Продром

Надежды на спокойное утро умирают в первые же секунды моего пробуждения. В квартире царит жизнь и не просто царит, а натуральнейшим образом кипит вместе с моим не до конца проснувшимся мозгом. Из-под толщи одеяла я слышу адские звуки фена, шум бегущей воды из крана и работающий телевизор. Кто бы ни был причиной этого проклятого шума, этому человеку явно не жить.

Я медленно разлепляю веки и сажусь в кровати. Не самое умное решение. За время сна центр постели сменился ее краем, так что я успеваю лишь мельком заметить свое отражение в зеркальной створке шкафа, прежде чем оно стремительно кренится в бок и оказывается на полу.

У меня уходит с полминуты на то, чтобы сообразить, где я, кто я и почему нахожусь на холодном паркете в коконе из собственного одеяла. Выводы неутешительны. Я точно дома. В этом я убеждаюсь, глядя на знакомые витые кроватные ножки и нераспакованный чемодан, небрежно задвинутый под письменный стол.

Лучше бы не просыпалась.

Снизу все выглядит угрожающе большим. В полумраке спальни вещи кажутся похожими на оживших монстров из ночных кошмаров. Стул, с накиданной неряшливой кучей одеждой, стопки учебников по экономике, выстроившиеся поверх письменного стола, и огромная напольная ваза с искусственными цветами (этот предмет интерьера всегда вызывал во мне желание поскорее избавиться от него, но против маминой любви к деталям интерьера не попрешь).

С щелчком торшера в комнате становится чуть светлее. Я приподнимаюсь на локтях и тут же жалею об этом. Руки нещадно жжет. Я по очереди выворачиваю их и осматриваю локти. Зрелище не самое приятное. Кожа содрана напрочь. Кровоточащие царапины слабо поблескивают в мягком свете лампы. При таком освещении они кажутся почти черными.

Это сбивает с толку: все выглядит так, будто я половину ночи каталась на велосипеде, а затем тормозила собственными локтями, причем весьма успешно. Мысль о велосипеде сразу отметается. На смену ей приходит другая. Еще более нелепая.

***

Раскаленное добела небо нависло над пустынной улицей. Я досконально помню ее, потому что частенько возвращалась по ней домой, когда ходила в школу. Но это не совсем она. «Не совсем» почти сразу же сменяется «точно».

Из всех возможных вариантов развития сна – этот самый худший.

Сонное марево застит все кругом. Молочный туман стелется по земле; меня не покидает ощущение, что из него вот-вот покажутся кинговские монстры. Людей нет. Как нет и привычного шума улицы. Вокруг лишь ватная тишина. От нее закладывает уши, нервы вытягиваются в натянутую струну, а звук собственного дыхания становится единственным доказательством того, что я все-таки не оглохла.

Светофоры не работают. Птицы молчат. Ветер не гоняет жухлую листву вдоль тротуаров. Припаркованные автомобили заспанно сбились в кучку вдоль дороги, ведущей в центр.

Весь мир – огромный стакан с молоком. Я осторожно пробираюсь сквозь него в надежде наткнуться на стеклянную стенку, но тщетно. Здания, улицы, повороты и перекрестки. Все выглядит неотличимым друг от друга. Даже эта выбоина в асфальте и покосившийся «Остановка запрещена», готова поклясться, мелькают во второй, а то и в третий раз.

Это не город, а лабиринт. И я в нем подопытная мышка.

Под ногами хрустят осколки стеклянной бутылки. Звук раздается неправдоподобно громко, словно приумноженный сквозь невидимые динамики.

Есть что-то болезненно неправильное во всем происходящем. Я чувствую себя воришкой, проникнувшим туда, куда не следовало. И эта тишина – затишье перед бурей, которая разверзнется аккурат над моей головой, как только тот, кто прячется в тумане, обнаружит причину возникшего шума.

Если только он уже этого не сделал.

В подтверждение моим мыслям хруст за моей спиной повторяется. Я не вижу его, не слышу звука его шагов, но чувствую, что он совсем рядом. Не знаю, куда в этот момент подевался мой хваленый инстинкт самосохранения, но оборачиваюсь, чтобы узнать, что происходит за спиной. Лучше бы мне этого не делать.

Я сразу замечаю двухметровую фигуру, складки темной мантии и лицо, скрытое черной маской, чем-то напоминающей человеческий череп с приделанными к нему рогами. В руке он сжимает самодельное копье, утыканное гвоздями. И, кажется, я догадываюсь о предназначении этой штуки.

У меня нет времени на подумать. Плана тоже нет. Но что-то подсказывает мне, что надо делать ноги, и чем скорее, тем лучше, а это уже какой-никакой, но все-таки план.

С бешено колотящимся сердцем я срываюсь с места. Судя по звуку, он срывается за мной следом.

Кажется, я не показывала таких результатов, даже на прошлогодних соревнованиях от университета, но это и не важно. Он определенно в лучшей форме, чем я. Гонится за мной даже не в полную силу. Не приближается, но и не отстает. И это еще при условии той штуковины в его руках, а она, должно, быть весит немало...

Он явно может быстрее, но почему-то не предпринимает для этого ни единой попытки. Вероятно, ждет, пока я выбьюсь из сил и сдамся на его милость добровольно.

Прости, красавчик. У меня другие планы.

Я запинаюсь и почти падаю, неловко чиркнув ботинком о тротуарную плитку. Теперь при каждом шаге лодыжку болезненно простреливает.

Это всего лишь сон, думаю я, стараясь не вспоминать напряженные пальцы незнакомца, сжимающие древко шипастого копья. Сон – это хорошо. Сон – это просто отлично. Но это хорошо только тогда, когда тебе снятся радужные пони. В моем сознании другое: радужные пони сменяются гнедыми жеребцами всадников апокалипсиса с гравюр Дюрера[6]. Их глаза налиты кровью, бока вздымаются от тяжелого дыхания, а седоки на их спинах уже готовы нести злодеяния по всей земле руками моего преследователя.

Я резко сворачиваю в дворовую арку; улица остается за спиной. Мысль, что рисунок города во сне должен быть хотя бы отчасти идентичен реальному, с каждой секундой все больше и больше укрепляется в моем сознании, и мне не терпится проверить свою теорию.

За проходной аркой, как и ожидалось, начинается обыкновенный двор обыкновенного спального района. Вереница припаркованных автомобилей тянется длинным коридором, стиснутым меж домами, и упирается в стену противоположной пятиэтажки. С правой стороны не хватает парочки машин. Должно быть, очередная арка, за которой должен быть новый двор. И детская площадка с дурацкими каруселями. И выход на параллельную улицу, на который я сейчас уповаю больше, чем на то, что таинственный преследователь не свернет мне шею.

Все это должно быть. Но выхода нет. Ничего нет. Кроме металлических прутьев запертых ворот, за которыми – путь отступления. Зато теперь становится понятно, почему он даже не пытался меня догнать. Все было просчитано заранее.

Это не шах. Это пат.

Подгоняемая нарастающей паникой, хватаюсь за прутья решетки. Облупившаяся краска тут же впивается в ладони. Подавив желание отдернуть руку, изо всех сил подтягиваюсь, упираясь ногой в кованый замок. Моей лодыжке совсем не нравится это действие, но придется потерпеть. Это явно не больнее, чем оказаться в роли канапе. Подняться выше не успеваю: стылые пальцы хватают меня за шиворот и резко тянут вниз.

Потеряв равновесие и сипло вскрикнув, я заваливаюсь назад и падаю прямиком на асфальт. Локти мгновенно опаляет адским огнем. Чернильное облако дыма рассеивается, обретает руки и ноги, а затем вытягивается в полный рост, нависая надо мной.

Вблизи он выглядит еще более устрашающе. Глядя в глазницы темной маски, я ловлю себя на мыслях о членах Ку-клукс-клана и еще немножко о дементорах. Из-за невозможности видеть его лицо мне остается лишь догадываться о том, что он чувствует. Почему-то мне кажется, что он наслаждается разворачивающимся спектаклем. Мы в тупике. Расстояние меж нами мизерное. Я даже встать не успею, не то что убежать.

Будто прочитав мои мысли, незнакомец шумно выдыхает.

Жалеет меня?

Укоризненно поцокав языком, он говорит:

— И почему вы вечно лезете туда, куда не следует? — голос у него при этом какой-то простуженный. — Кто вас просит-то, а? Молодые еще. Могли бы жить. А вы все за теми, кому жизнь не нужна гоняетесь.

Будто в подтверждение его слов копье взмывает в воздух, готовое завершить недосказанную фразу.

— Тому, кто жизни не ценит, жить не положено.

Кажется, время вокруг замедляется. Я выпадаю из жизни, попадая в подобие ступора. Для меня это привычное дело. Правда, в этот раз чертовски не вовремя.

В этой же замедленной съемке за спиной призрака возникает еще одно облако чернильного дыма, которое тут же кидается к первому, сбивая того с ног. Слишком быстро, чтобы я в полной мере успела осознать происходящее. Слишком быстро, чтобы преследователь успел отреагировать.

В воздухе звуки возни, треск рвущейся ткани, шорох ботинок по асфальту в поисках опоры. Я не знаю, на чьей стороне мой спаситель, а потому не знаю, стоит ли ему помогать. Но, кажется, ему и не нужна помощь.

Мгновение спустя он оказывается сверху, припечатывая моего преследователя за горло к земле. Тот конвульсивно дергается и извивается, пытаясь избавиться от стальной хватки, но тщетно.

А затем я слышу то, от чего кровь стынет в моих жилах. Полухрип-полустон. Так звучит человек, которому пережали гортань и перекрыли доступ к кислороду. Я знаю это безошибочно, потому что маска валяется поодаль, не скрывая лица преследователя, чье лицо становится одутловатым и потихоньку приобретает оттенок берлинской лазури.

Признательности во мне ни на грамм.

Кажется, меня начинает мутить.

Я тонко чувствую тот момент, когда лучше свалить, и это именно он. Сновидение тоже это чувствует, после чего локация наполняется звуками реальности, картинка покрывается помехами, как при разладе телевизора с антенной, а затем меня нещадно выплевывает наружу.

***

Я с силой давлю на глаза пальцами, будто это поможет отмотать сновидение назад и стереть все увиденное из памяти. Сложить два и два не составляет труда. Разодранные локти недвусмысленно намекают, что я явно перепутала фазу сна и бодрствования и теперь откровенно вру себе.

Балансируя между версиями о лунатизме и безумии, я предпочитаю первую, а потому решаю разобраться со всем этим позже. Как минимум после завтрака, которым столь призывно тянет с кухни.

Быстро приняв душ и приведя себя в более-менее приличный вид, довольная и распаренная направляюсь на запах еды. В квартире довольно холодно, а потому кофта с длинными рукавами не должна вызвать вопросов.

Как и ожидалось, мама жарит блинчики. Обычное дело для обычной семьи, под определение которой мы явно не попадаем. Блинчики в нашем доме такая же устоявшаяся традиция, как бить зеркало на счастье. То есть ни разу не сулит это самое счастье. Скорее наоборот.

— Долго спишь, — бросает мама, хлопоча у плиты. — Блинчики жарю. Будешь?

Неопределенно пожав плечами, что было воспринято как «да», лезу в буфет.

Когда второй стакан с водой оказывается опустошен следом за своим предшественником, я падаю на стул, подогнув под себя ногу в клетчатых пижамных штанах. Загорелый блинчик смотрит на меня с тарелки. На небольшом кусочке теста умудряюсь рассмотреть неприглядную рожицу. Рот раскрыт в немом крике, глаза под тяжелыми бровями плотно сжаты, через левую щеку идет подрумянившийся шрам. Кажется, у меня пропал аппетит.

Проколов блинчику «глаз», поднимаю взгляд на маму.

— А Игорь где? — отсутствие отчима настораживает и наводит меня на мысли о задушевных разговорах, на которые я явно не созрела.

— На работе, — она топит кусочек теста в вазочке с вареньем, а у меня в ушах практически раздается тоненький писк утопающего. — Я тоже сейчас ухожу. Надо кое-что уладить перед грядущей выставкой.

— Выставкой?

Я переспрашиваю, не потому, что не услышала. Просто рассчитывала на нечто большее с ее стороны, чем «я вся в делах, займи себя чем-нибудь сама». Судя по всему, напрасно. Детская обида на маму уже на месте, но я старательно гоню от себя это чувство.

— Да. Это будет что-то вроде проекта арт-терапии. Инсталляции подразумевают непосредственное взаимодействие с ними. Можно будет потрогать, понюхать, послушать.

— Это здорово. — Моя жертва лишается и второго глаза.

— Я тоже так думаю. Правда, требует слишком много хлопот, — она негромко прихлебывает чай, — больших, чем я ожидала.

— Не переусердствуй. Двадцать процентов усилий приносят восемьдесят процентов результата, — философски замечаю я и, встав, лезу в подвесные шкафчики в поисках кофе. Есть я сегодня просто не в силах.

— Я слышала, ты кричала во сне, — заговорила мама после непродолжительной паузы.

Чего-то такого я и ждала. Разговор плавно перетекает в то русло, из-за которого мы уже несколько минут разыгрываем сценку из рекламы молока или чайной заварки, или что еще там продвигают счастливые семьи с восковыми улыбками по телевизору.

Блинная теория в действии.

Рука на долю секунды зависает над баночкой с растворимым кофе. И как они только могут пить эту дрянь...

— Опять мучают кошмары?

Меня так и тянет на откровенность, но я мгновенно себя одергиваю. Ни к чему хорошему это не приведет. Как бы мне ни хотелось обратного, мы никогда не были близки с ней как мама с дочкой, и я даже при самом невероятном сценарии развития событий не могу представить себе картину, где я, зарывшись в объятия матери, плачу у нее на груди.

— Ничего страшного, ма, — выудив баночку (выбирать не приходится) ставлю ее на столешницу и, схватив чайник, сую его под воду. — Просто приснилась какая-то ерунда. Уже даже не помню что. Не бери в голову.

Ложь дается на удивление легко и складно. Для закрепления эффекта осталось лишь быстро перевести тему.

— Слушай, а ты, случайно, не в курсе, что за Артём звонил вчера Игорю?

Если мама и удивлена моим вопросом, то старательно не подает виду, лишь наделяет меня хитрым взглядом голубых глаз и позволяет себе тихий смешок.

— Понравился?

— Только если его навыки запоминания незнакомых номеров.

Мама с непониманием смотрит на меня, а я лишь машу свободной рукой, имея в виду «проехали».

— Скрытный парень, хотя жутко талантливый. Наверное, это бич всех творческих... Занимается оформлением одной из семи локаций в грядущем проекте.

— Значит, худо-ожник, — тяну я, а мама окидывает меня смеющимся взглядом.

— Могу скинуть тебе его контакт.

— Ты так вольно распоряжаешься его номером, будто не первый день его знаешь.

— Я знаю его достаточно, чтобы быть уверенной, что переживать мне не из-за чего.

Я стараюсь не вдумываться в двойственный смысл ее слов, где, с одной стороны, Артём, он же Хаул, вырисовывается холодным и неприступным пожирателем девичьих сердец; а с другой стороны, я сама, нескладная с виду, с детскими чертами лица, бледной россыпью веснушек на носу и абсолютной неспособностью заинтересовать приглянувшегося парня.

Ход маминых мыслей очевиден, но мне все равно. Пусть лучше гордо несет свой стяг купидона, чем будет думать, что странная, нелепая история, связанная с пропажей Руслана все еще не дает мне покоя.

В нашем доме тема, касающаяся моего брата – строжайшее табу. Такое ощущение, что его исчезновение для всех не было большим сюрпризом. Мол, пропал и точка! Так ведь поступают все проблематичные молодые люди, которые конфликтуют с родителями и с боем ищут свое место в этой жизни...

Что ж, я иного мнения.

Порой я возвращаюсь мыслями к тому дню и начинаю искать что-то, что угодно, что прольет свет на то, почему он так поступил. Я возвращаюсь и нахожу целое ничего. Это убивает похлеще, чем ночные кошмары и спектакли, разыгрываемые моей семьей, вместе взятые.

К теме Артёма мы больше не возвращаемся, доедая завтрак погруженные каждая в свои мысли. Мама о выставке; я же измышляю сотню и один предлог, чтобы позвонить по свежезабитому в память телефона номеру. К сожалению, ни один из них не кажется мне достаточно убедительным. В лучшем случае он надо мной посмеется. В худшем пошлет. Ни тот ни другой варианты не приблизят меня к желаемому, зато точно позабавят художника.

Выбирать особо не приходится: все, что у меня есть – мамина выставка и железобетонная уверенность, что уж там он точно от меня не отделается. Даже своей кривоватой ухмылкой.

Погруженная в себя, я выпадаю из реальности и совсем теряю тот момент, когда остаюсь в квартире совсем одна.

Одиночество – рай для домоседа, а потому я сразу телепортируюсь к себе в комнату, забираюсь на кровать с ногами, включаю ноутбук и лезу на сайт универа в поисках заявления о восстановлении. Правда, мое уединение длится недолго.

Стоит мне лишь отправить заполненную форму, как телефон, предусмотрительно оставленный мной на кухне, приходит вне себя от такого обращения и обиженно бурчит вибрацией входящего звонка.

— Надеюсь, у тебя уже готово оправдание для твоего игнора?

Голос подруги недвусмысленно звенит сердитыми нотками. Кажется, количество обиженных мной за это утро стремительно растет.

— Никаких оправданий.

Я на грани того, чтобы сделать фейспалм от собственной забывчивости, но быстро себя одергиваю. На том конце провода это явно услышат и, скорее всего, не поймут.

— Дар, прости, я ужасный человек с ужасной памятью...

— Знаю, поэтому не злюсь, — обрывает она, а я судорожно начинаю метаться по комнате в поисках чего-то, что попадает под определение «немятого» и достойного вылазки в мир. Неразобранный чемодан ехидно щерится расстегнутым нутром из-под стола. — Но разозлюсь, если ты сейчас же не откроешь дверь.

Дверной звонок звучит одновременно из коридора и из телефонной трубки. Я спешно бросаю сотовый на кровать, запрыгиваю в джинсы, тут же промахиваюсь одной ногой мимо штанины, и в таком положении допрыгиваю хромым фламинго до прихожей.

Справившись со штанами, я открываю входную дверь и не успеваю опомниться, как оказываюсь в плотном кольце девичьих рук. Меня тут же окружает шлейф духов – жасмин и белая роза. На мгновение мне даже кажется, что из меня просто хотят выдавить весь воздух, но это тут же опровергает смеющийся взгляд голубых глаз парня за ее спиной.

Обладателем голубых глаз оказывается старший брат Дары, Стас. Я внимательно изучаю его фигуру, в попытках найти изменения с последней нашей встречи. Стрижка определенно стала длиннее, сменив самоуверенную «милитари» на более мягкую с длинными прядями. Учитывая его одержимость поэзией и романтичные черты лица, ему так даже лучше.

С сестрой они не похожи. Дара – живое воплощение рыжих чар Лилит. Стас же в противопоставление ей больше смахивает на представителя советской интеллигенции с этим его задумчивым взглядом и любовью к поэтам-шестидесятникам.

— Сестренка, имей совесть. Нельзя же так сразу накидываться на человека.

Я мысленно посылаю в его копилку плюсик к карме, но это преждевременно. Воспользовавшись отступлением сестры, Стас проделывает то же самое. Он высокий, а потому я со своими претензиями тону где-то в районе его ключицы.

— Ребят, задушите, — притворно хриплю я, сдерживая смех.

— Ну, все. Норма выполнена, так что можешь снова укатывать в Питер.

Я кидаю на Стаса убийственный взгляд, а он с видом непричастного поднимает ладони вверх и, опустив взгляд в пол, беззвучно смеется.

В небольшой прихожей тут же становится тесно, а потому мы единогласно решаем переместиться туда, где более просторно и где наливают сносный кофе. Дара тут же с видом знатока берет на себя роль гида в мир московских кофеен.

Полчаса спустя мы все сидим в каком-то жутко людном, но, по уверениям моей подруги, жу-у-утко популярном месте. Потолок с закосом под бетон. Одноглазые споты на штанге. На стене цвета фисташки абстракция в черном паспарту. На часах около двенадцати, но я уже насчитываю три столика, отдавших предпочтение вину, вместо кофе. Оно и понятно: барная карта в два раза больше самого меню.

Тут тесно. Обстановка камерная. Помещение – полуподвал; зеленоватая оконная рама берет начало на уровне моих глаз и уходит под потолок. Частые прохожие, мельтешащие за окном, обезличены, обрезанные до плеч. Я насчитываю семь безголовых (для этого мне приходится значительно вытянуть шею), прежде чем перемещаюсь взглядом из наружи вовнутрь.

Мы сидим в маленькой нише на высоких барных табуретах. Из трех мест Стасу достается самое неудобное практически в проходе, поэтому при каждом движении мы неловко соприкасаемся коленками. В какой-то момент я даже ловлю себя на мысли, что так и было задумано.

Мне решительно некуда деть глаза, а потому я рассматриваю подругу, сидящую напротив. Мягкие скулы, голубые глаза, гораздо светлее, чем у брата, но в обрамлении темных ресниц. Я невольно завидую их длине, когда прикидываю, сколько парней готовы расшибиться за один лишь взмах этих самых ресниц в их сторону.

— Ну что, как впечатления о Питере? — спрашивает Дара, как только официант в полосатом фартуке растворяется в направлении барной стойки.

— Питер как Питер, — пожимаю плечами я. — Романтика Северной столицы явно не для меня. В Москве все же привычней.

— Где родился, там и пригодился, — подмечает она, провожая голодным взглядом заказ соседнего столика. — Что теперь планируешь делать?

Вопрос откровенно застает меня врасплох.

Я тут второй день, и пока что все мои планы и мысли упираются в распутывание клубка семейных проблем, конец которых, мне кажется, удалось нащупать. Посвящать в это друзей отчего-то не хочется. Отчасти потому что я сама не до конца уверена в точности своих умозаключений. Отчасти потому что не хочу вываливать все это на них.

— Ну, в программе-минимум восстановиться в универе. А там посмотрим... Заявление уже отправила. Надеюсь, примут блудную дочь.

— Будто у них есть выбор. Палыч все мозги нашему деканату снес, что ему некого на межуниверситетские соревнования отправлять. Чуть сам не побежал бедняга.

Я вспоминаю пожилого, но весьма бойкого преподавателя физкультуры и тихонько посмеиваюсь. Нарисовавшийся из воздуха союзник значительно увеличивает мои шансы на успех.

Нам приносят заказ: три порции сырников, два капучино и горячий шоколад. Стас мгновенно оживляется, выныривая из бестолкового скроллинга новостной ленты в телефоне.

— Это все, конечно, очень занимательно, — он отпивает глоток горячего шоколада, (от одного взгляда на это обилие зефирок меня охватывают мысли о сахарном диабете), — но меня больше интересует, когда мы пойдем отмечать твое возвращение? Нужен сейшен. Плебеи требуют тусовок и зрелищ.

— Может, хлеба и зрелищ?.. — робко вставляю я.

— Не-е-е-е, — тянет он и хватает сырник с тарелки сестры.

— У тебя же свои есть! — возмущается она и придвигает тарелку ближе к себе.

— С чужой тарелки всегда вкуснее.

Дара, не растерявшись, тут же начинает театрально завывать на манер тоскливого русского романса:

— Отольются тебе горькими слезами. Мои сырнички отольются.

Мы со Стасом смеемся, в то время как Дара с обиженной миной, не предвещающей ничего хорошего, беззвучно выдыхает:

— Как дети...

В попытках успокоить подругу, я сменяю тему:

— А мы разве еще не отмечаем? — я чокаюсь чашкой с воздухом и отпиваю глоток. Кофе здесь, действительно, божественный.

— Фу, Лис, не нагоняй тоску. Я имею в виду нормальный движ, а не эти твои старческие посиделки.

Меня, вообще-то, вполне устраивают «старческие посиделки». Шумные тусовки и вечеринки воскрешают в памяти не самые приятные кадры: чья-то квартира, гул людских голосов, темнота, из которой тянутся мужские руки, а затем пьяно лезут ко мне под кофту. Почему-то далее в моей голове следует хронологическая путаница, в которой мое присутствие на самом деле является полнейшим отсутствием. Где-то там же разъяренное лицо моего брата сменяется видом бессознательного тела парня и все это на фоне липкого ощущения страха и стыда от того, что не произошло, но вполне могло.

— Я решительно против.

— Ты решительно неправа, — подключается Дара, и по ее хитрому выражению лица я понимаю, что они со Стасом спелись заранее. — Будет клево. Кстати, мысль! У тебя же мама какую-то нереально крутую штуку организовывает. Что-то среднее между выставкой и иммерсивным спектаклем. Можем сгонять туда, а потом наведаться в какой-нибудь клуб. Я такое местечко знаю. Закачаетесь!

Затея с клубом все еще не вызывает у меня симпатии, но мысль о выставке заставляет меня задуматься. Так или иначе, мне жизненно необходимо туда попасть, а наличие друзей, если и не поспособствует развитию диалога с Артёмом, хотя бы придаст мне уверенности.

Я не отвечаю, взвешивая все за и против, но что-то в моем лице говорит за меня, потому что Стас тут же расплывается в улыбке и дает сестре пять.

— Ты не пожалеешь!

Он взбудоражен и доволен собой, будто провернул аферу века. Глядя на его счастливую физиономию, я перенимаю часть его настроя.

Возможно, все будет не так уж и плохо и нам даже удастся весело провести время. Так или иначе, события сами складываются так, что все дороги ведут в Рим. А в моем случае прямиков в сторону грядущей выставки.

[6] «Четыре всадника Апокалипсиса» – четвертая гравюра Альбрехта Дюрера из серии «Апокалипсис» (1496-1498гг.)