Глава 8: Четвёртая ночь
День прошёл под знаком неестественной, натянутой активности Миши. Он был похож на солдата, готовящегося к штурму невидимой крепости. Он ходил по квартире в майке, мышцы на его руках напряжены, но взгляд был пустым, направленным внутрь себя. Он чинил кран, из которого сочилась не вода, а тёмная, маслянистая жидкость, пахнущая остывшим машинным маслом и железом. Он выносил мусор — пакеты, которые наполнялись сами собой осколками зеркал, клочьями волос и высохшими насекомыми. Он создавал иллюзию контроля, но Даша видела, как его пальцы слегка дрожат, когда он зажигал газ, и как он вздрагивал, когда тени на стенах двигались чуть быстрее, чем должны были.
Но ночью все его укрепления рухнули. Часы с тихим щелчком застыли на 3:00. Даша проснулась не от звука, а от ощущения — будто кто-то запустил ледяные пальцы прямо в её грудную клетку и сжал сердце. В квартире стояла гнетущая тишина, но из кухни доносилось тихое, настойчивое шуршание — не страниц, а скорее старой, потрескавшейся кожи или пергамента.
Она нашла Мишу сидящим за кухонным столом в полной темноте. Он не двигался. Перед ним лежала его старая фотография, но она вела себя как живая — медленно поворачивалась, царапая столешницу, и её угол всегда был направлен на него, как дуло.
— Даш, — его шёпот был сухим, как шелест пепла. — У тебя тоже стены ползут?
У неё похолодело внутри. — Ползут?
—Смотри.
Она посмотрела на кафельный пол. Плитки не просто смещались — они медленно перетекали друг в друга, как льдины во время ледохода, образуя сложные, пульсирующие узоры. Эти узоры были до жути знакомы — точные копии топографических карт с его бесчисленные путешествий, тех самых, где он когда-то отмечал маршруты, ведущие в никуда. Эти «карты» теперь ползли к его ногам, обвивая их, словно пытаясь прирасти к коже.
В зеркале над раковиной отразился не Миша, а мальчик. Лет пяти, в рваной футболке, с синяком под глазом. Его губы были разбиты, а в глазах стояла не детская обида, а взрослая, холодная ненависть.
—Ты обещал, — прозвучал голос. Он шёл не из зеркала, а из самого Миши, вырываясь из его горла против его воли. — Ты обещал вернуться. Почему ты не забрал меня с собой?
Миша резко встал, отшвырнув стул. Стул не упал. Он замер в неестественной позе и издал звук — не скрип, а тихий, но отчётливый детский смех, полный издевки. Миша отпрянул, его лицо стало землистым.
—Я не... не знаю, кто это, — выдавил он. — Это не моё... Но он знает меня. Он смотрит на меня изнутри.
Вода в чайнике, стоявшем на холодной плите, зашипела. Из носика повалил густой, чёрный дым, пахнущий горелой проводкой, порохом и детским страхом. Дым клубился, образуя в воздухе чёткие, зловещие слова: «Домой. Домой. Домой.» Слова не рассеивались, а повисали в воздухе, как тяжёлые, ядовитые плоды.
В дверях кухни, словно призванные этим зрелищем, материализовались Вова и Вита. Они были ещё более нестабильными, чем обычно. Вова был почти прозрачным, сквозь него просвечивала узорчатая плитка, а Вита молчала, но из её полуоткрытого рта струился тонкий, серый дым, похожий на тот, что шёл из чайника. Они не смотрели на Мишу. Они смотрели на чайник с благоговением и ужасом, как на оракула, возвещающего их общую судьбу.
Даша поняла: квартира нашла новую пищу. Она чувствовала, как тьма вокруг Миши сгущается, становясь вязкой и липкой, и теперь она говорила на языке его самых потаённых, самых закопанных воспоминаний — тех, о которых он, возможно, даже сам не помнил, но которые продолжали жить в нём, как невытащенная пуля.
— Миш, — сказала Даша, её голос прозвучал как лезвие, рассекая морок. — Смотри на меня. Только на меня. Не позволяй ему войти.
Он посмотрел на неё. Его глаза были чужими — не просто тёмными, а абсолютно чёрными, бездонными, и в их глубине плавали крошечные, яркие искры паники.
—Ты же знаешь... я не верю в эту... хрень, — выдохнул он, но его голос срывался, становясь то детским писком, то хриплым старческим шёпотом.
Чёрный пар из чайника вдруг сжался, сформировав тонкую, костлявую руку — слишком длинную, с слишком многими суставами, заканчивающуюся острыми, как иглы, ногтями. Она потянулась к его виску, медленно, неотвратимо.
Даша, не раздумывая, рывком бросила на стол между ними свой блокнот. Он упал с глухим стуком, и страницы, испещрённые её ровным, неумолимым почерком, вспыхнули ровным, белым, немерцающим светом. Это был не свет лампы, а свет её воли, её решимости.
—Это не ты! — крикнула она. — Это не мы! Это — ОНО! И оно не получит нас!
Свет от блокнота ударил в руку, слепленную из пара. Та на мгновение застыла, а затем с шипением рассыпалась на чёрные, шевелящиеся червячки, которые испарились, не достигнув цели. Зеркало над раковиной дрогнуло и показало обычную кухню. Фотография на столе перестала двигаться.
Миша опёрся руками о стол, его тело била крупная дрожь. Он тяжело дышал, смотря на свои пальцы, будто впервые их видя.
—Что... что это было, Дашка? — его голос был хриплым, надтреснутым. — Откуда оно знает... мальчика? Я... я не помню такого. Но он... он был в моей голове. Он кричал.
— Оно находит то, что мы прячем даже от самих себя, — тихо сказала Даша, садясь напротив. — Оно делает это своим оружием. Мы должны быть сильнее.
Он долго молчал, смотря в пустоту, а потом тихо, с горьким пониманием, произнёс:
—А я думал... что смогу тебя защитить. Теперь я вижу... я не могу защитить даже себя. Оно внутри меня, Даш. Оно было во мне всё это время.
В коридоре снова зашуршали шаги — но на этот раз они не приближались и не удалялись. Они просто стояли на месте, словно невидимая толпа наблюдателей, ожидающая продолжения спектакля. Отступление было временным. Охота на Мишу только началась.
Даша посмотрела на календарь. Четвёртая ночь прошла. Впереди было ещё десять. И она впервые за всё время почувствовала ледяной укол настоящего страха — не за себя, а за него. Его якорь дал трещину, и теперь их обоих могло сорвать в кромешную тьму.