Ищи меня || Кощей

Она долго смотрела на них — не мигая, будто в них был спрятан ответ на все её вопросы. Воздух в кухне стал плотным, тишина звенела.

Потом девушка медленно протянула руку, но остановилась. Пальцы зависли в нескольких сантиметрах над упаковкой. Взяв её в руки, она направилась к шкафчику и открыла его. Там лежали разные лекарства: в основном много обезболивающих и успокоительных. Рядом были бумажки от психиатров и документы.

Валерия закрыла шкаф и повернулась к открытому ящику и взяла открывашку для вина. Обычная старая открывашка, потрёпанная временем и использованием. Валерия закрыла ящик и повернулась к розовому портвейну на стол.

Она провела пальцем по горлышку, стирая тонкую дорожку пыли. Бутылка была тёплой успела нагреться от лампы, что горела весь вечер на кухне. Валерия вздохнула и воткнула штопор в пробку. Тот вошёл мягко, почти нехотя, будто сама бутылка не была уверена, что хочет открываться сегодня.

-Ну давай, -тихо сказала она пустой кухне.

Пробка вышла с глухим, влажным звуком. И сразу же запах. Не вина даже, а чего-то давно забытого: июльской клубники с бабушкиного огорода, пережаренных тостов с маслом, старой пыльной скатерти, под которой в детстве она пряталась с фонариком и книжкой про рыцарей.

Валерия замерла, не донеся бутылку до бокала.

Потом всё же налила густую, почти непрозрачную жидкость с лёгкой шапкой пены, тут же осевшей. Розовый портвейн смотрелся в стакане как растёкшийся закат.

Она отпила глоток. Тёплый, сладкий, с горчинкой в конце будто кто-то тихо прошептал: «Ничего уже не вернуть».

За окном темнело. Валерия поставила бокал, но не отошла от стола. Вместо этого она придвинула стул, села и, обхватив ладонями стекло, посмотрела в окно, где фонари ещё не зажглись, и только сизый сумеречный свет лежал на подоконнике.

Валерия закрыла глаза и допила портвейн до дна, оставив на стекле след от губной помады единственный яркий цвет в этой почти тёплой, почти уютной, но выстуженной изнутри кухне.

Она встала и пошла в комнату, остановившись у зеркала, чтобы вытереть смазавшуюся и расплывшуюся тушь, а затем направилась в комнату. Она не стала переодеваться, просто легла на кровать и уснула.

Проводившись в глубокий сон, ей стало сниться что-то странное...

Валерия замерла у запотевшего окна хрущёвки. За стеклом вместо привычного двора с качелями тянулась бесконечная стена из серых панелей гладкая, без единой двери. Где-то наверху гудел репродуктор, но вместо гимна транслировал детский плач, растянутый до низкого, нечеловеческого гула.

Она попыталась отойти, но ноги приросли к линолеуму. Пальцы оставили на стекле след в зеркальном отражении она увидела не себя, а девочку в пионерском галстуке, у которой не было лица. Только гладкая кожа там, где должны быть глаза, рот, нос.

-Лера, не смотри, -прошелестел голос за спиной.

Она обернулась. В дверном проёме стояла соседка тётя Зина, но вместо головы у неё в плечи врастал чёрный репродуктор. Динамик пульсировал, и оттуда, сквозь ватную тишину, пробивалось: «Приём... приём... ты уже сдала нормы ГТО? Приём...»

Валерия рванула в коридор, но пол начал загибаться, как лист промокшего картона. Стены покрылись газетами из каждой строчки статьи о выполнении пятилетки тянулись нити, опутывали запястья, тянули к потолку. Она крикнула, но звук рассыпался стеклянной крошкой.

Тогда она открыла дверь на лестничную клетку. Та вела не в подъезд, а в огромный зал, где на стульях сидели такие же, как она, девочки все в одинаковых коричневых платьях, все с гладкими лицами-масками. В углу стоял телевизор «КВН», на экране метроном. Метроном щёлкал всё быстрее, и в такт ему головы девочек начинали поворачиваться к Валерии.

Одна, самая ближняя, наклонилась и выдохнула знакомым голосом мамы: «Ты же всегда была примерной, Лера... не просыпайся».

Валерия забилась в конвульсиях, пытаясь зажмуриться, но веки исчезли. А метроном всё щёлкал, и зал заполнялся плеском воды откуда-то из-под половиц лезла чёрная, маслянистая жидкость, пахнущая мазутом и старыми знамёнами.

Она проснулась в пять ночи от того, что собственные волосы мокрыми прядями прилипли к щеке.

-Дичь! Полнейшая дичь! -Валерия потёрла лицо руками и посмотрела на улицу, где шёл хлопьями снег.

Сев на кровать, она ещё раз протёрла лицо рукой и посмотрела на то, в чём уснула.

Валерия встала с кровати и босиком пошла в ванную смывать что-то похожее на макияж и принять ванну, ведь сегодня она на работе.

Включив в ванной свет, который отдавал оранжевым, она повернула кран. Вода была только холодная, черти... Горячую воду отключили. Но отчасти для Валерии это было хорошо, так как это снимет отёк на лице.

-Ну конечно, именно сегодня и сейчас...-голос был хриплым, в горле першило.

Она умылась, выключила воду, посмотрела в зеркало, увидела пустоту в глазах и попыталась улыбнуться, но на душе был какой-то камень.

Она сразу вышла из ванной и направилась на кухню, где взяла большую кастрюлю, налила туда воды, а потом повернулась и стала осматривать кухню в поисках коробочки со спичками. Когда она её нашла, чиркнула спичкой та зашипела, вспыхнула жёлтым и сразу обожгла пальцы. Вторая зажглась ровно. Валерия поднесла её к конфорке старой газовой плиты, повернула рычажок. Огонь появился сразу синий, уверенный, живой. Не теряя ни секунды, она поставила кастрюлю на огонь.

И только тогда позволила себе выдохнуть.

Прошло где-то шесть часов на всё про всё.

Смена начиналась в четырнадцать, и Валерия успела ровно столько, сколько нужно, чтобы снова стать собой прежней, сценической, неуязвимой.

За это время она помыла голову ромашковым отваром экономила шампунь, в Казани с ним до сих пор напряжёнка, если только не достать на чёрном рынке у вокзала. Высушила волосы старым феном «Ветерок», который гудел так, что соседи снизу стучали по батарее. Накрасилась перед трюмо с треснувшим зеркалом: чёрные стрелки, тени «с дымкой», помаду «Красная Москва» единственную роскошь, которую никто не отнимет. Высушила волосы, начесала их на затылке и сбрызнула лаком «Прелесть», который пах дешёвым клеем, но держал мёртво.

И собралась на работу.

Платье - чёрное, узкое, с открытыми плечами, то самое, в котором она каждый вечер выходила к микрофону в баре.

Время было уже двенадцать.

Валерия стояла у двери, перебирая в уме репертуар: «Миллион алых роз», «Три белых коня», что-то из Пугачёвой для разогрева.

Горло слегка саднило после вчерашнего, и она поняла, что с таким инструментом на публику выходить нельзя. Развернувшись, она прошлёпала босыми ногами по холодному линолеуму в кухню.

Здесь пахло хлебом и заваркой. Валерия поставила чайник старого друга с облупленной эмалью и, пока тот набирал температуру, достала с полки потрёпанную жестяную банку с ромашкой и мёдом. «Только не кипяток, -строго напомнила она себе голосом своей первой вокальной педагогши. -И ни в коем случае не чёрный».

Когда пар от чашки мягко потянулся вверх, она бережно обхватила керамику ладонями, отхлебнула и прикрыла глаза. Тёплая волна прошла по связкам, снимая утреннюю хрипотцу.

Теперь можно было снова выходить к двери, голос вернулся, и «Миллион алых роз» звучал в голове уже бархатно, без единого скрипа. Валерия встала напротив зеркала прокашлялась, стала с начала мычать песню, а после и запела: «Утром ты встанешь у окна: Может, сошла ты с ума? Как продолжение сна - площадь цветами полна. Похолодеет душа: «Что за богач здесь чудит?» А под окном, чуть дыша, Бедный художник стоит. Миллион, миллион, миллион алых роз. Из окна, из окна, из окна видишь ты. Кто влюблен, кто влюблен, кто влюблен, и всерьёз. Свою жизнь для тебя превратит в цветы.»

Валерия посмотрела на время: почти час. Она надела сапоги, пальто, взяла что-то и вышла в лестничную клетку, с трудом заперла дверь на замок и спустилась.

Она открыла подъездную дверь и вышла на холодную улицу. Примерно за час она дошла до бара и зашла туда. Пока что было пусто и тихо, коллеги еще не пришли, максимум официанты накрывали на столики.

Она прошла дальше и направилась в гримерку; войдя туда, она повесила шубу, сняла сапоги и переобулась в туфли.

Девушка сидела в кресле, смотрела на стену и задумывалась о том, что произошло вчера, и о том, что говорить.

Время летело. Валерия то ходила по гримерке, то сидела, а потом в гримерку зашла Оля. Лера сразу повернулась к подруге.

-Оля, привет. Я хочу извиниться, что... что не послушала тебя. -Лера поправила волосы от нервов.

-Привет. А что он сделал? Оля стала переживать, сняла дублёнку, повесила её и подошла к подруге. -А я не обижаюсь, понимаю тебя.

-Он ничего не сделает... Просто пару дней погуляли и всё. Передумал общаться.

- Что значит, перестать общаться, Лер? -Девушка сняла обувь и надела каблуки, а также поправила макияж.

- Ну вот так вот... Я для него просто на пару дней была игрушкой.

- Ужас.

- Ну вот, вот такая жизнь у меня: не то чтобы плохая, но непредсказуемая.

Девушки ещё поговорили примерно минут десять и стали собираться на выход к сцене.

В 02:07 Валерия разговаривала с барменом, и к разговору стали присоединяться очень влиятельные, но не с хорошей репутацией люди.

-Полвторого ночи, зал пустой, а ты, Лера, всё не уходишь.- Виталий садится возле девушки.- Не боишься?-Разглядывает её, усмехается.

-Кого? Вас, Виталий Сергеич? -Валерия не поднимала на него глаза.-Так вы уже час кофе пьёте. Для человека, который «держит район», вы удивительно безобидно выглядите.

-Зря ты так. Обидеться могу. Обиженный я дорогой. Фейерверк потом заказывать будешь... в прямом смысле.

-Вы пришли не район делить. Вы пришли песню слушать. Ту самую. Про «цветы уходили в разнос».

-Ты читаешь людей. Это опасно. Запомни: там, где мои «коллеги» — флирт кончается там, где начинается коммерческий расчёт.-Виталий хмыкает, отодвигает кофе

-А вы считаете, душа не коммерческий товар?

-Моя нет.-Пауза, смотрит в сторону. -Но я смотрю, у тебя тоже крепко... Кто же тебя так, Лера? Свой или чужой?

-Сцена. Она авторитетнее вас. И кусается больней. -Наливает себе воду.-Вы не ответили. Слушать пришли или стрелять?

-Слова я придумал. -Виталий вдруг достаёт из пиджака не пистолет, а сложенный лист бумаги.-Мотив твой. Хочу, чтоб спела мою тоску. Чтоб при заходе на дело... я не боялся.

-И что взамен?-Берёт лист.

-Жить будешь долго. И петь. Где хочешь. Даже в моём баре... на правах жены.

-На правах кого?- Валерия рассмеялась.-Вы уж простите, но я другому отдана; Я буду век ему верна.

-Чего? Что за бред.

-Это не бред Витя. А Пушкин «Евгений Онегин» слова Татьяны.

Виталий на секунду зависает, потом криво усмехается, постукивая перстнем по стойке.

-Ты меня, Лера, с поэтом не равняй. Пушкин он для баб в библиотеках. А я живой. И предложение моё конкретное.

-А Пушкин, между прочим, стрелялся. И не раз. Как и ваши «коллеги»... только финал грустнее.

-Ты думаешь, я шучу?-Подаётся вперёд, голос тише.-Я тебе говорю: будешь моей никто пальцем не тронет. Ни продюсеры, ни кредиты, ни прошлое... А откажешься там, за дверью, дождь. И «скорая» не приедет по лужам.

-Виталий Сергеич...-забирает пачку купюр со стойки, пересчитывает не глядя.-Угрожать вы умеете. Красиво нет.-Возвращает деньги обратно.-Песню я спою. Вашу тоску. Бесплатно. Но замуж не пойду. Даже если вы весь этот район в цветы уложите.

-Дура.

-Зато живая. Включайте свет. Буду петь. А вы слушайте и запоминайте, как оно когда теряешь, не стреляя. -Валерия встаёт и направляется к сцене.

Звук гитарного аккорда. Виталий смотрит ей вслед, затем медленно убирает лист обратно в пиджак и встаёт. Не глядя, ставит на стойку часы дорогие, с гравировкой.

-Скажешь потом спасибо... -тихо, почти себе.- Не сейчас. Когда поймёшь, что поэты врут. А волки никогда.

Хлопает дверь бара. В окно бьёт свет фар.

- Витя, ну куда же вы? Песня специально для вас играет, вы же её так просили!

Но слова ушли в пустоту, и девушка тяжело выдохнула, продолжив работать.

—————————————

ТГК - https://t.me/Alaska123_love

Я вернулась.)