Продром

Первое, что он чувствует, когда открывает глаза – запах. Едва уловимый тонкий привкус сухой хвои и морской соли, который гонит ветер с юго-запада. В городе так не пахнет. В городе нагретый битум, креозот, пот, запах пережаренного фастфуда. Здесь же иначе. Город и все блага цивилизации вообще отсюда решительно далеко, и это тот самый случай, когда чем дальше – тем лучше.

Он набирает полную грудь воздуха. Кажется, что переизбыток кислорода тотчас прикончит привыкшие к московскому смогу легкие, но этого не происходит. Пахнет свежестью. Не поддельной как от модного дифузора с ротанговыми палочками в туалете самой зеленой едальни из всех столичных (по правде говоря, было бы точнее сказать самой дорогой), а по-настоящему. И совершенно бесплатно.

Медленно выдыхает, растягивая: плечи опускаются, облачка пара вырываются изо рта, спешно поднимаясь ввысь, – первые предвестники осенних холодов. В этом году, кажется, даже раньше, чем обычно. Он лениво запрокидывает голову, следя за их движением, отмечая, как те растворяются на фоне тяжело нависшего пасмурного неба.

Неизвестно сколько у него есть времени, прежде чем небо разозлится окончательно, и все это накроет стеной непроглядного ливня. Хочется верить, что в запасе есть как минимум пара часов. Словно от нечего делать он поддевает носком ботинка сосновые иголки. Те осыпаются вниз, создавая небольшой охристый вихрь.

Что и говорить. Дубликат выполнен на славу. На первый взгляд, подделка далеко не очевидна.

Все так, как он помнит – угрюмо-серое сверху, шуршаще-хвойное снизу, а между этим – нечто скрючившееся сосновое, сплошь покрытое лишайниками и серовато-зелеными наростами коры. Подобные пейзажи вдохновляют разве что туристов. Хотя почему бы и нет. Идеальный маркетинговый ход. Реальная достопримечательность под охраной ЮНЕСКО со своими обычаями по раскошеливанию зевак. Тут вам и народные поверья, обещающие очищение от всех болезней и дополнительные годы жизни каждому, кто пролезет сквозь спираль витого ствола, и гипотезы о сакральности священного леса, а вишенка на торте – истории об убийственных химикатах, которые немцы распыляли в период Второй мировой. Непонятно чего в этих байках больше: романтизации или же пиара турагентств. Он ставит на второе.

Первая дождевая капля падает ему на лоб. Он зябко ежится, глубже засовывает руки в карманы кожаной куртки и думает о том, что было бы неплохо прикупить пуховик. Возможно, именно этим он и займется завтра с наступлением утра, если не выкинет чересчур реалистичный сон из головы раньше, чем зальет пару ложек растворимого кипятком.

В попытках согреться он дышит на ладони, трет их друг о дружку и топчется на месте. Под ногами пружинит. Тонкий слой почвы устлан мхом, опавшими сосновыми иголками и шишками. Если перекатиться с пятки на носок и обратно, можно почувствовать, как земля будто покачивается под ногами, и это отнюдь не вина пропущенного ужина.

Все-таки решение бросить курить было слишком скоропалительным. «За сигарету полцарства», – проскальзывает в его голове и тут же испаряется под натиском данного слова, того самого, которое не воробей и которое не поймаешь. Четвертый день без никотина лениво близился к концу, стремительно приближая молодого человека к желанию вздернуться. Благо долгие месяцы экспериментов над всевозможными вещами, которые можно протащить в сон, не увенчались успехом. Привнести можно практически все. Вещи появлялись не сразу, но спустя некоторое время. Стоило только убедить свое подсознание в крайней необходимости того или иного предмета, как сон мгновенно подчинялся и обзаводился новыми декорациями. Вот только сигареты не поддавались этой манипуляции. Вернее, так, вместо горьковатого привкуса смол на языке – набор газетных трубочек. Только пачку зря переводить.

У судьбы однозначно паршивое чувство юмора.

В каком-то смысле это даже кажется забавным.

Порядок. Незримый орднунг. Тот самый пережиток немецкого прошлого, который «muss sein»[1]. Он сам выбрал парня точно так же, как выбрал и место. Перебежчик и сосновый бор, повторяющий точь-в-точь танцующий лес, что располагается за тысячи километров от его нынешнего ПМЖ. Максимально далекий и в то же самое время близкий как никогда. Лишь протяни руку, и хлесткая пощечина ностальгии опалит скулу.

За последние несколько лет он нечасто лицезрел это место. Этот раз четвертый по счету, и он невольно ловит себя на мысли, что, возможно, фобии китайцев насчет этой цифры не так уж и безосновательны.

Стереть из памяти родной город с легкостью заклятия Обливиэйт, подобно тому как тот стер его самого – не удастся. Все это не иначе как затянувшаяся шутка небесного провиде́ния. Иначе, как объяснить то, что он, волей судьбы выставленный за порог родительского дома с парой чемоданов и аэрофлотовским билетом до Москвы, вынужден слоняться по задворкам собственной памяти, силясь подавить приступ накатывающей дурноты?

Если крепко зажмурить глаза, то можно представить, что это лишь дурное сновидение, навязанное ему воспаленным рассудком, пустым желудком и отсутствием никотина. Стоит лишь покрепче ущипнуть себя или же на худой конец дать пощечину, как все это немедленно закончится, но он точно знает, что это не вполне обычный сон. Если только его персональный ночной кошмар.

Он внимательно прислушивается к себе. Где-то внутри него тут же расправляет плечи тревога, косо мажет по внутренностям, набирает силу и находит пристанище в солнечном сплетении. Напоминание о родном городе – яд, отравляющий насквозь рассудок, мешающий трезво соображать.

Его самообладание стремительно капитулирует на манер неприступной крепости Кёнигсберг.

Он старается взять ситуацию под контроль. Один тяжкий выдох спустя удается напомнить себе, что родство с анклавом – пройденный этап. Привет из прошлого, так некстати замаячивший на горизонте. Переплетение эпох, торжество человеческой мысли и отголоски немецкого языка – все это за закрытыми дверьми его души, в том самом месте, где начинаются потемки.

Вдали раздается первый раскат. Плечи парня невольно вздрагивают. Через несколько мгновений все это накроет стеной дождя, а в воздухе разольется запах озона. Он приносит с собой частицу давно позабытого прошлого.

— Зачем ты чистишь его каждую грозу?

Обычно ему не позволительна такая дерзость.

Вечера в компании деда протекают практически неотличимы друг от друга. Сначала он издевается над внуком. Заставляет его перебирать старые рыболовные снасти. На них вечно остатки той мерзости, которой подманивают рыбу – впоследствии эта дрянь наверняка перекочует на руки мальчика и его одежду, оставив на память запах тины и парочку новых шрамов от неумелого обращения с крючками.

Если он не разбирает снасти – поправляет покосившуюся ограду во дворе, колет дрова или же обрабатывает деревья от вредителей. В общем, занят всем тем, что взрослые называют превращением из обезьяны в человека. Что и сказать. Лето у деда всегда больше походило на работу в стройотряде. Он толком не знает, что это такое, но судя по тому, как часто родители употребляют это слово в адрес его каникул у деда, ему кажется, что это то, как взрослые издеваются над детьми.

После того как его руки и ноги начинают гудеть от усталости, ему позволяют уединиться на чердаке с книгой. На чердаке всегда уютно. Пахнет нагретой пылью и мелиссой, которая сушится здесь же на газетах, занимая добрую половину пространства, отчего ему самому достается лишь клочок со стареньким полосатым матрасом аккурат у самого окна.

Он любит эти вечера. Но еще больше он любит такие вечера, как этот.

За окном нещадно громыхает, отчего ему хочется вжаться в спинку гобеленового кресла, слившись с изображенным на ней узором. Если вслушаться в пугающее снаружи, начинает казаться, что с каждым разом гром раздается все ближе и ближе, и совсем скоро он без стука ворвется в слабоосвещенную гостиную, заполнив собой все внутри.

Прогноз погоды снова подкачал. Гроза, обещанная еще в полдень, наконец добралась до забытой Богом деревушки с мрачным названием Илиново, и теперь всеми силами старалась задержаться тут на подольше.

Ветошь ритмично исчезает в канале ствола. Узловатые пальцы мужчины втягивают и вытягивают ткань, дергая за прочную капроновую нить. С кресла, где сидит мальчик не видно выражения его лица, но если бы он мог видеть, то заметил бы сосредоточенный взгляд карих глаз и две глубокие морщины на переносице.

Все происходящее больше напоминает ему приготовления в летнем лагере к вызову нечисти вроде пиковой дамы или бабки матершинницы. Многочисленные свечи, многие из которых оплавились до состояния восковых луж, украшают все горизонтальные поверхности в доме, деду же с его вычерченным пламенем свечей резким профилем достается роль злого волшебника, призывающего бурю.

— Зачем ты чистишь его? — повторяет он еще раз для верности.

— Затем, что вещи любят внимание, — дед поднимает глаза, неохотно отрываясь от своего занятия. Свет смещается; тень от потертого ворота льняной рубашки более не скрывает шрам, тянущийся через всю шею. Теперь он похож не столько на злого волшебника, сколько на Почти Безголового Ника.

— Какой в этом смысл, если ты все равно из него больше не стреляешь?

Любопытство пересиливает осторожность. Мальчик подается вперед – он едва ли что-то знает о мужчине, сидящем перед ним, – и едва ли может его разговорить. Обычно слишком активные расспросы о прошлом не приводят ни к чему, кроме ответного раздражения и злости. В такие моменты мальчику кажется, что тот и вовсе не имеет никаких воспоминаний. Поэтому зачастую в разгулявшемся детском воображении вырисовывается исполинский палец, который жмет на кнопку быстрой перемотки дедовской жизни, превращая ту в череду несвязных картинок, приводящей мужчину к текущему моменту.

— Смысл в заботе, Артём, понимаешь?

Пройдясь в последний раз масляной губкой по курку, он кладет маузер на расстеленную на столе тряпку. Новомодная микрофибра неонового оттенка мгновенно вступает в конфликт эпох с достоянием красной армии.

— Сначала оружие заботится о тебе, а потом ты о нем. Ты же не хочешь, чтобы пистолет подвел тебя в самый неподходящий момент?

Сама мысль о том, чтобы взять в руку оружие не столько неприятна, сколько страшна. Пожалуй, даже страшнее того взгляда, которым его может наделить дед, услышав ответ. Клеймо NS на курке, гладкость ореховых щечек и дуло, направленное в его сторону. «Что угодно только не стрелять», — думает Артём, сжимая в кулаки потеющие от волнения ладошки.

— Я вообще не хочу ни по кому стрелять.

Мужчина тихо смеется, и дрожащие блики свечей на стенах смеются вместе с ним.

— Тебе и не придется, — поднимаясь с кресла, он берет со стола маузер лишь для того, чтобы спрятать его в коробку, прикрытую кипой старых газет. — Но кто-то должен будет заботиться о нем после меня, — говорит он. — Ты ведь справишься, да?

Кажется, в воздухе снова пахнет мелиссой.

Артём гонит от себя воспоминания прочь. Поежившись, плотнее запахивает куртку и ступает на деревянный настил. Доска предательски скрипит под весом его тела. Проходит несколько мучительных секунд, прежде чем потревоженная тишина воцаряется вновь.

Нехотя он вынужден признать, что такое аудиосопровождение его вполне устраивает. Меньше всего ему сейчас хочется столкнуться с кем-то живым. Еще меньше хочется разговаривать с этим кем-то.

В воздухе неуловимо что-то меняется. Что-то не так. Чувство невнятной тревоги, возникшее из ниоткуда, быстро становится из эфемерного вполне ощутимым. Любые изменения в его реальности откликаются теплом амулета, висящего на шее. Он прикупил его – прощальный подарок на развал его отношений с Кёнигом – неосознанно на сувенирной барахолке, что была забита до отказа всякой ерундой, обладающей особой привлекательностью в глазах туристов (янтарь, винтажного вида колбочки, больше напоминающие предметы гордости средневекового алхимика и самодельные куклы пакостливого Вигта, заросшего мужичка с огромным пузом и толстым березовым суком в руках).

Кажется, впервые в жизни сентиментальность сработала на него, а не против. Убийственная тяга к символам во сне работала не хуже, чем самая заправская сигнализация, которая мгновенно переходила от превентивных мер к карательным.

Рука отточенным движением тянется за пояс джинсов к револьверу (если бы дед знал, что его ненаглядный маузер ушел с молотка в коллекцию какого-то щуплого чудика в пиджаке в шотландскую клетку, то он бы скончался на месте, не дожидаясь того пожара). Артём судорожно озирается по сторонам и спрыгивает с деревянного настила. Незваный гость, если и был здесь, прятался глубже в лесу, чем явно не облегчал задачу.

— Дьявол, — сдавленно выдыхает он. — Каждый раз одно и то же!

Спустя несколько минут поисков, он замечает причину своего беспокойства. Вдали светлым пятном маячит силуэт девушки. Просвечивающееся тюлевое платье, босые ступни и растрепанные русые волосы, разметанные по углам худых плеч. Он мгновенно забирает все свои недовольства назад. Ему очень даже тепло.

Пальцы крепче стискивают оружие. Отчасти это даже успокаивает. Тяжесть в ладони уравновешивает гнет вины за еще не свершившееся, но уже готовое перейти в категорию неизбежное. Мелькнувшая мысль о милосердии старательно запирается на задворках сознания.

Это всего лишь сон.

Он неслышно отделяется от изогнутой сосны, ступает по пружинистому моховому покрову и останавливается в паре метров от незнакомки. Если сделать ставку на элемент внезапности, то может даже обойтись без борьбы.

Дело не в том, что он боится не справиться с ней. Нет. Все-таки в нем почти два метра роста, гендерное преимущество, годы тренировок и, в довершение ко всему, револьвер. Но каждый раз, вглядываясь в глаза незнакомцев, он судорожно ищет зацепки, хлебные крошки, ведущие к тому, что именуется человеческой душой, но их нет. Как нет и их всех.

Эту истину приходится повторить трижды, прежде чем сделать еще один шаг.

Будто почувствовав неладное, девушка оборачивается. Зеленые глаза в обрамлении пушистых ресниц смотрят в его голубые. Ничего не происходит. Мир не трескается на части, земля не разверзается под ногами, и даже талисман на кожаном шнурке отдает лишь слабым теплом, но никак не адским пламенем. Противоугонная система подсознания помалкивает, и Артём с явным облегчением понимает, что ошибся.

Должно быть, новенькая.

Это объясняет, почему сновидение воспринимает ее как чужеродный объект. Но не объясняет того, что она забыла в его декорациях. Должно быть, воспоминания его вымотали, и он совсем потерял бдительность, раз всякие девицы ошиваются в его подсознании, как у себя дома.

Он прячет револьвер обратно за пояс и мысленно прикидывает, откуда начать разговор. Вербальные коммуникации и без того штука сложная, а их выстраивание с тем, в кого ты мгновение назад собирался стрелять – вообще невыполнимая. Артём мысленно пытается прикинуть дальнейший ход событий. Он не знает, как себя вести с напуганными девушками. Тем более, с теми, которые свободно шныряют в его подсознании и смотрят на него взглядом испуганной овечки. Нет, заинтересованной овечки.

Незнакомка оценивающе глядит, вероятно, взвешивая, стоит ли кинуться наутек сразу или же немного повременить. Второе побеждает, ведь все женщины до ужаса любопытны. Не развенчивать же миф.

— Это твое первое погружение?

Вопрос повисает в воздухе.

Взгляд девушки перемещается на что-то за его спиной. Она делает большие страшные глаза, отчего воображение Артёма заводит его в сторону персонажей Маргарет Кин[2]. Резко обернувшись, он обнаруживает целое ничего, состоящее из точно такого же ландшафта, как и все в этой местности – сосны, мох и ковер из опавших иголок в придачу.

Позади него слышится скрип доски.

Проклиная собственный идиотизм, недолго думая, он резко срывается с места вслед за девушкой. Организм, неожидающий такой встряски, судорожно пытается подстроиться под своего владельца. Артём ощущает пульсирующую боль в висках; картинка перед его глазами переходит от состояния карандашного эскиза к блеклой акварели, в центре которой резерваж, светлое платье.

Копна пшеничных волос уже маячит метрах в двадцати от него. Это девчонка или заправский спринтер? Откуда такая скорость? Если это какой-то спецкурс по тому, как мгновенно покидать место преступления, то дайте ему два.

Топот их ног разрывает ватную тишину леса, пробуждая деревья ото сна. Ее легкий, частый и его сбивчивый, тяжелый. Ничуть не сбавляя скорости, она ловко спрыгивает с настила и бежит в сторону виднеющейся просеки. Он хочет ее окрикнуть, но понимает, что воздуха в его легких хватит на что-то одно, и припускает за ней. Грудная клетка ноет, в ушах назревает глухой стук, на языке застыл металлический привкус, должно быть, он вдобавок прокусил щеку. Игра в догонялки явно не его стихия.

Деревья высятся по обе стороны от просеки. Сначала их количество делится на два, потом на четыре, а еще через мгновение сначала она, а затем уже и он вылетают за пределы леса. Перед ними длинная песчаная полоса с редкой порослью кустарников. Сразу же за ней, сколько хватает глаз, простирается море.

Ну что же. Бежать больше некуда.

— И что дальше? — издевательским тоном произносит он остановившись. Пробежка лишила его остатков дружелюбия. — Мне любопытно, что ты будешь делать дальше.

Девушка замирает и оборачивается. От внимательного взгляда девичьих глаз не ускользает ни одной детали. Взъерошенные темные волосы, высокие скулы, усмешка одним уголком губ. Он свято верит, что игра все еще идет по его правилам. Но это далеко не так.

Она тихо смеется.

— И в любопытстве погибель твоя... — повторяет она приторно-сладким голосом. — Ты так веришь в собственную неуязвимость. Наместник бога на земле. Никак не меньше. Кичишься тем, что тебе не подвластно и претендуешь на то, на что не имеешь никакого права.

Она слегка склоняет голову к плечу; на правой щеке тут же образовывается ямочка. Артём невольно ловит себя на мысли, что девушка могла бы показаться ему симпатичной, даже красивой, если бы не пыталась запутать своими витиеватыми речами и попросту свести его с ума.

— Тебе пора играть по правилам, Артём. Партия уже началась, исход ее еще не предрешен, но времени...

Она медлит. Внезапно поднявшийся порыв ветра швыряет ему в лицо горсть песка вместе со звуком его имени. Это действует как отрезвляющая пощечина. Внезапная догадка обрушивается на него ушатом ледяной воды, едва не сбивая с ослабших в один миг ног.

— Осталось совсем чуть-чуть.

Он больше не хочет это слышать. Не желает. Не может. Тихое «не надо» тут же сменяется кричащим «заткнисьзаткнисьзаткнись», нарастающим внутри его черепной коробки. Он кидается в сторону незнакомки, но зачерпывает рукой лишь пустоту, бывшую минутой назад его видением. Потеряв равновесие, он валится на песок, попутно царапая ладони о ветки сухого кустарника.

На месте девушки – пустота, и она разрастается, подбираясь все ближе и ближе. От нее пахнет тревогой и совсем чуть-чуть вербеной. Сначала она поглощает линию горизонта, потом перекидывается на море, берется за прибрежную зону и наконец подбирается к нему. Перед его глазами все мутнеет и расплывается, а затем весь мир, покачнувшись, канул во тьму.

Он просыпается от собственного крика. Садится в постели, судорожно хватая ртом воздух, словно только что преодолел добрую сотню метров из глубины до поверхности. По спине и лбу катятся градинки холодного пота, а простыни неприятно липнут к взмокшему телу. Одного взгляда на бледную зелень дисплея часов хватает, чтобы понять, что заснуть ему больше не удастся.

Ладони неистово саднят, но он упорно игнорирует это назойливое чувство. Сейчас все его существо сосредоточено лишь на отвратительном сне и словах незнакомки. Озвученное «чуть-чуть» становится триггером. Что-то не поддающееся объяснению поднимается внутри него. Чутье, пресловутое шестое чувство. Оно взрастает, ширится и распускается пышным цветом прямо в его грудной клетке, отдавая беспокойством, непонятно откуда взявшимся страхом и лимонной сладостью вербены. Что-что, а привычка доверять своим инстинктам прочно укоренилась в его сознании. И сейчас она подсказывает ему, что ничего хорошего за девичьим «чуть-чуть» не последует.

[1] «Порядок должен быть» (нем.)

[2] Маргарет Кин – американская художница, получившая известность в 1960-х годах благодаря своим картинам с «большими глазами»