3
Следующей гонкой был Гран-при Австрии на трассе Ред Булл Ринг. Это место, с его резкими перепадами высот и чередой быстрых поворотов, требовало от машины идеального баланса и от пилота — стальных нервов. Для Анну эти недели с момента Испании стали временем головокружительной трансформации. Ее уже не называли «профессоршей» с насмешкой. Теперь это звучало как уважительный титул. Механики советовались с ней по тонким настройкам, а главный инженер Риккардо поручал ей самостоятельные участки работы.
Но вместе с признанием пришло и новое, доселе неведомое давление. Каждое ее решение теперь имело вес. Каждая подпись на спецификации могла обернуться успехом или провалом. По ночам, в своей скромной квартирке в Маранелло, она просыпалась от кошмаров, в которых видела бегущую строку новостей: «Учительница провалила гонку Ferrari». Призpaки прошлого не хотели отпускать.
Одним из таких призpaков стало письмо отца, на которое она так и не ответила. Оно лежало в самом дальнем ящике стола, но его содержание было выжжено в памяти: «...Твое место среди книг и детей, Анна, а не среди этой механической вакханалии. Ты опозорила нашу семью...»
Эти мысли вихрем пронеслись в ее голове, когда она в субботу утром, перед квалификацией, проводила финальную проверку заднего антикрыла на машине Шарля. Он подошел, уже в комбинезоне, с напряженным лицом. Австрия была для него особым местом — здесь он одерживал победы, но здесь же его преследовали неудачи.
— Всё в порядке? — спросил он, его голос был отстраненным, мысли уже на треке.
— Идеальный баланс, как мы и договаривались, — ответила Анну, постукивая гаечным ключом по одному из креплений. — Машина будет стабильной. Тебе осталось только выжать из нее все.
Он кивнул, но его взгляд был пустым. Он не шутил, не искал ее глаз, как это бывало после Испании. Он был полностью закрыт в своем мире, мире гонщика, несущего на плечах тяжесть миллионов ожиданий. Эта перемена кольнула Анну, но она отогнала от себя эту мысль. Сейчас главное — работа.
Квалификация началась катастрофой. Уже в первой сессии Шарль пожаловался на недостаточную прижимную силу в быстрых правых поворотах. Машину «разбрасывало», она не держала траекторию. Комaнда вносила корректировки, но время уходило. В Q3, на решающей попытке, когда он выжал из болида все, казалось, возможное, он не смог подняться выше жалкого десятого места. Его главный соперник, Макс Ферстаппен, взял поул.
Шарль вернулся в бокс, вылез из машины и, не глядя ни на кого, швырнул перчатки об пол. Воздух вокруг него закипал от ярости. Анну, стоявшая у мониторов с телеметрией, почувствовала, как по спине пробежал холодок.
Вечером, когда комaнда разбирала данные, Шарль ворвался в инженерный офис. Его лицо было искажено злостью.
— Это что было? — его голос гремел, заставляя всех замолчать. — Где та стабильность, о которой вы мне говорили? Машину невозможно было удержать!
Риккардо попытался его успокоить: — Шарль, мы анализируем. Похоже, ветер поменял направление и...
— Ветер? — перебил его Шарль с презрительным хохотком. — Вы будете списывать на ветер? Я десятый! ДЕСЯТЫЙ!
Его взгляд метнулся по комнате и остановился на Анну. Она как раз изучала сравнительные графики его круга и круга пилота, показавшего лучшее время.
— Ты! — он сделал несколько шагов в ее сторону, указывая на нее пальцем. — Ты же отвечала за заднюю часть! Ты мне обещала стабильность! Что это было? «Идеальный баланс»?»
Анну побледнела. Она чувствовала, как на нее смотрят десятки глаз.
— Шарль, данные показывают, что настройки были верными, — начала она, стараясь сохранить спокойствие. — Но в третьем секторе ты потерял время на выходе из поворота 7, там...
— Я знаю, где я потерял время! — крикнул он, перекрывая ее. — Я потерял его потому, что машина вела себя как пьяная кобра! Может, тебе стоит вернуться в свою школу и учить детей, а не здесь, в Формуле 1, в игры играть? Твои «гениальные» догадки в Испании были просто случайностью!»
Повисла мертвая тишина. Словно кто-то выключил звук во всем мире. Анну стояла, не двигаясь. Она слышала, как ее собственное сердце бьется с частотой гоночного мотора. Эти слова... они были точной копией тех, что она слышала от отца. Они попали прямо в цель, в самое больное место. Она видела, как у него дрожат руки от адреналина и ярости, но в его глазах, помимо гнева, читалось отчаяние. Он искал виноватого, и она оказалась ближе всех.
Она не сказала ни слова. Она просто развернулась и вышла из офиса. Ее шаги были ровными и твердыми, пока она не оказалась за углом, в узкой, безлюдной подсобке, где хранились запасные покрышки. Дверь захлопнулась, и она прислонилась к холодной резине шины. И тогда ее ноги подкосились.
Она слезла вниз, на холодный бетонный пол, и тихие, прерывистые рыдания вырвались наружу. Это были слезы не просто обиды. Это были слезы унижения, боли от предательства человека, в котором она начала видеть не только коллегу, и горького осознания, что, возможно, отец и все остальные были правы. Может, она и правда не на своем месте? Может, ее мечта — всего лишь иллюзия, за которую приходится платить такую высокую цену?
Она вспомнила, как однажды в школе, пыталась объяснить сложную тему самому трудному классу. Один из учеников, рослый парень, встал и сказал: «Мадемуазель Конталь, вам бы лучше формулы на доске писать, а не пытаться нас чему-то научить. Вы же от жизни ничего не понимаете». Тогда она сдержалась, закончила урок и ушла в пустой кабинет химии, где и проревела все перемену, точно так же, как сейчас. Чувство было до боли знакомым — чувство чужой, ненужной, неспособной достучаться.
---
Гонка в воскресенье стала для Шарля чистой формальностью. Стартовав с десятого места, он попал в первую же аварию на старте, повредил переднее антикрыло и, после долгого пит-стопа, боролся в хвосте пелотона, в конце концов финишировав двенадцатым, вне очков. Провал был полным.
Только вечером, когда адреналин окончательно улегся и осталась лишь горечь поражения, до Шарля начало доходить, что он натворил. Он сидел один в своем автобусе, глядя в потолок, и его слова эхом отдавались в его голове: «...вернись в свою школу... случайность...»
Он вспомнил ее лицо — не гневное, не защищающееся, а... опустошенное. Он видел, как она сжимала планшет, и ее пальцы были белыми от напряжения. Он видел ту боль в ее глазах, которую сам же и причинил. Он вел себя как последний подлец, как избалованный мальчишка, который винит в своих неудачах всех, кроме себя. Он сорвался на самом беззащитном человеке — на том, кто всегда был на его стороне, кто верил в него даже тогда, когда данные были против нее.
Он вспомнил их прогулку в Барселоне, ее тихий голос, ее рассказы о школе, ее силу. И он понял, что своими словами он не просто оскорбил коллегу. Он предал того человека, который начал ему нравиться по-настоящему. Того, с кем ему хотелось делиться не только гоночными проблемами.
Чувство стыда стало таким тяжелым, что он не мог усидеть на месте. Он вышел из автобуса. Ночь была прохладной. Он не знал, что делать. Извиниться? Какие слова могут смыть тот публичный хамский выпад?
Он прошелся мимо комнат, где размещалась комaнда, и его ноги сами понесли его к невзрачному четырехзвездочному отелю, где селили младший персонал. Он знал, что она здесь. Он поднял голову и увидел свет в окне на третьем этаже. Она не спит.
Анну в это время сидела на подоконнике, обняв колени, и смотрела на огни Шпильберга. Она больше не плакала. Внутри была лишь пустота и холод. Она уже писала заявление об уходе. На телефоне светилось непрочитанное сообщение от матери: «Папа очень расстроен. Может, все же вернешься?»
Вдруг она увидела внизу знакомую фигуру. Это был он. Он стоял один посреди пустой парковки, его лицо было обращено к ее окну. Он не махал, не звонил. Он просто стоял. Как провинившийся школьник.
Их взгляды встретились через темноту. Она видела, как он поднял руку и медленно, почти неуверенно, провел пальцами по своим волосам, а затем прижал ладон а затем прижал ладонь кь к сердцу. Это сердцу. Это был не жест не флирта, а раскаяния. Молчаливая просьба о прощении.
Анну смотрела на него,и лед внутри нее дал первую трещину. Она не улыбнулась, но и не отошла от окна. Она просто смотрела, давая ему понять, что видит его. Видит его стыд.
Она медленно подняла руку и нежно провела пальцами по стеклу, словно стирая невидимую пыль.
Потом она развернулась и отошла вглубь комнатылубь комнаты, оставив свет в окне гореть.. Она не знала, что будет завтра.. Не знала, простит ли она его, простит ли она его. Но заявление об уходе она пока не отправляла.
А Шарль так и стоял на парковке, чувствуя, как ее молчаливый взгляд жжет его как, чем любое слово от нее, Он все испортил. И теперь ему предстояло найти теперь ему предстояло найти способ все способ все исправить.,
Прошла неделя после провала в Австрии. Напряжение в команде витало в воздухе, густое и липкое, как машинное масло. Анну и Шарль существовали в режиме холодного перемирия. Их общение свелось к сухим, техническим диалогам, лишенным каких-либо эмоций. Он пытался извиниться — оставил записку с парой неловких фраз у ее монитора, но она сделала вид, что не заметила. Ее рана была еще слишком свежа.
Новой гонкой был Гран-при Великобритании на легендарном Сильверстоуне. Погода, как это часто бывает в Англии, была переменчивой: утреннее солнце сменилось свинцовыми тучами, нависшими над трассой к началу квалификации.
Анну, сосредоточенная на последних приготовлениях, проверяла систему DRS на машине Шарля. Внезапно ее отвлек голос за спиной — резкий, хорошо знакомый и от которого у нее похолодела кровь.
«Нашла себя, наконец, дочка? Играешь в механика?»
Она медленно обернулась. Перед ней стоял ее отец, Пьер Конталь. Он был в безупречном костюме, его лицо, обычно выражающее лишь холодную вежливость, сейчас было искажено гримасой презрения. Рядом с ним, бледная и растерянная, стояла ее мать.
— Папа... Мама... Что вы здесь делаете?— выдохнула Анну, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Она была девочкой-подростком, пойманной за руку на месте преступления.
— Мы приехали посмотреть, во что превратила свою жизнь наша дочь, — ледяным тоном произнес Пьер. — Бросила благородную профессию, чтобы ползать с гаечным ключом по грязному асфальту, как последняя...»
Пьер, пожалуйста, не здесь, — тихо попыталась остановить его жена, но он проигнорировал ее.
В этот момент к группе подошел Шарль, направлявшийся к своей машине. Увидев напряженные лица и бледную, как полотно, Анну, он замедлил шаг.
— Месье Конталь, — Шарль обратился к нему с вымученной вежливостью, узнав его по фото в прессе. — Это честь встретить вас здесь. Ваша дочь — блестящий специалист.
Пьер Конталь фыркнул, его взгляд скользнул по Шарлю с высокомерием.
— А, месье Леклер. Надеюсь, вы лучше управляете машиной, чем моя дочь — своей жизнью. Она могла бы сеять разумное, доброе, вечное, а предпочла... это.» Он широким жестом обвел гараж, полный инструментов и запчастей.
Анну стояла, не в силах пошевелиться, сжимая в руке динамометрический ключ так, что кости белели. Унижение жгло ее изнутри. Она видела, как механики стараются не смотреть в их сторону, но уши их буквально торчат в сторону разворачивающейся драмы.
— Папа, хватит, — прошептала она, голос ее дрогнул. — У нас квалификация.
— Квалификация! — вспылил отец, его голос зазвучал громче, привлекая всеобщее внимание. — Ты думаешь, это что-то значит? Эти игрушки для богатых бездельников? Ты опозорила нашу фамилию, Анна! Мы с твоей матерью...
Он не успел договорить. Шарль, до этого момента сдерживавшийся, сделал шаг вперед и встал между Анной и ее отцом. Его осанка, обычно расслабленная, стала прямой и жесткой. Глаза, в которых обычно плескалось море обаяния, стали холодными, как сталь.
— Месье Конталь, — его голос прозвучал тихо, но с такой неоспоримой властью, что Пьер на мгновение замолчал. — Вы позволите мне закончить вашу мысль? Вы с мадам Конталь что? Воспитали умную, сильную, невероятно талантливую женщину, которая обладает смелостью идти за своей мечтой, несмотря на предрассудки таких людей, как вы.
В гараже воцарилась мертвая тишина. Слышно было лишь гул моторов на трассе.
«Она...» — попытался начать Пьер, но Шарль перебил его, его голос зазвучал громче, обращаясь уже ко всем присутствующим.
— Она, ваша дочь, в свой первый же гоночный уик-энд, спасла мою гонку в Испании, когда все остальные опустили руки. Ее профессионализм и ее «грязные» руки, месье, принесли команде Scuderia Ferrari восемнадцать очков. Восемнадцать очков, которые могут решить судьбу чемпионства.
Он повернулся к Анну, и его взгляд смягчился, наполнившись нежностью и уважением, которое невозможно подделать.
— Анна, — сказал он, и теперь его слова были обращены только к ней. — Ты не опозорила свою фамилию. Ты сделала ее синонимом профессионализма, ума и силы в паддоке Формулы 1. И я, и вся эта команда, — он обвел рукой замерших механиков, — гордимся тем, что ты с нами. Горжусь я.
Он снова посмотрел на ее отца, и его голос вновь стал стальным.
— А теперь, месье, я вынужден попросить вас покинуть наш гараж. Здесь готовятся к квалификации. Здесь работают профессионалы. Ваши комментарии... неуместны.
Пьер Конталь стоял, пораженный. Его лицо из бледного стало багровым. Он пытался что-то сказать, но лишь беспомощно пошевелил губами. Его жена тихо взяла его под руку и потянула прочь, шепча что-то успокаивающее.
Когда они ушли, в гараже на несколько секунд воцарилась полная тишина. А потом ее нарушили. Сначала один, потом другой, и вот уже все механики, инженеры — вся комaнда Scuderia Ferrari — разразились аплодисментами. Они аплодировали не Шарлю. Они аплодировали Анну.
Она стояла, не в силах сдержать дрожь, по ее щекам текли слезы, но на этот раз — слезы облегчения, гордости и бесконечной благодарности. Она смотрела на Шарля, и он смотрел на нее, и в его глазах не было ни капли той ярости, что была в Австрии. Было лишь понимание и молчаливое «прости».
Главный инженер Риккардо подошел к ней и положил руку ей на плечо.
— Конталь, хватит стоять. У нас квалификация. Иди к своему месту. Ты нужна команде.
Анну кивнула, смахнула слезы тыльной стороной ладони, оставив на щеке небольшую полоску грязи. Она взяла в руки планшет, и ее пальцы снова обрели твердость.
Шарль, проходя мимо нее к машине, на мгновение остановился.
— Анна... — начал он.
— Спасибо, — перебила она его, глядя ему прямо в глаза. И в этом одном слове было все — прощение, признательность и что-то еще, невысказанное, но витавшее в воздухе между ними.
Он улыбнулся, той самой, обаятельной, знаменитой улыбкой Леклера, и кивнул.
— Удачи на треке, — сказала она.
— Для нас, — ответил он и направился к своему болиду.
Анну глубоко вдохнула, запах бензина, горячей резины и металла больше не казался ей чужим. Он был запахом ее дома. Ее настоящего дома. И она была готова к работе.