ВЫДОХ ПЕРВЫЙ
Рай — это когда ты делаешь то, что тебе нравится.
https://youtu.be/SfXy3BtxDQI
Начинаем...
Посвящаю каждому,
кто открыл для себя эту книгу в далеком 2015 году
и подарил мне мое будущее.
Надежда — продукт воображения.
Отчаяние — тоже.
Отчаянию слишком живо рисуются возможные беды;
Надежда — это энергия, и она побуждает ум
Использовать все способы борьбы с ним.
Торнтон Уайлдер
После того, как отец оставил нас с мамой, она очень сильно ушла в себя. Это продолжалось два года. Мне было пятнадцать, я проходила один из самых тяжелых периодов в своей жизни. Если многие подростки считали, что они уже взрослые и имели грубый характер, я же была ранимой и чувствовала себя брошенной. Походы в магазин прекратились, ужинала я в одиночестве, мама больше не смотрела свои любимые шоу по телевизору. Наша квартира стала пустой, безжизненной, от нее не пахло теплом и свежеиспеченными булочками с изюмом. От нее несло сыростью и заброшенностью. Никакой порядок не мог вернуть былой уют.
Я была уверена, что это навсегда, что прошлая мама больше не вернется, что она окончательно ушла. Ее «привет» стало хриплым и таким же безжизненным, как наш дом. После работы она надевала свой халат и, взяв остатки приготовленной мною еды, скрывалась в их с отцом спальне, даже не подогрев ее. А я стояла в гостиной, опустив голову и сжимая руки в кулак. Моя мать слишком любила отца, и я тоже его любила. Несмотря на то, что он сделал с ней после своего ухода, я не могла обратить на него всю свою злость, начать ненавидеть его. В нашем доме остались некоторые его вещи, я стащила его старое полотенце. Оно было жестким и не впитывало в себя запах порошка, но оно мне нравилось, я хранила его у себя и, когда мама выбрасывала его вещи, не заметила, что у меня остался кусочек от папы.
Так продолжалось два года. Она ходила на работу, я скатывалась в учебе, пыталась держаться хотя бы на тройках. Лето сменяла осень, осень сменяла зима, все казалось непримечательным, мои друзья не могли поддержать меня как надо, да и не нужно было, я и без лишних слов знала, как они переживали о моем состоянии, и состоянии моей матери. Тем не менее, мама не присела на бутылки и прочие пагубные вещи, она продолжала работать, выделять мне карманные деньги, изредка спрашивать, как у меня дела, просто чаще уходила в себя и запиралась в этой дурацкой спальне. Иногда я подходила к ней, клала руку на дверную ручку, но уже через секунду топала ногой и уходила в свою комнату. Что-то постоянно останавливало меня на разговор с ней.
А в один из вечеров, осенью 2015 года, все изменилось. Мама пришла домой с улыбкой. К тому времени, как я увидела румянец на ее щеках, уже происходили изменения. Последний месяц она была сама не своя, почти не было той мамы, после папы. Она чаще спрашивала, как мои дела, остались ли у меня деньги и не нужна ли мне новая обувь. Я отвечала так, словно в горле застрял ком, потому что не до конца понимала, что происходит. Если честно, к тому моменту, я успела привыкнуть к маме, постоянно уходящей в себя.
Сегодня 12 октября, все тот же 2015 год. Я стою возле зеркала и отглаживаю края юбки. Мне совсем не нравится, что предстоит сделать вечером. Мы с мамой идем на ужин к Альберту — ее ухажеру. Конечно, я рада, что появился мужчина, который с радостью позаботится о моей маме. Если судить по ее словам, то он не просто мужчина, которому под сорок, он — мечта многих женщин. Мне сложно понять это, я считаю, что в мире нет человека, который был бы мечтой для всех. Здесь как с музыкой, кому-то по вкусу, а кто-то скажет «фу». Но ей говорить об этом не собираюсь, она имеет право думать, что об Альберте мечтает все женское население мира. Тем более, я совсем не против, если это реально делает ее счастливой.
С каждым днем она расцветает все сильнее. Остатки прошлой матери, уже очень трудно разглядеть. Последнюю неделю мы ужинаем только вместе, если она приходит раньше с работы, то обязательно что-то готовит. Дом больше не пахнет сыростью и унынием, пусть в него не вернулся запах булочек, которые она готовила для папы, он наполнился просто мамой, запахом ее заботы.
Я смотрю на свое отражение и размышляю о любви. Насколько сильно она способна изменить человека, как в лучшую, так и в худшую сторону. Наблюдая за мамой, мне довелось увидеть все стороны этого чувства. Почему любовь называют потрясающей? Она опасна. Я встречалась с одним мальчиком год назад, но до любви у нас не доходило. Точнее, не могу назвать это любовью. Говорят, она может прийти как в пятнадцать, так и в сорок. Возможно, мое время придет еще не скоро. И тем не менее, я не считаю, что любовь — это чувство, которое должен испытать каждый. Моя картина любви слишком искажена и изуродована из-за мамы.
Наверное, в будущем я пересмотрю свое мнение. Так оно и бывает обычно. Но сейчас... Зачем мне вообще любовь? Наверняка я не пойму ее правильно, она не будет такой, как у мамы с папой. С одной стороны, это хорошо, не хотелось бы, чтобы мои отношения закончились так же.
Я не совсем понимаю, как можно разлюбить человека, когда ты настолько сильно любишь его, что захотел иметь от него детей. Отец подарил маме и себе меня, так как он смог отвернуться от нее? Каким образом это происходит? Разве дети не должны укреплять связь? Я хочу обсудить это с мамой, это был бы полезный разговор для меня, однако не могу сейчас сделать это. Поднять тему отца — значит, оторвать засохшую корочку от медленно заживающих ран. Я уверена, что несмотря на то, как ослепил ее Альберт, ей все равно будет больно.
Хлопает дверь моей комнаты. С одной серьгой в руке, а второй в ухе, поворачиваюсь к маме и выгибаю бровь. При виде того, во что она одета, на моем лице появляется ухмылка.
— Этот Альберт бизнесмен, что ли? Чего мы так вырядились?
Ее нарумяненные щеки не выдают то, как она смутилась, но зато выдает взгляд в пол. Выглядит она очень хорошо, последний раз я видела ее такой, когда они с папой собирались в ресторан. Тем прекрасным вечером никто даже не подозревал, что это станет их последний поход вместе. Все были счастливы. От этих воспоминаний у меня колет сердце, я спешно выбрасываю их из головы и надеваю вторую серьгу.
— Он не бизнесмен, всего лишь работает в полиции. Разве это плохо, что мне хочется выглядеть для него хорошо? — отвечает она и, пройдя вглубь комнаты, садится на стул на колесиках, закидывая ногу на ногу. Ну прям светская львица. И это хорошо. Нет ничего лучше, чем видеть, как твоя мама свежеет на глазах.
Через полчаса мы сидим в такси и направляемся в ресторан, где нас будет ждать мужчина. Мои ладони чуть вспотели от предвкушения, до сегодняшнего вечера мама даже не показывала его фото. Я совершенно не могу представить, каким он будет: высоким или низким? Полным или худым? Блондином или брюнетом? Но я все равно готова ко всему, что мне приготовлено. Это выбор мамы, а не мой, и неважно, понравится ли мне внешне этот мужчина или нет, я должна уважать то, что выбирает моя мать.
За окном темно, срывается мелкий дождь, ударяя по окнам, освещенным уличными фонарями. На улице много народу, некоторые уже достали зонты, а кто-то спасается капюшонами. Все пролетает мимо нас, словно резкий порыв ветра.
Для меня начинается новая жизнь. Мы едем не просто на ужин, а на встречу с мужчиной, который, в буквальном смысле, меняет жизнь мамы. Я готова к тому, что в нашем доме периодически будет появляться третий человек. Все эти два года, в нем будто жили приведения, а не люди. Радует меня то, что происходит? Я не испытываю неописуемого восторга, но счастье мамы передается и мне. Я словно живу на ее эмоциях, когда она улыбается, мне тоже хочется улыбаться; когда она плачет, мои губы дрожат и я готова зарыдать; когда она громко заливается смехом, я тоже не могу удержать хохота. Все это правильно. Мама — основа, а я ее продолжение. Она заряжает меня энергией, ее воспитание строит мое будущее.
Могла ли я потеряться, когда потерялась она? Могла ли пойти по наклонной? Могла. Меня удерживал мой круг общения, они не позволяют себе опускаться до подростковых дуростей, не позволяли и мне, а иногда это казалось нестерпимым. Я хотела этого, потому что чувствовала себя брошенной, никому не нужной, и это тоже подтверждает то, насколько сильно мы зависимы от родителей.
Такси заворачивает на другую улицу и через минуту останавливается у огромного ресторана. Я ничего не знаю о нем, но выглядит очень красиво. Когда машина уезжает к следующему заказчику, мы стоим с мамой плечом к плечу и смотрим на богато сделанный вход. Мы смотрим так долго и пристально, что не замечаем, как за нами останавливается машина.
— Мне кажется или вам нравится то, что вы видите? — спрашивает взрослый мужской голос.
Обернувшись, вижу мужчину. Это определенно Альберт, иначе он ничего бы нам не сказал. Что ж, можно понять, почему мама думает, что о нем мечтает каждая женщина. Мужчина приятный на внешность. Конечно, ему далеко до Брэда Питта, но он определенно симпатичный. Впрочем, чего это я? Мой отец красивый, у мамы, видимо, никогда не было проблем со вкусом в мужчинах. Все говорят, что я переняла внешность отца, что благодаря этому я красивая. Маму злит такое, потому что она чувствует, будто ее внешность занижают, но сама, пока никто не видит и не слышит, говорит, что я красивая, как папа.
— Здравствуй, — скромно говорит мама, а я тем временем сдерживаю смех. Это совсем не похоже на маму, которая рассказывала мне про Альберта со смехом и увлажняющей маской на лице.
Подойдя к нему, она быстро целует его. Его рука ложится на ее талию, они смотрят на меня, и я делаю шаг вперед. Почему-то вся моя уверенность куда-то исчезла, внизу живота тянет от волнения. Мы же просто знакомимся, почему я так переживаю?
— Дина, — говорю и протягиваю руку.
Он пожимает ее и с дружелюбной улыбкой называет свое имя. Взгляд его зеленых глаз очень добрый и вызывает у меня взаимную улыбку. Я не могу сказать, какой он человек, но первое впечатление положительное. Боковым зрением, вижу, с каким волнением смотрит мама на наши руки, она очень переживает из-за мнения, которое вызовет у меня ее мужчина. Когда мы вернемся домой, наверняка задаст кучу вопросов, а я скажу, какой хороший выбор она сделала. Ей будет необходимо услышать это.
Интересно, дошла ли новость до Франции? Там живет моя не совсем нормальная бабушка, в хорошем смысле этого слова. Рассказала ли ей мама об Альберте? В течении двух лет она поддерживала со мной связь и периодически ругала маму. Возможно, это тоже помогало мне держаться на плаву.
— Идемте внутрь, нас ждет уже накрытый стол! — радостно произнес Альберт.
Внутри еще красивее, чем снаружи. Все в бело-черном цвете, длинные скатерти, занавески из кружев и живая музыка. Людей было не много и все выглядели по-деловому. Наверное, этот ресторан предназначался для таких встреч.
На нашем столе много еды, от русской до кавказской кухни. При виде всего аппетитного, мой живот урчит, напоминая, что я не кормила его с тех пор, как пришла со школы. Мама садится напротив Альберта, а я напротив пустующего стула. Они что-то обсуждают, не пытаясь включить меня в разговор, пока я активно поедаю всего по чуть-чуть. Каждое блюдо словно тает на языке, мне хочется издать стон от удовольствия, которое я получаю от пищи, но сдерживаю себя. Мы с мамой не ходили ни в рестораны, ни в кафе все эти два года. Я ограничивалась едой на вынос, когда не было сил готовить.
Когда мой желудок уже не просит еды так яро, я подключаюсь к разговору и как раз вовремя, потому что мне тут же прилетает вопрос:
— Как у тебя дела в школе? Чем ты любишь заниматься в свободное время?
Я смотрю на маму, на ее губах легкая улыбка, подбородок опирается на тыльную сторону ладони. Альберт ждет, когда я отвечу на вопрос. Отложив вилку и ножик, делаю глоток воды.
До того, как отец ушел от нас, я любила рисовать. Часто рисовала родителей, любимые места в городе, друзей. А потом мне стало не до этого, последние два года я лишь гуляла с друзьями и плакала в подушку, когда совсем уж не оставалось сил. Но мне не хочется говорить об этом Альберту. Ему не нужно знать, что было до него. А если он знает или узнает, то пусть не от меня. Мама сама решит, что рассказать, а что оставить в тайне.
Мне ничего не остается, как вернуть прошлое хобби:
— Рисовать. — Я мямлю, всегда так делаю, когда говорю не правду. Мама знает, что я лгу, но Альберт нет, и остается полностью доволен моим ответов. — А в школе все хорошо, — тут уже правда, — у меня отличные отношения с одноклассниками и учителями, — а здесь опять небольшая ложь, отношения с учителями испортились, когда я скатилась. Сейчас я пытаюсь повысить свою среднюю оценку и надеюсь, что у меня получится.
— Это замечательно. — Альберт улыбается так, как будто я его дочь, и он гордится мною, и я совершенно не знаю, как реагировать на это, поэтому поднимаюсь и говорю, что вернусь через пять минут.
Мне срочно нужно на улице. Нет, атмосфера на меня вовсе не давит, она потрясающая, но это отцовская улыбка... я еще ребенок и моя реакция тому подтверждение. Мне надо выйти на свежий воздух и прийти в себя. Я не должна так реагировать, надо выкинуть папу из головы, как он это сделал два года назад.