Бездна

Никто никогда не узнает об этом. Всё, что произошло в тот роковой день в лесу, все смерти и вся кровь, что теперь несмываемым пятном осталась на моей душе и руках, все крики отчаяния и тёмная красота погибели – всё это теперь там. В обычной жизни не место этому, не здесь, не в этом веке и даже не в этой Вселенной. Смерть для всех – это слово, вселяющее ужас. Оно заставляет нас бояться себя, других, Бога и молиться ему же ради спасения после того, как умрём. Но так не будет. Кто знает, хочет ли Он видеть нас рядом с собой, таких ничтожных, порочных людей, что прожили жизнь на огромном камне, летящем в бесконечной пустоте и начала времён во тьму обволакивающей бесконечности.
Крик Зака ещё долго преследовал меня. Просыпаясь в холодном поту после очередного кошмара, я стоял на крыльце своего ветхого дома на берегу моря и курил, пытаясь выгнать этим дымом дух того, кто в детстве испортил мне душу. Не было в этом какой-то особой романтики, как мне казалось раньше, когда я был молод. Скорбь не самое хорошее чувство, оно играет внутри словно расстроенная скрипка, на которой пытаются играть грустную мелодию – в ней нет абсолютно ничего, никаких чувств, никакого сожаления или жалости.
С моего двора открывался вид на старый порт, что был вдали от нашего маленького городка: невзрачный, с одним каменным пирсом, к которому дай Бог причалит пару кораблей за весь год. Рыбаки там были частые гости, они приходили с самого утра и сидели там до вечера, пока последний луч солнца не исчезнет с вечернего, по-настоящему тёплого для этого времени года неба. Там всегда было тихо, и мне это нравилось. Шум, гам, толкотня вечно стремящихся куда-то людей – всё это не для меня. Жизнью нужно наслаждаться, её нужно испробовать и изучить со всех сторон, чтобы затем, в старости, с чувством выполненного долга дожидаться цепких объятий смерти. Я часто приходил туда и ходил по пляжу, что находился ещё дальше, за портом. Ступая по мелкой гальке, приятно хрустевшей под ногами, я мог почувствовать себя свободным хотя бы ненадолго. Хотя я и не знал никогда, что такое свобода. Но для меня она была чем-то недосягаемым, эфемерным, ибо понимал, что чтобы стать действительно свободным от этого мира, нужно отказаться практически от всего, что связывает тебя по рукам и ногам.
Привязанности – вот главная помеха на пути к свободе. Они словно цепи охватывают тебя, душат и тащат на дно, мешая наслаждаться жизнью. А для таких людей, как я, привязываться порой бывает слишком опасно. Стоит узнать человека чуть получше, как тут же ещё одна цепь тяжким грузом падает на плечо. И чем больше времени проходит, тем крепче она сжимает горло. Дай ей волю, и она убьёт тебя моментально, даже не задумываясь.
Сколько людей я знал, которые жили без этого чувства, и как им завидовал, когда видел, как они живут. И одним из таких людей был мой самый близкий, единственный живой человек... да и тот ушёл.
«Элизабет, – промелькнуло знакомое имя в голове, – как мне тебя не хватает.»
И я знал, что она, наверное, уже и забыла обо мне. Может, нашла себе новых друзей, которые никогда её бросят, может, нашла любовь всей своей жизни и теперь по-человечески счастлива. Она – святая простота, и мне всегда это нравилось в ней. Хотелось быть таким же, как она – независимым от людей, от мест, от всего материального. Правильно Элизабет говорила в один из наших вечеров:
– Не привязывайся к людям. Это убивает. Люди приходят и уходят, они умирают, лицемерят и забывают. Лучше привязывайся к целям и принципам, Адам, они всегда будут в твоём сердце и никогда не предадут.
И теперь, спустя столько лет, я понимал, как же она была права. Только вот воплотить её совет в жизнь у меня так и не получилось.
Где-то вдруг громко залаяли собаки. Я посмотрел в сторону городка, растянувшегося вдоль огромного пустыря, оканчивающегося кольцом леса, откуда мне пришлось выбираться с боем. Лай усиливался, казалось, кто-то устроил собачьи бои, и в один момент мне даже захотелось посмотреть на это, но я тут же себя одёрнул.
– Это не твоё дело, – буркнул я сам себе, подкуривая сигарету. Спичка потухла прямо у меня в руке, не успев зажечь маленькую порцию смерти, зажатую меж зубов. Я достал коробок и вновь попытался зажечь. Вспыхнул огонёк, и струйка полупрозрачного, но в то же время тяжёлого дыма взмыла ввысь, в такое же серое небо.
Лай всё не прекращался. Это начинало напрягать. Откуда-то слышались разъярённые крики:
– Да заткните вы своих собак!
– Что их там, режут что ли?!
– Угомоните вы их!
Я знал, что этим плевать на других. Обыкновенные эгоисты, ничем не примечательные и серые. Из таких людей и состоит весь мир, вся хрупкая Система, позволяющая этому миру и дальше жить и процветать снаружи, а внутри – гнить заживо.
И вдруг воздух, наполненный неприятным шумом людских голосов и собачьего визга, порвал оглушающий взрыв. Кто-то выстрелил из ружья. Весь город тут же потонул в угнетающей, мёртвой тишине, словно этот выстрел прикончил всех сразу, и я теперь остался один среди горы трупов.
Я выбросил окурок в высокие заросли возле забора и, накинув на плечи зимнюю куртку, запер дом, вышел со двора. Шлёпая по грязному снегу, я шёл в никуда в надежде найти либо того, кто стрелял, либо тех самых собак. Не знал, чего мне хотелось больше: быть загрызенным или застреленным. Но отчего-то оставаться в стороне тоже не представлялось возможным. Кто знает, вдруг это начало чего-то большего?
Я вышел на одну из маленьких улочек, где теплилась тьма и мусор: коробки, мусорные баки, экскременты, которые выбрасывают прямо на улицы, когда выгребные ямы льются через край, вечно пищащие крысы, жующие выброшенную еду – это наш маленький умирающий мир. Проходя мимо домов, сразу и не скажешь, что за высокими заборами скрывается что-то более страшное, чем просто семьи, одиночки, отцы, матери, дети, мертвецы или полуживые люди. За каждой из дверей я видел страх и ненависть перед кем-то. Ненависть в здешних краях – обычное дело, но вот страх... он появился совсем недавно, и никто не почувствовал этого, пока не стало слишком поздно.
Я тоже его чувствовал. Он сидел где-то глубоко в душе и одновременно витал вокруг, нашептывая параноидальные слова: «Нет, нет, они тебя не ждут, уходи! Они боятся тебя так же как и ты их! Ты умрешь, если повернёшь за угол!» И часто этот страх побеждал.
Улица резко оборвалась, открывая взору небольшое чёрное зеркало озера, мёртвым плато лежащим подле высокого частокола леса. Верхушки елей размеренно покачивались на ветру, откуда-то из глубин вылетела стая воронов и с громким карканьем скрылась за горизонтом. Они тоже были напуганы, как и всё живое. Да и живого в этом городе было не особо много.
Озеро было мертво. Лес был мертв. Море, что разливалось где-то за моей спиной тоже было мертво. И только мы, люди, как бельмо на глазу, жили в этих огромных пустошах, где царила смерть и пустота. А заканчивалась эта пустошь только там, где не знали, что такое ежесекундный страх и ненависть.
Со стороны леса, по широкой тропе бежала целая стая собак. Издалека они выглядели как одна и та же собака, только размноженная в много клонов, но стоило им приблизиться на несколько метров, как тут же они обрели детали. Дикий оскал и бегающие бездушные глазки – они выискивали жертву с необычайным упорством, всматриваясь в каждый дюйм пространства. Они остановились возле одной из улиц, на перекрёстке – я стоял возле озера и продолжал смотреть на них, – и стали принюхиваться. На мгновение внутри у меня всё сжалось, сердце пропустило удар, совершенно не хотелось, чтобы они заметили меня. Одного. Совершенно беспомощного.
Но худшее случилось. Один из псов, кажется, овчарка с грязно-бурой шерстью, заметил меня, и обнажив кривые, но острые клыки, начал рычать, а затем и лаять.
– Да заткнутся они или нет?! – донёсся откуда-то раздражённый крик старухи.
«ДА ЛУЧШЕ Б ТЫ ЗАТКНУЛАСЬ, – громогласно пронеслось в моей голове, пока мой испуганный разум перебирал возможные варианты спасения». И только когда свора сорвалась с места и с громким лаем начала преследование, я начал бежать. Ноги утопали в выпавшем пару дней назад снегу, он ещё не успел полностью растаять или смешаться с грязью, а я шлёпал по нему, привлекая ещё больше внимания. Один шаг обернулся для меня быстрым падением в мутную лужу. С мокрой по колено ногой я продолжал убегать, понимая, что абсолютно беспомощен против бешеных собак, уже готовящих свои зубы, чтобы вонзить их в мою хрупкую плоть.
Я бежал сквозь улицы, подгоняемый страхом и громким лаем. Отовсюду со дворов доносились крики уставших от этого жителей, но никто из них не потрудился выглянуть на улицу и разобраться, в чём дело.
– Эй! Помогите! – крикнул я в отчаянии, срывая голос. На мгновение мне показалось, что ещё остался кто-то сердобольный, который открыл бы ворота и впустил бы меня к себе. Но мне только показалось. Люди быстро смолкали, и скоро возбуждённый воздух сотрясали лишь моё громкое дыхание, крики, да собачий лай.
– Умоляю! Откройте ворота! Кто-нибудь! – неистово продолжал орать я, чувствуя, как запершило в горле. Собаки не отставали, даже наоборот, набирались сил и подбирались всё ближе. А у меня оставалось совсем немного сил, и их я решил потратить на побег к морю, на которое ещё полчаса назад смотрел в полном одиночестве, окружённый незыблемой тишиной и спокойствием.
Мозг лихорадочно перебирал варианты, где можно укрыться. Если бы я мог спрятаться в доме, то так бы и сделал, но боялся, что собаки останутся у входа на ночь, ещё один день, и я окажусь заперт в собственном убежище пока не умру. Неприятная бы вышла ситуация. Но на помощь мне вряд ли кто-то пришёл бы – если сейчас никто не решился открыть ворота, то что уж говорить о том, что будет потом.
Я бежал сквозь улицы. Дыхание уже совсем ослабевало. Мышцы сводило от каждого шага. Казалось, я вот-вот рухну лицом в снег и стану обедом для бешеных псов. Но отчего-то у меня ещё были силы, и я продолжал бежать. Жажда жизни – слишком сильная вещь. Она заставляет нас карабкаться по отвесным скалам, играть в «догонялки» со смертью, прыгать в омут опасности с головой, пытаться спасти и себя, и своих близких. Но далеко не каждому дано спастись. И в тот момент мне казалось, что я один из таких.
Как вдруг я почувствовал сильную боль в ноге, сбивающую с ног. Пульсирующий поток отразился в перебинтованной руке, откуда от напряжения снова полилась кровь, окрасив бинты в алый цвет. Искры перед глазами на мгновение полностью ослепили, и я начала падать, не в силах больше бежать, словно на одну ногу кто-то надел кандалы.
А когда я вновь открыл глаза, вдали слышались выстрелы. Поднявшись на окровавленной руке я осмотрелся и увидел недалеко от конца последней улицы мужчину, держащего в руках ружьё. Вокруг него стояли собаки. Вернее, некоторые стояли, некоторые уже лежали на холодном снегу. Выглядело это словно дрессировка, что вот он возьмёт да выстрелит в воздух, отдавая команды. Он словно тренирует их, основываясь на страхе и угнетении, а теперь они ему мстили за годы унижений и приказаний. И ружьё из оружия дрессировки превратилось в оружие смерти.
А потом я потерял сознание, и весь мир стал обыкновенной тьмой, которой являлся изначально.

– Кошмар.
– Ты прав. Просто ужас.
– Я не специально.
– Да ну?! Собаки были в другой стороне.
– Промазал слегка... с кем не бывает?
– С теми, у кого глаза не на заднице.
– Ой, перестань. Поправится он.
– Если заражения не будет.
После этой фразы я открыл глаза и увидел перед собой двоих: мужчину в потрёпанном рабочем костюме с бородавкой на носу и блёклыми глазами и женщину в лёгком платье и со светлыми волосами, похожими на солому.
– Очнулся, – улыбнулась она. – Слава богу. А то я уж подумала...
– Как ты? Всё нормально? – мужчина, стоявший чуть поодаль, подошёл к кровати, на которой я лежал и ошеломлённо смотрел на них.
– Нашёл, что спрашивать, – та бросила на него злобный взгляд. – А сам как думаешь?
– Я его спрашивал, а не тебя. Замолчи, Лили.
– Нормально я, – слабо ответил я и попытался встать. Тело тут же сковала боль, и я вновь перестал шевелиться.
– Ты ослаб, – сказала женщина. – Клаус, намочи тряпку.
– Зачем тряпка? Задушить меня, что б не мучился? – обессилено ухмыльнулся я.
– Нет, у тебя была лихорадка. Похоже на заражение крови, но мы надеемся, что всё обойдётся.
Странно. Мне было положено в таких ситуациях паниковать, но на душе царило удивительное спокойствие, которого я ещё ни разу не чувствовал. Приятный поток свежего ветра, несущего аромат цветов и моря. Огромное поле мягкой травы и росы, капающей на лицо. Синее бескрайнее небо и солнце, ласково греющее щёки. Именно это я и почувствовал одновременно и так не хотел отпускать это – боялся, что такое больше не повторится. Мне было плевать на заражение. В моей голове играла беспощадная в своей беззаботности убаюкивающая музыка, и кто-то пел, казалось, прямо над ухом:

И свет одинокий льётся,
Поёт, ждёт и ждёт тебя,
В одиночку теперь не пьётся,
Одинока душа моя.

Я слушал и слушал, продолжать утопать в обезоруживающей мягкости и сам не заметил, как вновь заснул. А когда открыл глаза, то понял, что того счастья, что я испытал, мне больше никогда не достичь. Вокруг снова был тот старый дом Клауса и Лили. Они будто бы не замечали меня и занимались домашними делами, обыкновенным бытом, которым я, честно признаться, был сыт по горло. Но сейчас мне ничего не угрожало, никакие собаки или люди, поэтому наблюдать за обыкновенной жизнью ничем не примечательных людей я был даже рад.
Но вместе с апатичным умиротворением во мне начинала нарастать тревога, словно за этой ширмой простой жизни провинциалов скрывалось что-то действительно ужасное. Даже не в доме, скорее вокруг него и вокруг всего мира. Над всем повис дамоклов меч, и я чувствовал, что скоро он рухнет и отрубит всем головы. Мы вернёмся туда же, где и родились: в Бездну. Да, именно так. В Бездну. Там мы все родились и там же погибнем.
Но пока что мы ничего не знали, а значит были в относительной безопасности.