружки. Две девушки, влюбленные в тебя. Две чистые души. Но в живых останется только одна. Если ты выбираешь Джису, то Джихе умирает мучительно долго – я позабочусь об этом. Если Джихе – то Джису умирает легко и быстро, будто засыпает и не просыпается. А, да, можете идти, – поворачивается к Оливеру и Чимину Габриэль.

Первый сухо кивает и уходит. Второй задерживается на мгновение, испуганно смотрит на нас и спешит прочь из сводчатой комнаты. Мне вдруг кажется, что в его глазах мелькнул отблеск света.

– Ты понял мои условия, Чонгук? – спрашивает Габриэль своим обычным спокойным тоном. – Готов сделать выбор? Нет? Тогда я дам тебе десять минут. Хорошенько подумай насчет того, кто должен умереть. Дамы, хотите выпить? У меня есть потрясающие коктейли. Не хотите? Что ж, ваше право.

Эти десять минут пролетают, как одно мгновение. Габриэль ходит между нами, крутя в руках мою отрезанную косу, и разговаривает то ли сам с собой, то ли с ангелами на стенах. А когда звенит таймер, подходит к Чонгуку, который бледен так, что кажется, будто его присыпали снегом.

– Ты готов сделать выбор? – спрашивает любезным тоном Габриэль, снимая с него скотч снова.

Чонгук молчит, на его влажном от пота лбу выступают вены. Джихе и Лиса плачут.

– Ну же, говори. Кто умрет? Джихе – медленно и мучительно или Джису – легко и быстро. Отвечай. Делай выбор, ты же всегда был таким решительным, друг мой. У тебя есть тринадцать секунд. Двенадцать, одиннадцать.

Он снова ходит между нами. И каждое его слово выстрел.

– Восемь, семь, шесть...

Я почему-то вспоминаю о маме – о своей, той, которая меня вырастила. Как же она без меня? Что с ней будет? Мама, прости. Я люблю тебя, даже если в нас течет разная кровь.

– Четыре, три, два...

Досчитать до одного Габриэль не успевает – появляется Оливер. Его лицо хмуро. Он не похож на того вежливого водителя, теперь он кажется убийцей, жаждущим крови.

– Что такое? – с недовольством смотрит на него Габриэль.

– Вырубил Чимина, – коротко сообщает тот.

– И зачем?

– Он хотел позвонить в полицию.

– Не понял, – хмурится Габриэль, забыв про нас. – Успел?

– Нет. Я за ним приглядывал, как ты и просил.

– Тащи его сюда, – велит Габриэль, снова разъяряясь, – его перепады настроения просто поразительны.

– Сейчас. – Оливер тотчас направляется к выходу.

Чонгук провожает его мрачным взглядом. Сложно осознавать, что рядом всегда был предатель.

– Кстати, где Дженни?

– Уехала. Ее машины нет.

– Хорошо, – бормочет Габриэль. – Ни к чему ей знать всю правду.

Он задумчиво смотрит на меня.

– Знаешь, вы с Дженни похожи своей чувствительностью и ранимостью. Она мне ближе всех, но я никогда не рассказывал ей свою главную тайну – об охоте на людей. Ее еще немного нужно к этому подготовить. И возможно, она будет охотиться вместе со мной. Мы могли бы охотиться втроем, Соен, – вновь называет меня старым именем Габриэль, – но ты, как всегда, все испортила. Дрянная девчонка. Теперь ты никогда не узнаешь, что это такое – вкус охоты и блаженство, которое разливается по телу после удачного ее завершения.

Мне снова становится противно. Скольких этот нелюдь убил? Сколько жизней забрал, возомнив себя демоном? Сколько разрушил семей?

– Да Хен тоже убил ты? – спрашиваю я тихо.

– Да, конечно. Да Хен была моей натурщицей, – весело отвечает Габриэль. – Но она была слишком глупой и слишком опасной. Однажды она увидела меня вместе с Дженни и решила, что Дженни – это ты. А потом встретила тебя на той вечеринке вместе с Чонгуком и решила, что ты мне изменяешь. Побежала докладывать мне. Я велел ей немедленно уходить – не хотел, чтобы из-за нее ты или Чон узнали о существовании Дженни. А потом я просто загнал ее в лесу и убил. Жа,0ль, пришлось закопать – она была прекрасной натурщицей, и живой, и мертвой. Смогла бы попозировать, пополнить мою коллекцию «Спящих». Да, это девушки, которые стали моей добычей. Их последний подарок миру. Кстати, – обращается Габриэль к Чонгуку, – друга твоего брата, который тоже увидел нас вместе, так и не нашли. Его я закопал лучше.

Габриэль снова смеется и заклеивает нам рты.

Оливер приводит Чимина. Тот, кто еще недавно был надзирателем, становится жертвой – он связан и с трудом переставляет ноги. Его голова разбита в кровь, и тонкая струйка течет по виску на футболку. Солнца в нем больше нет, а может быть, никогда и не было.

Оливер усаживает Чимина в железное кресло и привязывает к нему. Пистолет Чонгука, отобранный Чимином, теперь у него. Габриэль подходит к связанному дергающемуся парню – к своей новой игрушке.

– И зачем ты это сделал? – наклоняясь, спрашивает он строго, словно отец – маленького сына.

Чимин затравленно на него смотрит и видит в глазах Габриэля нечто такое, что его пугает.

– Я... Я не думал, что ты так далеко зайдешь! кричит он в истерике. – Я думал, мы просто их попугаем! Я не подписывался на убийства!

– Но ты ведь один из даймонов, – печально говорит Габриэль. – Ты играл с жизнями. Голосовал, делал ставки. Что же теперь случилось? Что изменилось, друг мой?

– Одно дело – наблюдать, другое – участвовать самому, – усмехается Оливер. – Многие не любят мараться. Трусы.

– Ты прав, к сожалению, ты бесконечно прав, вздыхает Габриэль. – Что ж, Чимин, раз ты так этого боишься, то я просто обязан буду излечить тебя от страха. Приведи ее, – не поворачиваясь к Оливеру, говорит он.

Тот кивает. Я понимаю, что нам дана отсрочка сейчас начнется другая игра.

В комнате со сводчатыми стенами появляется еще одна девушка. Я сразу узнаю ее – когда-то я рисовала ее портрет. Это Сана, та, которую Чимин, обманывая меня, называл своей сестрой, но которая на самом деле его подруга.

Видя связанную Сану, которая, похоже, в шоковом состоянии, Чимин кричит, и я понимаю, что она действительно ему дорога – в его крике безмерно много боли и страха. Чимин просит прощения, уговаривает Габриэля отпустить Сану, клянется, что сделает все, что он захочет, но Габриэль будто не слышит его диких криков. Он что-то говорит Оливеру, и тот хватает Лису.

Ее ставят рядом с Саной напротив плачущего Чимина. Их лица кажутся неживыми, будто восковыми, словно обоих поцеловала в щеки смерть, проходившая мимо.

– Итак, даймон. Сегодня твой внеочередной лимб, – торжественно объявляет Габриэль. – Ты должен сделать правильный выбор. Одна из них умрет от твоей руки, другая останется жива.

– Я убью ее, убью, – обещает Чимин чужим голосом, глядя на Лису. – Только оставь Сану в живых.

– Может быть, может быть, – шепчет Габриэль. – Оливер, позволим?

– Нет, – ухмыляется тот. – Слишком просто.

– Ты прав. Но как же мы поступим?

– Положимся на удачу.

Габриэль смеется, хлопает Оливера  по плечу и просит у него нож. Тот дает ему перочинный, с тонким и длинным лезвием, и протягивает руку, а Габриэль оставляет на его крепком предплечье длинный порез, из которого течет кровь, и что-то выводит кровью на обнаженной спине Саны – вырез платья довольно глубок.

Подруга в любимой белой футболке, и Оливер разрывает ее, зарывшись носом в темные волосы, он был бы не прочь поразвлечься с Лисой. За это мне хочется его убить, но я все так же обездвижена и беспомощна. А небо не отзывается на мои молитвы.

– Красивые татуировки, – шепчет он ей, и кончики его пальцев пробегают по узорам, по симметричным веточкам с ягодками и листиками, по выпирающим ключицам.

На ее спине Габриэль тоже что-то выводит, но что, никто из нас, сидящих на железных стульях, не видит.

– Итак, это просто жребий! – говорит веселым голосом Габриэль. – Друг мой, просто сделай выбор. Один или два? Девушка, на чьей спине окажется выбранная тобой цифра, останется жива. По крайней мере, пока, – поправляется он, наслаждаясь страхом Чимина.

Хотя я здесь из-за него, из-за этого предателя, я не злорадствую – мне безумно жалко его и очень страшно за Лису. Если с ней что-то случится, я не переживу. Не смогу.

– Просто выбери. Один или два, – голосом искусителя повторяет Габриэль. – А вы, девочки, не смейте подсказывать, иначе умрете обе. Чимин, подумай еще немного. Решись.

Почти минуту царит молчание – я слышу только дыхание людей рядом. Затылок печет изнутри, и мне кажется, что я вот-вот потеряю сознание. И наконец Чимин дрожащим голосом говорит:

– Два.

– Ты уверен? – улыбается Габриэль, словно ангел. – Точно два? Точно-точно?

– Не знаю... Один... Или два, – теряется Чимин.

Кажется, он на грани обморока.

– Ну же. Говори, – требует Габриэль, склонившись над ним. – Говори! Ну же, ну!

– Один, – решается Чимин. Его глаза полны безысходного ужаса. Зрачок заливает радужку.

– Точно?

– Д-да.

– Точно один? – играет с ним Габриэль, как кот с мышью.

– Да! – с надрывом кричит Чимин.

По знаку Габриэля Оливер разворачивает Лису и Джихе.

На спине Лисы нарисована кривая бурая единица.

Она спасена.

Это малодушно, но я облегченно выдыхаю, но в следующий момент сердце пронзает тугая стрела острой боли.

Сана обречена. Она знает это и громко рыдает, с ее губ срываются бессвязные мольбы.

– Нет! Нет! – надрывая связки, с диким отчаянием кричит Чимин. – Можно еще раз? Пожалуйста, Габриэль! Еще раз! Во второй раз я выберу правильно! Или лучше убей меня! Только ее не трогай!

– Слишком поздно, – пожимает плечами Габриэль.

Крики даймона его совершенно не трогают.

– Я все сделаю быстро, – обещает Чимин Оливер и залепляет его рот. От его криков разрываются уши.

Он сдерживает свое обещание. Габриэль напевает какую-то песню без слов – мелодичную и веселую. Оливер идет к Сане. У нее связаны только руки, и она пытается убежать. Получится ли у нее это? Нет.

Она падает, ползет, утыкается в стену, в дальний угол, и кажется, будто над ней возвышается величественный белокрылый ангел.

– Иди ко мне, – говорит Оливер и хватает Сану.

– Постарайся без особой грязи, – просит его Габриэль.

Взмах ножа. Полные ужаса крики. Саны и Чимина. Отвратительный звук рассекаемой лезвием плоти. Булькающие звуки, от которых внутри все сжимается. И тишина.

Мои глаза плотно закрыты. Я бы хотела, чтобы мне кто-нибудь закрыл уши, но не могу. Снова плачу который раз за сегодня. Мои слезы болезненны. И мне кажется, что по моим щекам скатываются драгоценные камни.

Невыносимо пахнет ржавчиной, и по горлу поднимается тошнота. Я слышу странный звук – как будто по полу что-то тащат, и понимаю, что это тащат Сану, которая молчит. Теперь она будет молчать всегда. Целую вечность. Интересно – существуют ли души? Глупый вопрос.

Габриэль поет. Сану утаскивают. И я все же открываю глаза. От Саны остаются лишь воспоминания и кровь, забрызгавшая стену; она же размазанной дорожкой тянется к выходу. Чимин потрясенно смотрит на стену, в заколоченные глаза ангела, под которым умерла его девушка. Он все еще не может осознать, что случилось. Он не может понять, что потерял близкого человека. Он сломался.

Я тоже не могу поверить, что где-то там, за стеной, только что человека насильно лишили жизни. Но я не хочу ломаться. Я уговариваю себя держаться до самого конца. Ради Чонгука и Лисы. И ради мамы. Море в моих запястьях еще бьется.

– Мне нужно подумать, что делать со всеми вами, – задумчиво говорит Габриэль, снимая маску монстра и оглядывая нас мертвыми глазами. – Какую игру придумать? Я дал сестре второй шанс, а она меня снова предала. – Его взгляд останавливается на мне, и я вижу, как по его щекам текут слезы. – Как ты могла, Соен, как? – Он садится напротив и кладет голову мне на колени. – Ты выбрала его. Разрушила все мои планы. Почему ты не такая, как Дженни? Почему ты меня не любишь?

Он бьет меня по щекам, обнимает и снова бьет, обжигая хлесткими ударами, называет то мамой, то Дженни, то Соен – в его голове все спуталось окончательно. Я чувствую лишь глубокое, въевшееся под кожу отвращение. Ни боли, ни страха, ни ненависти.

Он болен злом. Он омерзителен и не заслуживает даже надежды. Кто-то скажет, что он несчастен, но людей, которых несчастными сделал он, так много, что ими можно заполнить всю эту большую комнату.

Валентин никакой не демон и точно не человек. Он омерзительное, тошнотворное существо, не достойное жалости. Возможно, он читает это в моих глазах, а потому вдруг отстраняется. Не знаю, что Габриэль хочет сказать, – его снова тревожит Оливер.

– Какие-то странные типы рядом ошиваются, говорит он тихо, но я все равно слышу.

– Сейчас посмотрим, кто это, – улыбается Габриэль. – Может быть, у нас появятся новые гости? Прошу извинить, дамы и господа. Покину вас ненадолго. Надеюсь, вы не заскучаете.

– Мне остаться? – спрашивает Джихе.

– Нет, идем со мной. Гости не смогут покинуть нас.

Габриэль склоняется к горшку с мертвым цветком, набирает в ладонь сухую землю, закидывает ее в рот и отвратительно улыбается черными губами.

– Сестра, если ты все же решишь покаяться... Просто выбери – ты или они... Даю последний шанс, – говорит он, глядя на меня мутными глазами, которые скорее принадлежат демону, нежели человеку.

Они уходят, а мы остаемся. Мы – это круг обреченных. Чонгук, Лиса, Джихе, Чимин и я. Мы даже не можем общаться – у нас залеплены рты. И я уверена, что освободиться тоже не сможем, хотя Чонгук не сдается – как только наши мучители уходят, он снова начинает пытаться выбраться из пут.

Неужели мы обречены?

Я в тысячный раз задаю себе этот вопрос, глядя в глаза Лисы. Возможно это игра света, но мне кажется, что на ее темных волосах появляется седая прядь. Мои отрезанные волосы лежат на полу; они запачканы кровью Саны.

Когда позади нас слышится странный звук, будто бы открывается дверь, мы все резко поворачиваемся и видим, как часть стены отъезжает и оттуда выходит Дженни. Она одета в то же мятное платье, и на ее лице – моем лице – все еще есть отблески безумия. Однако вместо собачьей преданности я вижу гнев и жалость. А еще – решимость.

Не знаю, что с ней произошло, но она поменялась. Дженни направляется ко мне, склоняется, берет мое лицо в свои теплые ладони и шепчет моим голосом:

– Прости, прости меня, Соен, сестренка. Прости, я не знала.

Она вытирает мои слезы большими пальцами, говорит, что ей жаль и что она ни о чем не догадывалась. А потом поднимает с пола брошенные ножницы – те, которыми Габриэль отрезал мои волосы, и я жмурюсь – мне кажется, что сейчас она убьет меня ими. Но вместо этого Дженни освобождает меня. Затекшие руки и ноги обретают свободу, и я тотчас сдергиваю с лица ленту.

– Я все слышала. Прошла по тайному ходу, была за стеной и слышала, – говорит Дженни, и ее глаза лихорадочно блестят. – Соен, я ничего не знала! Не знала про родителей, не знала про Чан Ы, не знала про то, что он убивает людей. Должно быть, я сумасшедшая, такая же, как и он. – Она хватает меня за руку, тяжело дыша. – Он сказал мне, что ты подожгла дом родителей, и я верила в это, понимаешь? Я верила во все, что он мне говорит. А когда он... Когда он сказал про Чан Ы, у меня в голове что-то перемкнуло, я словно пришла в себя. Соен! Мне так жаль!

Дженни обнимает меня так крепко, что у меня хрустят кости. Меня обнимает мое отражение – мне кажется, я и сама обезумела.

– Я всегда хотела тебя увидеть еще раз, даже пыталась искать, до того как Габриэль появился, – шепчет она мне на ухо. – Но ничего не получалось. Соен, я не хотела, чтобы все так вышло. Должно быть, безумие заразно. Мне жаль, прости. – Дженни отстраняется от меня. – Я найду его и отомщу за родителей и за Чан Ы. А ты убегай. Этот тайный ход выведет тебя на улицу. Убегай скорее, малышка. Я подожгу это логово. Наш братик так верит в ад, что непременно должен туда попасть еще на земле.

– Постой! – хватаю я Дженни за руку, но она лишь смеется – так же безумно, как Габриэль, – и, подобрав полы платья, убегает.

Это моя сестра. Моя кровь. Мое лицо. Моя тень, которую я вижу и с которой тотчас расстаюсь. Но я не бегу за ней, как бы мне этого ни хотелось. Я должна помочь людям. Я хватаю ножницы и освобождаю остальных – всех, кто привязан к железным стульям. Разрезаю веревки, молясь, чтобы успеть. Мои онемевшие руки меня плохо слушаются, но я стараюсь изо всех сил. Успеть, успеть, я должна успеть.

И я успеваю.

– Ты в порядке? – тотчас спрашивает меня Чонгук, на мгновение обнимая и крепко-крепко прижимая к себе.

Его северное море размешано с кровью, но это море – мое.

– А ты? – шепчу я, глядя в его глаза – они теплые и ласковые, любимые.

Он только кивает, и я обнимаю Лису – она тихо плачет. На ее волосах действительно есть седая прядка. Я беру ее за руку, и наши пальцы крепко переплетаются.

– Слушайте меня внимательно, – тихо говорит Чонгук, настороженно поглядывая на вход. Теперь его взгляд другой – внимательный и уверенный, как у вожака стаи. – Нам нужно уйти и сделать это как можно тише. Пойдем по тому пути, по которому пришла Дженни.

– А если она нам соврала? – глухо спрашивает Джихе, которую снова начинает колотить, но она пытается сжимать и разжимать пальцы, чтобы восстановить кровообращение.

– У нас нет другого выхода, – отвечает Чонгук. Там мы можем наткнуться на этих уродов. Да и кто знает, сколько их тут. В «Легионе» много психов. Я иду первым. Вы – за мной. – Его взгляд падает на безжизненного Чимина, который стоит, опустив руки. Эй, пойдешь последним. И только попробуй вытворить что-нибудь, я сломаю тебе шею. Понял?

Чимин бездумно кивает и кидает взгляд на кровь, оставшуюся от Саны.

– И куда это вы собрались? – слышится холодный голос Оливера.

Я оглядываюсь назад, и внутри все обрывается. Возродившаяся было надежда сгорает заживо. У Оливера в руках пистолет Чонгука. Он направлен прямо на нас. А между нами всего несколько шагов. Это конец?

В моей голове мелькает мысль, что перед смертью я все-таки успела обнять Чонгука. И умру, крепко держа за руку Лису.

– Дернитесь – пристрелю, – сообщает он нам и кидает взгляд на ножницы в руках Чонгука – он хотел взять их с собой в качестве оружия. – Брось.

Чонгук подчиняется, не сводя с Оливера взгляда.

– Откинь ногой ко мне, – велит тот.

Чонгук подчиняется снова.

– Как высвободились? – спрашивает Оливер.

– Помог кое-кто, – отвечает Чонгук.

Он стоит впереди нас, словно закрывая спиной. Его плечи прямые и напряженные. И я знаю, что его сердце бьется сейчас, как сумасшедшее. Мое – в унисон с его.

– Кто же? – усмехается . – А, можешь не отвечать. Какая разница. Сейчас вы окажетесь на своих местах, дорогие гости. А Габриэль уже придумал, какую игру устроить. Сегодня столько красивых девушек. – Его глаза останавливаются на Лисе. Та опускает голову. А он хрипло смеется. Видимо, уже придумал, что сделает с ней.

– Зачем? – вдруг спрашивает Чонгук.

– Тебе интересно, зачем я тебя предал? – спокойно интересуется. Пистолет он не отпускает. – Ну, я никогда и не был на твоей стороне. С самого начала. Просто Габриэлю нужен был тот, кто сможет контролировать тебя. И мне показалось это забавным. Игра в предательство – почему бы и нет? Весело.

– Нет, это я уже понял. Зачем ты играешь по его правилам?

– Что значит – по его правилам? – хмурится бывший водитель Чонгука.

– Ну, он твой босс, ты подчиненный.

– Мы компаньоны.

– Сомневаюсь, – смеется Чонгук. – Ты скорее похож на преданного пса, готового исполнять все приказы хозяина. Только знаешь, что бывает с такими псами потом? Их отстреливают и ищут новых.

Он провоцирует Оливера – я прекрасно это осознаю. И не только я.

– Все сказал? Уймись, иначе прострелю ногу. Не тебе, кому-нибудь из девок.

– Мне действительно интересно. Хочешь стать Князем? – вдруг задает Чонгук новый странный вопрос.

Оливер щурится:

– Что это значит?

– Давай объединимся и захватим в «Легионе» власть. Будем играть по своим правилам.

– Волк хочет задрать пса? – хохочет Оливер – ему почему-то безумно смешно.

Он приближается к Чонгуку, целясь тому в лицо, и говорит:

– Что ты несешь? Так хочется жить, что сорвало крышу? Думаешь, я поверю тебе, Чон? Ты идиот. Месть застелила тебе глаза. Ты проиграл, смирись. Ты сдохнешь, и твоя девка сдохнет, и все они сдохнут. Все. Даже я – но намного позднее. Знаешь, все это время, пока я на тебя работал, ты меня бесил. Высокомерная тварь. Сегодня главным буду я, а не ты.

– Ты? Тебе сложно быть главным, – усмехается окровавленными губами Чонгук. – Твой верхний старина Габриэль. Слушай, до меня только дошло... А отчим? Может, и он был верхним?

– Заткнись, – цедит сквозь зубы и делает к Чонгуку еще один шаг, – или я отправлю тебя к твоему братишке прямо сейчас. Ему одному в аду скучно.

– Так что там с отчимом, я попал? – продолжает Чонгук.

Господи, я не понимаю, зачем он провоцирует Оливера. Тот ведь может его застрелить прямо здесь и сейчас. Но вдруг понимаю – не может. Габриэль наверняка сам хочет убить Матвея. Но для чего мой волчонок делает это? Что задумал? Ему нужно, чтобы Оливер подошел ближе? Но ведь он может прострелить ему не голову или живот, а ногу.

Я надеюсь, что небо спасет нас.

– Закрой рот, иначе пожалеешь. Может быть, размозжить голову твоей бывшей? – с неприятной улыбкой спрашивает, глядя на Яну. – Хочешь увидеть, что у нее внутри черепа?

– Извини, успокойся, – тотчас просит Чонгук, осторожно поднимая руки – так делают, когда сдаются. – Не трогай никого. Прошу.

Оливер смеется – ему нравится ощущать свою власть над нами.

– Умоляй меня, – говорит он. – Давай, умоляй, плачь, проси никого не трогать. Ну же... – Договорить он не успевает. Чонгук резко поворачивается и хватает за запястье руку, в которой зажат пистолет, таким образом уходя с линии огня, – пистолет направлен в стену с ангелами. Затем выбивает оружие из рук соперника предплечьем и атакует.Оливер падает на пол, но умудряется увлечь за собой Чонгука. Они дерутся.

В это же время Чимин вдруг хватает пистолет и убегает из сводчатой комнаты. Мне начинает казаться, что пахнет дымом и гарью.

– Бегите! – кричит Чонгук, борясь с Оливер. – Быстрее уходите!

Лиса пытается оттащить меня к проему, но я не могу уйти, оставив Чонгука.

– Уходите без меня! – с мольбой в голосе прошу я Лису и Джихе.

– Без тебя не пойду! – мотает из стороны в сторону головой Лиса.

– Я тоже одна не пойду, – шепчет Джихе, не сводя глаз с Чонгука и его соперника.

Оливер, изловчившись, вдруг достает нож тот самый, складной, которым Габриэль разрезал себе ладонь. Он всаживает его Чонгуку прямо в бок и смеется.

– Сдохни, – говорит он. – Сдохни и смотри из своего котла, что будет с твоей девкой.