Пролог
Боль и судороги сковали моё тело, словно ледяные когти сдавили каждую мышцу. Я чувствовал горячую кровь на своей шее, липкую и неумолимую, что текла по животу, окрашивая мою светлую шерсть в тёмно-рыжий цвет. Боль острой иглой вонзалась в лёгкие, не давая мне вздохнуть. Мои собственные когти впились в холодную, вымороженную траву, словно пытаясь порвать её, уцепиться за что-то в этом ускользающем мире. Я ощущал медный, противный вкус собственной крови, которая стекала по моему горлу, впитываясь в шерсть на груди. Я задыхался не от воздуха, а от этой крови, заполнявшей мне пасть. Мои лапы отяжелели, будто к ним привязали камни Гремящей Тропы. Глаза и разум медленно затягивало густой, серой пеленой — моя жизнь по капле утекала из меня, уносимая тем же ветром, что раскачивал верхушки сосен.
С трудом, скрепя каждым суставом, я поднял взгляд на своего убийцу. Он стоял передо мной, залитый лунным светом, и в его позе читалась не злоба, а какое-то ошарашенное торжество. Словно он сам не верил в то, что сделал. Казалось, он насмехается надо мной, обвиняя меня же в том, что я подставил ему горло. Единственное, что я мог — это пронзить его ненавистным, угасающим взглядом и мысленно проклинать: «Вы… все вы сломали мне жизнь. И теперь… теперь вы заслуживаете только смерти. И я… я не сожалею. Ни о чём».
Меня объяла леденящая, всепоглощающая слабость. Веки, тяжёлые, как валуны, медленно закрылись. Мой взор застилала густая, беспросветная тьма, пожирающая последние проблески света. Вот какова она — смерть. Тихая, холодная и абсолютно пустая.
---
Не знаю, сколько времени прошло — часы, дни или целые сезоны. Но я снова ощутил под своими лапами землю. Не твёрдую и холодную, а странно податливую, словно густой туман, собравшийся у земли. Боль и усталость отступили, оставив после себя лёгкость, неестественную и тревожную. В недоумении я открыл глаза.
Передо мной, словно вынырнув из темноты, предстал знакомый до боли пейзаж: низкие каменные гнёзда двуногих, полосатые столбы с горящими глазами и бесконечные ленты Гремящей Тропы. Тот самый город, в котором я провёл всю свою вторую, проклятую жизнь.
— Я же мёртв… Или нет? — единственная мысль пронеслась в моей голове, звеня, как пустой консервный банке в тишине.
Подняв голову, я увидел звёзды. Не яркие, welcoming огоньки Звёздного племени, а тусклые, городские, тонущие в рыжей дымке. Луна висела низко, бледная и равнодушная. Ночь. Вечная, каменная ночь этого места.
Я сделал первый шаг вперёд, и моё тело двинулось беззвучно, не оставляя следов. Стал осматриваться. Запахи ударили в нос — едкие, чужие: гарь, масло, пыль. Ничего живого, ничего лесного.
В ушах разнёсся оглушительный, знакомый рёв. Серое Чудище с Гремящей Тропы неслось на меня, слепое и яростное, сверкая жёлтыми глазами-фонарями. Со скоростью, от которой у живого кота кровь стыла в жилах. Я не успел дёрнуться — да и зачем? — как оно с воем пронеслось сквозь меня. Не столкнулось, не отшвырнуло — а прямо через меня, как сквозь дым или тень. Я ощутил лишь ледяной вихрь и запах горячего металла.
С удивлением я обернулся, глядя вслед удаляющемуся серому монстру. Оно скрылось вдалеке, оставив меня в полнейшей, оглушающей тишине наедине со своими мыслями.
Первое, что я решил сделать, — осмотреть своё тело. Опустив голову, я увидел, что той ужасной, рваной раны на шее не было. Совсем. Будто её и не было. Исчез и мой ошейник — символ власти и позора. Целостность моего «тела», его неестественная прозрачность и тишина, которой оно было окружено, наводили на одну мысль. Я произнёс её вслух, и мой голос прозвучал приглушённо, будто из глубины туннеля:
— Значит, я всё-таки мёртв.
Слегка опустив взгляд на лапы, сквозь которые просвечивала бледная мостовая, я понял. Я обречён. Не на охоту в полях Звёздного племени. Не на покой. А бродить по этому каменному аду вечно, бесплотным призраком.
От чувства этой абсолютной, безысходной обречённости меня объяла новая, свежая волна ярости и гнева. Ведь если бы не этот жалкий, ничтожный сопляк-кот… лес был бы моим! Я бы наконец-то сидел на Скале, где мне и место! Я бы обрёл покой в своей законной победе! Но… даже в этой ярости была капля горького, чёрного удовлетворения. Мой давний обидчик убит. Моими собственными когтями. Я унёс его с собой. Это хоть что-то.
Мысль о Звездоцапе заставила меня насторожиться. Интересно, он тоже здесь? В этом призрачном городе? Я принюхался, втягивая воздух, в котором не было ни намёка на запах сосны, мха или… кота. Только пыль, только смрад. Досадно фыркнув (звук вышел странным, приглушённым), я решил пойти к своему старому дому. К единственному месту, которое когда-то пахло чем-то иным. Может, сейчас Айва ещё жива…
Мысль о маме копнула глубже, чем я ожидал. Не просто тоска. Это была старая, детская, давно забытая ноющая пустота под рёбрами. Я так хотел снова увидеть её, не как воин или вожак, а просто как её котёнок. Заглянуть в её янтарные, всепонимающие глаза, в которых всегда горел тёплый огонёк заботы — того, чего мне так отчаянно не хватало все эти долгие, холодные луны.
Подойдя к деревянной ограде, той самой, низкой и выщербленной, я за считанные секунды запрыгнул на неё, не ощущая привычного напряжения в мышцах. И замер.
Я увидел Айву. Мою мать. Она сидела на крыльце, пушистая и величественная, как всегда, и смотрела на… котят? Двух крошечных, пушистых комочков, которые с неуклюжей грацией возились у её лап.
Я недоумённо смотрел на них. Чулок и Рубинка? Такие… маленькие? Беззлобные? Тут же, словно из самой глубины моего призрачного существа, накатила волна старой, знакомой, едкой ненависти и злости. Они! Они всегда перехватывали внимание матери! Всегда первыми получали лучший кусок, самое тёплое место! Они смеялись над моей осторожностью, дразнили «маменькиным сынком»!
Но… где же Я? В прошлом? Это какое-то видение? Эхо памяти?
Не зная ответа, краем глаза, в густой тени кустов сирени, я заметил чёрное пятно. Маленькое, неподвижное и очень одинокое. Нахмурив несуществующие брови, я спрыгнул с забора (бесшумно, как падающее перо) и направился к интересующему меня объекту.
И тут я увидел её. Не котёнка — котьку. Маленькую, угольно-чёрную, с огромными, грустными глазами, в которых отражались звёзды. Она сидела, поджав лапки, и смотрела в землю. А по её щекам, по тёмной шёрстке, медленно скатывались и исчезали слезинки, блестящие в лунном свете.
Тут я и вовсе остолбенел. Мне стало… грустно? Видеть состояние этой малышки, сидящей в стороне от всеобщего веселья, такой же одинокой, как я сейчас. Странно… Что это за мир? Зачем он показывает мне это?
Я тряхнул головой, словно пытаясь стряхнуть наваждение. Ведь я — Бич! Я убивал котов своими когтями и не чувствовал ничего, кроме холодного удовлетворения от восстановленного порядка. Я никогда не жалел. А теперь… теперь я почему-то болею душой за какого-то плачущего в кустах чужого котёнка! Это чувство было… слабым, тёплым и до ужаса непривычным.
Мордочка малышки выглядывала из кустов. Она смотрела краем глаза, украдкой, с какой-то робкой жалостью на своих брата и сестру. Потом она пошевелила маленькими, острыми ушками, улавливая какой-то звук. И её взгляд резко сменился — в нём вспыхнул чистый, животный испуг. Она медленно, будто против воли, подняла глаза и уставилась куда-то в пустоту перед собой… прямо в мою сторону.
Я инстинктивно оглянулся назад. Ничего. Ничего, что могло бы так напугать. Только тени, только ночь.
Обернувшись к ней, я вдруг с поймал её взгляд. Не мимо. Не сквозь меня. Прямо на мне. И в её широких, влажных зрачках я увидел… своё собственное отражение. Смутное, размытое, но — своё.
В голове, с грохотом обвалившихся камней, мелькнула мысль:
— Она… меня видит?
Я решил проверить. Отступил на шаг в сторону, не сводя с неё призрачных глаз. Котёнок немедленно повернула голову, следя за моим движением. Её испуг сменился настороженным, живым любопытством. Я отпрыгнул в другую сторону — и её взгляд, упрямый и цепкий, последовал за мной снова.
Так. Значит, это не случайность. Она действительно видит меня. Единственная во всём этом призрачном, спящем мире.
Внезапно её позвала мама, ласково и терпеливо: пора домой. Только сейчас я заметил, как окончательно сгустились сумерки, и в окнах дома зажёгся тёплый, жёлтый свет. Но малышка не двигалась с места. Она всё ещё смотрела на меня, теперь уже без страха, с немым вопросом в огромных глазах.
И тогда она поднялась на свои дрожащие, тонкие лапки. Сделала несколько неуверенных шажков в мою сторону. Она подошла так близко, что я, не имея дыхания, будто ощутил исходящее от неё тонкое, живое тепло. И спросила. Голосок у неё был тихий, сипловатый от слёз, но удивительно ясный в вечерней тишине:
— Кто ты?
(1352 слова)