Глава 76
Прежде, чем в очередной раз уйти, Антон сказал, что это правильно, что я не воспользовался ситуацией тогда, что гордится мной.
Чего ж тогда мне так хреново? - простонала я, когда за ним закрылась дверь.
Мне действительно приходилось не сладко, но где-то глубоко-глубоко внутри я всё же чувствовала себя хорошо. Мне совершенно не жаль, что я не была ею любима . Но мне жаль, что я мало любила, что когда-то могла жить без того странного чувства, поселившегося в моей груди где-то слева. Я жалела, что это чувство живет во мне так недолго, всего-лишь с того времени, как она ушла. Но не жалела, что сейчас мы не вместе, мне казалось, что в разлуке я лишь люблю горячее.
По сути я была виновата сам. Я сам создала ту боль, через которую прошла, сама её приняла, и сама виновата, что Ира осталась ко мне равнодушна. Она осталась равнодушна ко всем проявленным мною эмоциям. Но я не жалею и не буду жалеть. Сейчас я наслаждалась тем огнем, что во мне горел, и боролась с ним одновременно. Всё, что было до этого, стоило пережить лишь для того, чтобы почувствовать силу этого огня. Он сжигал меня. Я была потрясена, стерта им в пыль, но при этом я хотела, чтобы она меня сожгла.
День сменялся ночью, затем снова наступал день, но это оставалось без моего внимания. Всё, о чем я думала и чего хотела - это сохранить это пламя в себе как можно дольше и, если мне позволят, навсегда. Сейчас для меня это было самым важным
.Антон.
Ты уверен, что он оклемается? - поинтересовался Андрей, стараясь скрыть за сарказмом свое волнение.
Уже нет, - без тени улыбки ответил я. Меня действительно беспокоило поведение сестры. С того дня, как Ира уехала, она была сама не своя .
Первые два дня ещё куда не шло, она просто не осознавала, что её здесь нет. Всё время вскакивала с места, что-то вспомнив, и порывалась пойти рассказать об этом ей. Неосознанно, по привычке спрашивалп, где она, а потом понималп, что она не в поместье , злилась и уезжала куда-то на целый день.
Про последующие дни мне даже страшно вспоминать. На третьи сутки она приехала ночью и закрылась у себя в комнате. На попытки поговорить она либо отвечала односложно, либо не отвечалп вовсе. Есть она тоже, только пила свой виски. Мы даже не сразу догадались его принести, Софи по обыкновению приносила ей кофе, которая Лиза приучилась пить с подачи Лазутчиковой.
Все одновременно и понимали, чем это вызвано, и не понимали. Думаю, что в полной мере все осознавали я и она сама. Я сразу поняла, что виски - это начало попытки вернуться к той жизни, которая была до приезда этой девчонки, и я не мог допустить, чтобы это снова случилось.
На пятый день мне все же удалось её увидеть и почти поговорить, если мой односторонний монолог можно назвать разговором. Лиза зачем-то вышла из комнаты в библиотеку и не заперла дверь. Я нашел её сидящей на стуле среди книг и смотрящей в окно в одну точку. Она была расслаблена и почти не жива, но эта расслабленность была обманчива. Я видел, что онп в любой момент может прийти в движение, и это расслабленное состояние на самом деле нервное.
Попытка завести обоюдный разговор ни чем не увенчалась, она даже не взглянула на меня. На мою фразу, что она может просидеть так до весны, я услышал сомнамбулический, безликий голос:
А вдруг весна никогда не наступит?
Я попытался втолковать сестре, что так дальше продолжаться не может, но она, кажется, меня даже не слушала. В итоге я бросил все попытки как-то повлиять на ситуацию и просто стал наблюдать, понимая, что все закончится так же, как в прошлый раз - она уедет. Волновались все, но никто не мог ни на что повлиять, пока Лиза сама этого не хотела и никому не давала понять, что творится в её голове.
Я думал, что ничего уже нельзя изменить, пока не узнал, что на нашу территорию вернулись Они. А если вернулись эти люди, то вернулась, и она, та, что помогла Лизе прийти в норму. Не важно, что после проведенного время с ней мой брат решил уехать из России, главное, что онп пересталп жить, как мертвач. Если это сработало тогда, сработает и сейчас. Во всяком случае стоит попробовать.
Утром седьмого дня я зашел к ней в библиотеку.
У меня для тебя новость. Возможно, она заставит тебя подать хоть какие-то признаки жизни, мне надоело общаться с манекеном, - когда ответа не последовало, я продолжил.
Они снова вернулись после двух лет путешествий. Отец разрешил им остановиться на нашей земле, ближе к лесу. Сегодня вечером я собираюсь пойти туда, и, надеюсь, ты пойдешь туда со мной, - не дожидаясь каких-то знаков, что мои слова услышаны, я вышел.
Ближе к восьми я оделся и направился к выходу. На мне уже была куртка, когда Лиза решительным шагом спустилась в холл.
Подожди, я с тобой, - она не стала брать верхнюю одежду, просто вышел на улицу и слилась с сумерками, а я вздохнула с облегчением. Я сделал все, что мог, теперь дело за Радой.
Ещё издалека мы увидели шатры и яркие костры. Слышна была музыка - кто-то играл на гитаре. Ей вторил легкий бубен, создавая завораживающую, манящую музыку. Так могут играть только они. Цыгане.
Уверен, что хочешь туда идти? - спросил я, когда Лиза остановилась в двадцати метрах от их стоянки, оставаясь в тени и наблюдая.
Да, хочу увидеть её, - она снова двинулась вперед, позволяя отблескам высоких костров осветить свою фигуру. Я пошел за ней, подстраиваясь под её медленный, крадущийся и ленивый шаг, как у дикого кота.
Цыгане продолжали танцевать вокруг огня и при нашем появлении даже не всполошились, как им свойственно, только их глава отложил гитару, поднялся со своего места и поздоровался с нами. Здесь мы с Лизой были своими. С тринадцати лет я начал убегать сюда, зазывая с собой одиннадцатилетнего брата. Тогда их табор ещё стоял на месте, и мы проводили здесь все дни, возвращаясь домой только на ночь.
Мы прошли по всему табору, разглядывая пестро одетых людей, получая улыбки, приветливые взгляды, и раздавая их в ответ. Из одного шатра навстречу нам вышла красивая, молодая девушка лет 20. Светло-русые, вьющиеся мелкой спиралью волосы, тонкие брови, от природы темно-вишневые, пухлые губы и темные глаза, внутри которых тлеет дьявольский огонек. Рада
.Лиза.
Как только я увидела её, во мне вдруг что-то перевернулось, в голове пронеслись сотни картинок, а дыхание затруднилось. Она осталась такой же, какой я её запомнила, лишь некоторые черты лица изменились, делая её старше. На минуту я будто застыла. Она тоже замерла с дружелюбной, обожающей улыбкой на губах. Я почувствовала, как Антон отходит, оставляя нас наедине, и сливается с пестрой толпой.
Я шагнула к ней, протянув руку.
Ты хочешь зайти? - с ноткой дружеской иронии поинтересовалась она, беря меня за руку и увлекая в шатер.
Почему бы мне не хотеть, ведь я провел здесь много времени, - я осмотрелась. Все осталось по-прежнему: так же много тканей, подушек и чисто цыганских украшений, вроде бус и ожерелий - крупных и цветных.
Я слышала, кем ты теперь стала. Не пристало таким людям, как ты, шляться по таборам, не думаешь?
Я рассмеялась. Искренне и громко. Только эта женщина позволяла себе говорить все, что она думает, мне в лицо.
А я должна думать? Помню, раньше рядом мы не думали ни о чем.
Я тоже помню, - она улыбнулась. - И я знаю, зачем ты здесь.
Воспитывать меня будешь? - ухмыльнулась я. - Ты всегда это делала. И во всем. Но скажи, неужели тебе никогда не хотелось повторить это?
Мне 22, а тебе 18.
Два года назад тебя возраст не волновал, - я подошла к ней со спины, провела по плечам и, резко развернув лицом к себе, поцеловала.
Я забыла, что ты не любишь, когда не получаешь, чего хочешь, - на секунду оторвавшись, проговорила она и снова притянула мою голову к себе.
Я аккуратно опустила её на подушки и легла сверху, удерживаясь на руках и продолжая её целовать.
У меня есть и вторая причина, - отдышавшись, проговорила она. - И эта причина была с тобой неделю назад.
Я прекратила её обнимать, оттолкнулась и села к ней спиной. Я надеялась забыть о Лазутчиковой хотя бы здесь, но о ней знала даже Рада