Спаси меня

Даня

Юля просто чемпионка по самоустранению. Такое впечатление, что она наизусть знает мое расписание, лишь бы только нигде со мной не встретиться. Если наши пути все же пересекались, она проходила мимо уверенным шагом, не удостоив даже взглядом, обеими руками вцепившись в ремни зеленого рюкзака. Всякий раз, когда ее видел, я вспоминал карточку, которая, вдвое сложенная, лежала у меня в портмоне и которую я иногда доставал, когда тоска по Юле становилась нестерпимой.

Как и сейчас.

Когда это наконец кончится? Когда я снова смогу думать о чем-нибудь другом, кроме Юли? К тому же сейчас самый худший момент из всех возможных, чтобы отвлекаться на что-то. В четверг состоится тест Thinking Skills Assessment, и если я хочу получить хотя бы небольшой шанс, чтобы поступить в Оксфорд, я должен пройти его блестяще.

К сожалению, я не мог вспомнить ничего из того, что мы обсуждали с Настей последние полчаса. Мы распечатали все задания для упражнений, какие смогли найти, расстелили их на полу в ее комнате и проработали одно за другим, пока не загудело в голове. Только что Настя захлопнула книгу, которую листала в поиске ответа, и оперлась на локти. Она лежала на животе, подогнув ноги и покачивая ступнями в такт музыке, которая тихо играла фоном. Когда она вытянула руку, я молча подал ей пачку с чипсами, из которой мы вот уже час ели по очереди.

После этого я еще раз нежно провел пальцем по карточке Юли. Она совсем износилась, уголки загнулись. Я хотел снова засунуть ее в портмоне, но тут Настя подползла ближе.

– Что это у тебя? – неожиданно спросила она и выдернула карточку быстрее, чем я успел среагировать. Я попытался ее отнять, но Настя развернула бумагу и прочитала слова – мои и Юли. Взгляд сестры омрачился, и когда она подняла глаза, я увидел в них жалость.

– дань…

Я выдернул карточку у нее из руки и снова сунул в портмоне, которое тут же спрятал в кармане брюк. После этого открыл книгу, которую Настя только что отложила в сторону, и начал читать. Правда, буквы не складывались ни во что осмысленное, как я ни старался сосредоточиться.

Какого черта так колотится сердце? И почему такое чувство, будто меня застукали?

– даань.

Я отрываюсь от книги.

– Что?

Настя села, скрестив ноги, и начала скручивать волосы в неаккуратный пучок, который затем закрепила на голове резинкой.

– Что с этой карточкой?

Я пожал плечами:

– Ничего.

Настя подняла бровь и бросила многозначительный взгляд на карман брюк, где только что исчезло портмоне. Потом она снова посмотрела на меня, на сей раз теплее:

– Что произошло между тобой и Юлей?

Мои плечи окаменели.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь.

Настя тихо фыркнула и покачала головой.

– Я точно знаю, что ты чувствуешь, – говорит она после недолгого молчания. – Не надо притворяться передо мной, будто тебе плевать на ситуацию с Юлей. У меня же есть глаза, дань. Я вижу, когда другим плохо.

Я снова уставился в книгу. Настя права – мне отвратительно. Просто вся моя жизнь – катастрофа, и я ничего не могу с этим сделать.

– Что больше всего тяготит, – сказал я, – так это то, что у меня поганая семья и что мысли о своем будущем я нахожу отвратительными.

Я чувствовал на себе сочувственный взгляд Насти, но не мог поднять на нее глаза. Я боялся, что потеряю в этом случае последнее самообладание, что еще осталось у меня, а этого я не могу себе позволить. В доме, где у отца всюду глаза и уши и где я никогда не чувствовал себя по-настоящему защищенным.

– Юле тоже погано. Почему…

– На нее я обратил внимание только из за тебя, – перебил я. – А больше в этом не было ничего.

Слова царапают горло и звучат абсолютно фальшиво. Я не мог нормально дышать, а взгляд Насти был таким проницательным, что в груди становилось все тяжелее. В глазах возникло непривычное жжение, из-за которого я часто моргал и тяжело сглатывал.

– Ах, Даня, – прошептала она, взяла мою холодную руку и погладила большим пальцем. Не припомню, когда мы последний раз так прикасались друг к другу. Я некоторое время разглядывал ее бледные пальцы. Каким-то образом ей удалось этим простым жестом сделать так, что мне стало легче дышать.

– Я знаю, каково это, когда тебе не достается любимый человек, хотя ты знаешь, что он единственный, с кем эта жизнь могла бы быть хоть как-то терпима, – неожиданно сказала Настя и крепко сжала мою руку. – Когда я познакомилась с Витей, то сразу поняла, что между нами что-то особенное.

Я резко поднял голову. Настя спокойно ответила на мой взгляд. До сих пор она ни разу не заговаривала со мной о Викторе Николаевиче и моментально пресекала любую попытку диалога. То, что она все-таки заговорила об этом, знак того, что у меня не получилось утаить от нее отчаяние и боль. Тем не менее я благодарен ей за смену темы.

– Как вы вообще познакомились? В школе?

Она отрицательно помотала головой. Какое-то время казалось, что она подыскивает правильные слова. Я вижу, каких сил ей стоит рассказать эту историю. В конце концов, сестра вечно хранила эту тайну.

– Это было больше двух лет назад, вскоре после Грега, – начала Настя, и меня одолела ярость. Грег Флетчер много месяцев подряд выдавал себя за друга насти, хотя на самом деле был редактором местной газеты. Он использовал Настю и разбил ей сердце, только чтобы добраться до информации о нашей семье и фирме.

Я крепче стиснул руку Насти.

– У меня тогда больше не было никакого желания… ни к чему, – продолжала она. – Я полностью замкнулась.

– Я помню. – Средства массовой информации набросились на нашу семью, как гиены, после разоблачительных историй Флетчера. Это было плохое время, и нам всем пришлось искать путь, как справиться с этим. Для меня это стал кокс и обилие алкоголя, их зловещая тишина и стена, сквозь которую ничто не проникало.

– Однажды вечером я просто страдала в отчаянии. Не с кем было поговорить, а это так необходимо временами. Мне исполнилось пятнадцать лет, я потеряла девственность с репортером, потому что оказалась наивна и поверила, будто на свете есть кто-то, кому я интересна. Не семейство Милохиных. Мне было ужасно. Я во всем винила себя и не понимала, как могла быть такой дурой.

Она сделала короткую паузу и глубоко вздохнула.

– В тот вечер я завела анонимный профиль на Тамблере. Мне просто хотелось высказать все, но чтобы это не имело никаких последствий. Мой первый пост был просто кучей путаных слов. Я писала, что чувствую и что хотелось бы родиться кем-то другим. Через день я получила очень милое сообщение на почту.

Я уставился на нее:

– Но ведь не от учителя, нет? Или от него?

Она кивнула.

– Там была пара милых, сочувствующих слов, но в этой ситуации они значили для меня целый мир. – Легкая улыбка пробежала по ее губам. – И тогда мы начали регулярно переписываться. Мы говорили обо всем на свете, доверяли друг другу вещи, о которых раньше никому не говорили. он рассказывал мне об Оксфорде, конкуренции и постоянном давлении, которого он однажды не выдержал. А я о своем разбитом сердце и страхах перед будущим. Мы взаимно подбадривали друг друга. Разумеется, я никогда не называла ему настоящую фамилию и его фамилии тоже не знала. Несмотря на это, то, чем я с ним делилась, ощущалось реальнее, чем все остальное в моей жизни.

– Сумасшествие какое-то.

Она кивнула:

– Я знаю.

– И потом? – спросил я.

– Через полгода мы в первый раз созвонились. Разговаривали пять часов. У меня ухо болело потом полночи, так крепко я прижимала к себе трубку. Со временем мы стали разговаривать еще больше.

Я вспомнил ночь после дня рождения Юли, когда мы тоже проговорили по телефону целую вечность. Я уехал домой с вечеринки у Артура, только чтобы продолжить слушать ее голос.

– Так вот почему ты меня постоянно вышвыривала из своей комнаты, – сказал я с улыбкой. – Тогда вы наконец встретились?

– Это длилось больше года, пока я не отважилась встретиться с ним лично. Мы пили кофе после его работы

Просто не могу представить, что я все это пропустил мимо.

– И когда же вы… сошлись? – спросил я и в этот самый момент понял, что веду себя как шестиклассник.

Настя покраснела.

– Мы по-настоящему никогда не сходились, но на летних каникулах много времени проводили вместе. – Она откашлялась. – Когда он получил место в старшей школе, он прекратил наше общение. Тотчас же. Он сказал, что мы могли бы и дальше оставаться онлайн-друзьями, как раньше, но не более того. – Глаза ее подозрительно заблестели. – Знаешь, я была согласна. Лучше так, чем совсем его потерять. Когда в конце учебного года у него не было перспективы остаться на этом месте, я снова начала питать надежду. Наши отношения возобновились, пока он в середине лета не получил известие, что должность освободилась. И опять та же боль. Только на сей раз он не хотел иметь со мной даже онлайн-связи. Он совсем вычеркнул меня из своей жизни, потому что считал: так будет лучше для нас обоих.

Я раздумывал о том, что она рассказала.

– Тогда что же это было в начале учебного года? – спросил я. – В тот день, когда Юля увидела вас вместе?

Она сглотнула.

– Что-то вроде рецидива.

Я медленно кивнул. Я знал, что Виктор был для Насти чем-то бо́льшим, чем просто приятным времяпрепровождением. Слишком уж она страдала в последние недели и бросалась на его защиту, когда я позволял себе отпустить какое-нибудь замечание. Но я никогда бы не догадался, что у них позади двухлетняя история отношений. И что между ними все так серьезно.

– Еще один год, и вы бы, может быть, смогли… – Я сам не знал, что предлагаю. Даже если Настя не будет больше ходить в колледж старшей школы, отношения с бывшим учителем навсегда разрушили бы ее репутацию. Могу себе представить, что сказали бы об этом родители.

– Я не дура, Даня. Я знаю, что у нас с ним нет шансов. – Она отняла свою руку и взялась за пакет с чипсами, как будто и не доверила мне только что самую большую тайну. Она сунула в рот целую горсть, устремив блаженный взгляд на покрывало кровати.

Мне больно видеть ее такой. А главное – мне больно, что я не могу ей помочь. Ибо она права: у нее с учителем нет будущего, как и у меня с Юлей.

– Спасибо, что рассказала, – поблагодарил я.

Настя прожевала чипсы и запила их большим глотком воды из бутылки.

– Может, и ты когда-нибудь расскажешь о Юле.

Тяжесть в груди, исчезнувшая на время нашей беседы, теперь вдруг снова появилась. Я, игнорируя испытующий взгляд Насти, вытянул из стопки листок со следующим упражнением.

– Рассказывать там нечего.

Тихий вздох Насти донесся до моих ушей словно издалека. Задание на листке расплывается с воспоминанием о Юле: как она подошла ко мне, а я бросил ей в лицо подлые слова. Все это бесконечной дурной петлей возникало перед глазами, пока я вообще не потерял способность сконцентрироваться на задании, а лишь тупо стал смотреть в стену.

***

Тест TSA прошел хорошо. Все в моей семье так твердо были уверены, что я справлюсь, что я даже не думал о том, что будет, если не получится.

Через неделю после теста – одно из последних заседаний оксфордской учебной группы. Юля сидела с Риной в другом конце класса. Она не смотрела на меня, как и все последние дни, но и не подавала виду, что между нами что-то произошло. Она вела себя точно так, как обычно, ставила всех на колени убойной аргументацией и даже однажды лишила дара речи руководительницу семинара.

Мне было очень трудно не смотреть на нее без остановки. Чертовски трудно. Как только она открывала рот, я останавливал взгляд на ее губах, и меня охватывало неодолимое желание поцеловать их.

В такие моменты я вспоминаю образ отца, и удар по моему лицу, и боль, которая еще несколько дней отдавалась в челюсти. Он бил меня не в первый раз. Хотя это и случалось редко, прежде всего тогда, когда мое поведение, по его мнению, не соответствовало уровню нашей семьи

То, что Юля не соответствует его представлениям, причиняло мне боль, но с этим придется жить. Я родился в семье, от которой не могу отделиться, как бы сильно я этого ни хотел. Я буду учиться в Оксфорде, и я унаследую компанию «милохины».

Придет время, и я приму это и перестану жалеть себя.

– Давайте рассмотрим второй вопрос. Даня, не поделишься с нами своими соображениями? – неожиданно спросила Пиппа. Я понятия не имею, о чем она говорила до этого. Единственное, что я расслышал, это мое имя.

– Не-а, – ответил я и откинулся на спинку стула. Если быть честным, я просто мечтал сбежать домой. А если совсем честно, я хотел Юлю, но с этим ничего не поделать.

То, что она сидела в классе и даже не смотрела на меня, было равносильно пытке. Она – единственное, что мотивировало. Теперь есть еще лакросс, а больше я ни к чему не привязан. Даже вечеринки с друзьями не могут отвлечь от того факта, что в настоящий момент я ощущаю бессмысленность своей жизни. Часы до окончания колледжа тикают все быстрее, и я просто не знаю, как продержусь до конца. Что мне сделать, чтобы мое существование не казалось таким бесполезным?

– Когда тебя пригласят на собеседование, должен быть готов ответ на любой вопрос, – убедительно произнесла Пиппа и сделала ободряющий жест.

Я поднес к глазам записку с вопросом, чтобы лучше разобрать текст, набранный курсивом.

В каком случае прощение лживо?

Я смотрел на вопрос. Десять секунд. Еще десять секунд, пока мое молчание не стало неприятным, а в классе не начались перешептывания. Холодная дрожь пробежала по рукам и спине. Бумажка в руке становилась все тяжелее, и мне пришлось положить ее на стол. Возникло такое чувство, будто я проглотил цемент, при этом во рту ничего не было. Только мой жалкий язык, неспособный сформировать слова.

– Как правило, прощение следует после вредоносного действия, – вдруг раздался голос Юли. – Но если простить кого-то за боль, которую он тебе причинил, это не означает, что она просто исчезнет. Пока боль не утихнет, прощение лживо.

Я поднял глаза. Юля смотрела на меня без выражения, и мне очень хотелось протянуть ей руку. Между нами было всего несколько метров, но эта дистанция казалась непреодолимой настолько, что стало трудно дышать.

Возьми же себя в руки, милохин, черт бы тебя побрал.

– Если людей легко прощают, у них возникает чувство, что все позволено. Таким образом, гнев персоны, которой нанесена обида, является наказанием для обидчика, который отчаянно хочет прощения, – добавила Рина.

Да, гнев Юли ощущался как наказание, которое я заслужил. Но все же я не хотел бы, чтобы остаток учебного года она провела в ненависти. Она должна радоваться, что скоро сможет осуществить мечту и попасть в Оксфорд.

Если кто-то и заслуживает этого, то только она.

– Прощение никогда не может быть лживо, – тихо ответил я. В пронзительно-зеленых глазах Юли что-то вспыхнуло. – Прощение есть знак великодушия и силы. Если годами пребывать в гневе и разрушать себя, то ты не лучше того, кто тебя обидел.

Юля презрительно фыркнула.

– Такое может говорить лишь человек, который постоянно несправедлив к другим.

– А откуда же поговорка «Прощай, но не забывай»? – Женя окинул взглядом весь класс, и Егор с Артуром что-то забормотали, соглашаясь. – Можно простить кого-то за его действие, но это не значит, что произошедшее стало несуществующим. Прощение есть нечто обязательное, чтобы подвести заключительную черту. Забвение же есть нечто такое, что длится долго или вообще никогда не наступает. И это правильно. Прощение помогает человеку отпустить ситуацию и двигаться дальше.

Настя, сидящая справа от меня, выпрямилась:

– Как будто прощение достигается по щелчку пальцев, а стремиться надо только к забвению. Но не все следует прощать. Если поступок действительно подлый, это не так просто отпустить.

– Я тоже так считаю, – согласилась юля. – Если прощаешь слишком быстро, это значит, что сам себя не воспринимаешь всерьез и легко отодвигаешь в сторону собственную боль. Это разруразрушительное поведение. Требуется время, чтобы узнать, когда следует отпустить ситуацию – это верно, но если рассматриваешь решение простить лишь как простое средство для достижения своих целей, то оно ложно.

– Может, здесь следовало бы различать здоровое прощение и нездоровое, – вставила Настя, и юля кивнула. – Нездоровое прощение приходит быстро и может послужить поводом при подходящих условиях снова плохо с тобой обойтись. Но здоровое прощение достигается только при зрелом рассуждении. В этом случае ты уважаешь себя достаточно, чтобы не допустить плохого обращения повторно.

– Прощение, однако, не то же самое, что примирение, – сказал Артур, сидящий рядом с Настей. Я наклонился вперед, чтобы посмотреть на него. Он держал обе руки за головой. – Если изначальное значение прощения – это избавление от гнева, такое прощение задумано скорее для жертвы, чем для обидчика, то есть обиженный вправе сам определять, в каком масштабе он или она прощает.

– Но бывают непростительные поступки. – Егор говорил тихо. Все повернулись к нему, но он скрестил на груди руки, и, кажется, это было все, что он хотел сказать.

– Ты мог бы ответить более развернуто, Егор? – дружелюбно спросила Пиппа.

– Я имею в виду убийство или что-то в этом роде; я считаю нормальным, когда близкие жертвы не прощают. То есть с чего бы им прощать?

У меня зачесался затылок, я едва заметно посмотрел на Юлю. Наши взгляды встретились, и зуд в затылке усилился. Нас разделяли два стола и проход между ними, но мне хотелось перепрыгнуть это расстояние и еще раз поцеловать ее.

– Но и это зависит от индивидуальных представлений. У каждого свой порог – более высокий или более низкий – того, что он рассматривает как непростительное, – заметила Настя.

Егор ответил еще что-то, но я больше не слушал. Во взгляде Юли я увидел нестерпимые переживания. То, что я ей сказал, для нее непростительно. Ее губы сжались в узкую полоску, а под глазами лежали темные круги, которыми она наверняка обязана мне. Она никогда не простит предательства, и хотя было ясно, что у нас с ней нет будущего, до меня только в этот момент дошло, что это, собственно, значит. Я никогда не смогу с ней заговорить, поцеловать ее.

Это осознание потрясло до глубины души. Как будто передо мной разверзлась глубокая черная пропасть, в которую я падаю, падаю и падаю.

Я изо всех сил старался восстановить глубокое и спокойное дыхание, пока остаток дискуссии проходил мимо меня. Как и всё вокруг.