Глава 1
Люсьена возвращалась с прогулки через сад, который все еще был красив, хотя, к сожалению, они не могли позволить себе нанять еще одного садовника.
С тех пор как умер ее отец, им с матерью приходилось экономить на многом. Кажется, больше всего девушку расстраивало, что они вынуждены были уволить почти всех садовников и сократить число конюхов.
Заросшие зеленые лужайки, окруженные давно не стриженным тисовым кустарником, требовали ухода, а цветочные клумбы явно нуждались в прополке. Тем не менее сад все еще сохранял свою былую красоту и цветы на клумбах поражали буйством красок. Для Люсьены не могло быть ничего прекраснее этого времени года, когда не увяли еще весенние первоцветы, но уже распускаются ранние летние розы, внося новые оттенки в многоцветие сада.
Садом всегда занималась мама, уделяя ему большую часть времени.
Отец же, умерший в прошлом году, был полностью поглощен изучением Греции.
Люсьене даже иногда казалось, что ему и жить следовало бы в Греции, а не в Англии.
Впрочем, здесь тоже было то, что вызывало отцовскую гордость, — его дом и его имя.
Ведь фамилия Хардфилия принадлежала к числу старейших в Великобритании.
Дом, в котором всегда жили представители их рода, построен был еще во времена королевы Елизаветы.
И сейчас, глядя на него, Люсьена думала, что на свете нет здания прекраснее этого.
За прошедшие столетия красные кирпичи, из которых были когда-то сложены его стены, приобрели мягкий розоватый оттенок.
Высокие дымоходы причудливой формы четко вырисовывались на фоне голубого неба, а лучи солнца сверкали в окнах, играя на алмазных гранях стекла.
Да, Люсьена очень любила свой дом.
И все же, подумала она со вздохом, такой дом особенно тяжело содержать в порядке без большого числа слуг.
С тех пор как умер отец, все заботы о доме, парке и саде легли на ее плечи.
Мать, ласковая, нежная и красивая женщина, была совершенно не способна ничем управлять.
Это касалось даже ее собственной жизни. Обо всем всегда заботился только ее покойный муж.
Именно властность, уверенность в себе, сознание, что с его мнением считались все окружающие, особенно импонировало его жене.
То, что они так удачно дополняли друг друга, и делало их счастливой парой, такой, какие бывают только в сказках.
Лишь одно обстоятельство омрачало жизнь Джуда Хардфилии — то, что у него не было сына.
Однако это не мешало ему восхищаться двумя дочерьми, которым он при рождении дал греческие имена.
Старшую он назвал Эшли, а младшую — Люсьеной.
Младшая была небольшого роста, с белокурыми волосами и необыкновенно хорошенькая, домашние звали ее «Люси».
Отец не раз повторял ей, что по-гречески ее имя буквально означает «я — любимая».
И решительно добавлял:
— И так будет всегда, любимая моя!
Но Люси не могла не сознавать — своим появлением на свет она принесла отцу глубокое разочарование.
Между Люсьеной и ее старшей сестрой было четыре года разницы, и мать уже с отчаянием думала, что Эшли останется единственным ребенком в семье.
Узнав о своей новой беременности, Лейла Хардфилия страстно молилась, чтобы Бог дал ей сына. Но вместо желанного сына на свет появилась Люсьена.
Однако с годами отец почти забыл о пережитом разочаровании при появлении на свет девочки — настолько совершенна в своей прелести была его дочь.
— Ты похожа на богиню с Олимпа, моя любимая, — как-то сказал он дочери.
— Может быть, я и есть древнегреческая богиня, — со смехом отвечала Люси. — И спустилась именно сюда и именно сейчас просто потому, что удивительно хорошо дополняю ваше исследование, посвященное славной истории Древней Греции.
Как только у Джуда Хардфилии появлялись свободные средства, он тут же тратил их, приобретая фрагменты древнегреческих статуй и ваз.
И это, конечно же, помимо книг по истории, исследовательских работ или поэтических произведений, написанных теми, кому посчастливилось работать в Греции.
Сам он был там только однажды, еще в юности. И так никогда и не смог забыть восторга, который испытал от увиденного.
Об этом он много рассказывал своим дочерям, но и история рода Хардфилия и дома, в котором жили многие его поколения на протяжении веков, не была оставлена им без внимания.
Он поведал девочкам о героических подвигах, вписанных в историю теми, кто носил это имя.
Рассказывал о той роли, которую они сыграли в сражениях при Аджинкоте и Вочестере.
И о том выдающемся представителе рода Хардфилия, что стал одним из генералов герцога Мальборо.
— Папе очень обидно, что у него нет сына, который мог бы стать героем, о каком он рассказывал нам сегодня утром, — обратилась однажды Люси к матери.
— Конечно, любимая, и именно поэтому вы обе обязаны постараться восполнить то, что он не может иметь, отдавая ему как можно больше вашей любви и внимания.
Люси была согласна с матерью, но Эшли возразила:
— Думаю, что отец должен быть счастлив, что у него есть мы. Ведь мы обе такие красивые!
Она была как раз в том возрасте, когда девушка начинает осознавать свою привлекательность.
И Люси понимала, насколько она красива: мальчики в церковном хоре заглядывались на нее, а друзья родителей прерывали беседу, обращая на нее свои восторженные взоры, когда она входила в комнату.
Люси с тоской подумала, что именно красота Эшли стала причиной, по которой сестра покинула семью и забыла о них.
Сама же Люси была счастлива жить с матерью, которую очень любила.
И все же иногда ей приходило в голову, что было бы совсем неплохо общаться со сверстниками, веселиться, радуясь каждой удачной шутке, и придумывать забавные развлечения.
Ее мать не находила радости ни в чем. После смерти мужа ее словно охватила какая-то апатия, безразличие ко всему, что происходило вокруг.
Люси с отчаянием понимала, что не в силах придумать ничего, что могло— бы принести матери радость и сделать ее хоть чуточку счастливее.
«Вся ее жизнь так зависела от папы, — думала девушка, — что с его смертью она потеряла не только его любовь, заботу и внимание, но и смысл своего существования, не стало того человека, ради которого стоило заботиться о себе и своей внешности».
В свои сорок два года Лейла Хардфилия все еще оставалась очень красивой. А когда отец только женился на ней (Лейле было тогда столько же лет, сколько сейчас Люси), ее прелестная внешность очаровывала всех.
Где бы ни появлялась молодая пара, юную супругу осыпали комплиментами, а Джуда поздравляли с удачной женитьбой.
От похвал она словно расцветала еще больше, подобно бутону розы, распускающемуся под лучами солнца.
«Вот-вот, — думала Люси, приближаясь к дому, — мама совеем как цветок».
Лейла Хардфилия была причудливым цветком, угасавшим без внимания и интереса к себе.
«Теперь, когда мы уже сняли траур, — решила Люси, — нам, наверное, следует организовать у себя прием».
И она стала мысленно перебирать живущих по соседству знакомых, которых можно было бы пригласить.
В округе было много семейных пар, но она никак не могла припомнить ни одного подходящего неженатого мужчину, который составил бы компанию матери на время ленча или обеда.
Было несколько мужчин, не связанных брачными узами, но совсем молодых, почти ровесников самой Люси.
Правда, весь этот год они соблюдали глубокий траур, поэтому вполне вероятно, что за это время в окрестностях появились новые обитатели, о которых она еще не знала.
«Я должна что-нибудь предпринять! Маме это необходимо», — твердо решила Люси, направляясь к дому.
Она прошла через холл, откуда вела наверх великолепная дубовая лестница с искусно вырезанными балясинами перил, и вошла в гостиную.
Это была одна из самых очаровательных комнат в доме.
Невысокий потолок, два больших арочных окна и прекрасный мраморный камин, сделанный на месте старинного очага.
Госпожа Хардфилия сидела на диване у окна.
Диван стоял так, что солнечные лучи, проникавшие сквозь алмазные грани оконных стекол, сверкали на ее волосах, придавая им золотистый блеск.
И у матери, и у дочери волосы были одного цвета, а кожа у обеих — бледно-розовая, почти прозрачная.
А вот глаза у Люси были темнее — темно-шоколадные, почти чёрные, и их не затуманивала грусть и подавленность.
Лейла посмотрела на приближающуюся к ней дочь.
— Как твоя прогулка, Люси? — спросила она.
— Я прошлась по полю и вернулась через лес, — ответила Люси. — Взгляни, мама, я принесла тебе венерины башмачки. Я подумала, ты будешь рада, ведь они так прекрасны.
Миссис Хардфилия взяла цветы из рук дочери.
— Они премилые, — согласилась она. — Это ведь тоже орхидея, в наших оранжереях никогда не переводились орхидеи, когда мы могли позволить себе оплачивать работу садовников, заботящихся об этих цветах.
— Да, мама, я знаю и всегда вспоминаю, как ты была великолепна, когда заколола их в волосы на какой-то званый обед.
Неожиданно се мать рассмеялась.
— Я хорошо помню тот обед, — сказала она. — Дамы в роскошных диадемах негодовали, потому что все мужчины рассыпались комплиментами передо мной, игнорируя их бриллианты.
— Ты зашла, чтобы пожелать мне спокойной ночи, — продолжала вспоминать Люси, — и мне показалось — я увидела сказочную принцессу.
— Я и чувствовала себя принцессой из сказки, ведь со мною был твой отец, — заметила миссис Хардфилия, и в ее глазах вновь появилась печаль.
Люси собрала дикие орхидеи и добавила их к цветам, стоявшим в вазах на столике у стены.
— Знаешь, мама, я размышляла над тем, что теперь, когда траур закончился, нам необходимо принимать гостей и устраивать приемы.
— Устраивать приемы? Но зачем? — удивилась миссис Хардфилия.
— Ну, я подумала, что было бы совсем неплохо снова встретиться с нашими соседями, — ответила Люси. — Я вспомнила всех, кто, подобно сэру Руперту и леди Холл, имели обыкновение весьма часто посещать наш дом, когда еще был жив папа.
Мать ничего не отвечала, и Люси продолжила:
— Да и полковник Странгевейс с супругой, я уверена, с удовольствием навестили бы нас.
— Но как же мы можем устраивать приемы? Твой отец был таким радушным хозяином, но теперь его нет с нами. Ты же понимаешь, что все будет совсем иначе, чем когда он сидел во главе стола, такой остроумный, веселый...
В ее голосе послышались слезы, и Люси торопливо добавила:
— Кроме того, мама, я думаю нам надо позаботиться о новых нарядах. Мода, несомненно, немного изменилась за то время, пока мы ходили в черном.
Воцарилась пауза. Немного погодя миссис Хардфилия беспомощно произнесла:
— Если ты хочешь, чтобы мы принимали гостей, моя дорогая, тебе придется самой обо всем позаботиться. Ты же знаешь, что твой отец всегда сам все организовывал, а я даже не смогу сообразить, с чего начать.
— Я все устрою, мамочка, — ответила Люси, — и я уверена, что это тебя приободрит. К тому же миссис Джонсон давно страдает, что ее кулинарные способности некому оценить по заслугам.
Миссис Джонсон работала в доме с незапамятных времен. Она была отличной кухаркой и последнее время часто приходила в отчаяние: что бы она ни приготовила и ни послала к столу, ничто не могло вызвать аппетит у ее госпожи и заставить ее съесть больше одной-двух ложек.
— Я действительно совсем не голодна, дорогая моя, — обычно отвечала миссис Хардфилия, когда Люси пыталась увещевать ее. — Помню, насколько привередлив был твой отец в отношении угощения, на столе всегда должно было стоять нечто особенное, но я только притворялась, что получаю удовольствие от того или иного блюда, лишь бы сделать ему приятное.
«Мне необходимо придумать что-нибудь такое, что возбудит в маме хоть какой-то интерес к жизни», — думала Люси.
Она уже пробовала заинтересовать мать книгами, которые заказала из Лондона, чтобы пополнить библиотеку, и без того весьма обширную. Но Лейла Хардфилия и раньше не отличалась большой любовью к чтению, тем более не тронуло ее это и теперь.
Когда муж читал ей вслух написанное им о Греции, она всегда казалась очень внимательной слушательницей.
Однако Люси замечала, что она скорее наслаждалась звуком его голоса, а не строками, выходившими из-под его пера.
Теперь же девушка была решительно настроена сделать что-нибудь и вывести мать из охватившей ту апатии.
Она подошла к секретеру эпохи королевы Анны, стоящему в углу гостиной, и начала набрасывать список соседей.
Было грустно сознавать, что почти все они довольно почтенного возраста.
Люси привыкла воспринимать свою мать молодой женщиной.
Ее отец, который был всего на несколько лет старше своей жены, часто говорил:
— Проблема нашего графства состоит в том, что молодежь уезжает в Лондон, оставляя позади все эти «старомодные чудачества»!
Но, несмотря на это, пока он был жив, в его доме, казалось, никогда не иссякал поток гостей.
Люси знала, что многие из них обращались к нему за советом по вопросам, связанным с лошадьми, в которых он хорошо разбирался, особенно когда речь шла о породе.
Ее отец был великолепным наездником.
Когда кто-нибудь из соседей собирался приобрести лошадей, то неизменно консультировался с ним, прежде чем заключить сделку.
Люси было всего семнадцать, и она еще не успела завершить свое образование, когда умер ее отец.
Она понимала, что он задумал дать ей весьма обширное, хотя и несколько нетрадиционное для девушки образование, но ведь сына у него не было.
Видимо, это было отчасти вызвано его желанием иметь в будущем собеседника, с которым можно было бы обсуждать интересующие его темы, требующие вполне академических знаний.
Жена мало подходила для подобной роли, поскольку, как догадывалась Люси, мать только внимательно выслушивала его и хвалила все, что бы он ни сказал или ни сделал.
Но он-то знал, что она просто не способна спорить с ним.
К тому же госпожа Хардфилия никогда не была по-настоящему заинтересована предметом обсуждения, ее интересовал только муж.
Он обожал ее, однако ему необходим был кто-то, с кем можно было бы поспорить, завести дискуссию.
Кто-то, кто обладал бы умом и знаниями, позволяющими составлять свои личные суждения, отличные от мнения отца, и высказывать эти суждения в споре с ним. И все это он нашел в своей дочери Люси.
Поэтому-то он в свое время и настоял на том, чтобы девочка получала такое же разностороннее образование, как если бы это был юноша.
К ней приглашали гувернанток и учителей не только, по традиционным предметам, но и специалистов в таких областях знаний, как восточные языки и западные религии. И естественно, у нее был наставник по истории Древней Греции. Люси обожала эти уроки.
И не только потому, что ее на самом деле интересовало все изучаемое ею, но и потому, что ей передавалось восторженное отношение отца к этой прекрасной стране.
Она часто думала, что со смертью отца опустела не только жизнь матери, но и ее собственная.
Какой невыносимой мукой было входить в его кабинет, зная, что никогда больше она не увидит там отца.
Как часто, бывало, взволнованно вбегала она туда, чтобы поделиться с отцом прочитанным в книге или газете.
— Взгляни, папа, что тут написано! На одном из греческих островов был обнаружен еще один древний храм, посвященный Аполлону!
Глаза лорда Хардфилии немедленно загорались.
— Где же они нашли его? — спрашивал он. — Что-то не могу припомнить, чтобы слышал что-нибудь похожее раньше!
Он приходил в такой восторг, как если бы Люси нашла драгоценный камень.
И если госпожа Хардфилия чувствовала себя потерянной без любви, которую муж давал ей, Люси тосковала, утратив источник знаний и игры воображения.
Ей часто казалось, что смерть отца словно опустила перед ней темную завесу.
До сих пор Люси все еще не могла представить себе, как ей преодолеть это состояние.
Она успела записать около полудюжины имен, когда внезапно услышала в зале голоса.
Люси удивилась, на мгновение она даже подумала, что ей это только кажется.
Уже очень давно никто не навещал их, за исключением пожилого священника.
Раньше в доме бывали еще учителя Люси, но месяц назад, когда ей исполнилось восемнадцать, она прекратила свои занятия и рассталась с ними.
Конечно, ей хотелось бы продолжать заниматься, хотя бы потому, что уроки заполняли медленно тянущиеся унылые дни.
Но она понимала, что в их положении это было бы излишней и ненужной расточительностью.
Они не могли позволить себе подобные траты, да к тому же, так или иначе, но она уже достигла того уровня знаний, когда ей нечему было больше учиться у своих учителей.
— Теперь мне надо заниматься самообразованием, — приняла она решение, понимая, что это вовсе не одно и то же — учиться самостоятельно или иметь наставника, с которым можно обсуждать изучаемые вопросы.
Или вести споры с отцом, когда он еще был жив.
Теперь она явно слышала голос Джонсона — их дворецкого — и другой голос, но она не смогла сразу узнать, с кем он разговаривал.
Дверь в гостиную отворилась, и Джонсон объявил:
— Леди Барнхэм, мэм!
Госпожа Хардфилия удивленно подняла глаза, а Люси радостно воскликнула:
— Эшли! Неужели это действительно ты?
В комнату вошла молодая женщина. Она казалась самим воплощением элегантности.
«Эшли всегда была прекрасна», — подумала Люси. Но в этом модном наряде, юбка которого была присобрана сзади в турнюр, в шляпке, украшенной зелеными перьями, она была просто восхитительна. При взгляде на нее захватывало дух.
Она пересекла комнату и подошла к матери. Госпожа Хардфилия протянула к ней обе руки.
— Эшли, любимая моя! Какой сюрприз! Я думала, ты совсем позабыла о нас!
— Как хорошо снова видеть вас, мама, — произнесла Эшли, наклоняясь к матери и слегка целуя ее в щеку.
Затем она обернулась к сестре, которая подбежала к ним из другого конца комнаты.
— Боже мой, Люси! — воскликнула она. — Как ты выросла! А я все еще думала о тебе как о маленькой девочке.
«Это кажется невероятным, — подумала Люси, — но Эшли не была дома целых четыре года».
Удивительно, но в голосе ее звучали те же резкие нотки, что и в прежние времена, когда она еще жила с ними.
Когда Эшли исполнилось восемнадцать, ее крестная мать, богатая и знатная дама, пожелала сама представить девушку ко двору.
«Я вывезу ее в свет в этом сезоне», — написала она в письме ее родителям.
Эшли с безмерным восторгом радовалась такой перспективе.
А родители были чрезвычайно благодарны графине Винтертон за ее щедрость и за проявление такой заботы о своей крестнице.
Ведь сам лорд Хардфилия не имел никакого желания выезжать в Лондон, пусть и всего лишь на несколько месяцев.
Но он понимал, что его красавице дочери необходимо дать шанс появиться в свете, который она, несомненно, способна была покорить, а скорее — «взять штурмом».
Однако для него самого, да и для его жены отъезд из дома означал нарушение того счастливого размеренного существования, которым оба они наслаждались в своем поместье.
Поэтому лорд Хардфилия с большим облегчением узнал о представившейся Эшли возможности выступить в роли дебютантки под покровительством своей крестной матери.
К концу сезона стало очевидно, что Эшли своим появлением затмила всех других девушек, впервые появившихся на светских балах в этом году.
Именно тогда она и объявила о своем решении выйти замуж за лорда Барнхэма.
Люси все казалось очень заманчивым и восхитительным, пока она не увидела предполагаемого жениха.
Лорд Барнхэм на ее взгляд был совсем старым и слишком напыщенным.
Весьма осторожно она спросила сестру:
— Ты и вправду влюблена в него, Эшли?
Эшли, разглядывающая в этот момент свое отражение в зеркале, ответила:
— Он очень богат и занимает весьма высокое положение при дворе, а диадема, которую я буду надевать как супруга пэра Англии на церемонии открытия Парламента, просто ослепительна.
Люси так и не получила ответа на свой вопрос.
Но она поняла, что Эшли твердо решила выйти замуж за лорда Барнхэма и ее теперь мало интересовало мнение семьи на этот счет.
Перед тем как навсегда покинуть родной дом, Эшли сказала домашним, что только теперь она поняла, в какой ужасной глуши они живут.
Она же намерена выйти замуж только за человека, занимающего высокий пост.
В отличие от сестры все мысли Люси были заполнены романтическими историями о любви, навеянными сказаниями о «Рыцаре в Сверкающих Доспехах», который бился с драконом и побеждал его, чтобы спасти Прекрасную Принцессу.
Или о бесстрашных кавалерах, карабкающихся по стене дома, чтобы взобраться на балкон прекрасной дамы и сорвать с ее уст волшебный поцелуй.
Однако лорда Барнхэма даже вообразить нельзя было в роли героя, способного на подобную отвагу ради любви.
Вот если бы он хоть немного походил на кого-нибудь из таких рыцарей, она бы поняла сестру.
Церемония бракосочетания Эшли проходила в Лондоне, и это было великолепное зрелище.
— Я всегда думала, что свадьба должна была быть отпразднована здесь, — сказала Люси отцу. — Наш сад так прекрасен летом, да и миссис Джонсон страшно разочарована, что не она испечет свадебный пирог.
Что ж, они отправились в Лондон к леди Винтертон.
К тому времени крестная Эшли уже заказала церемонию в церкви Святого Георга на Ганновер-сквер и сделала все приготовления для приема, который должен был состояться в ее доме.
Это было одно из наиболее значительных бракосочетаний в том году.
Все места в церкви отводились исключительно важным и влиятельным персонам, имеющим бесспорный вес в обществе.
Когда отец вел Эшли к алтарю, Люси подумала, что платье сестры стоило безумных денег и ни одна из присутствовавших на церемонии женщин не могла бы остаться к этому равнодушной, критикуя или завидуя наряду невесты.
Вернувшись в поместье, отец сказал:
— Наконец-то мы можем вернуться к нашим занятиям. Никогда еще я не участвовал в таких пустых беседах и не выслушивал столько скучнейших банальностей, как за последние несколько дней!
Люси рассмеялась:
— Ты слишком строго судишь, папа!
— И не без основания. Я нахожу весьма странным, что одна из моих дочерей в состоянии выносить столь утомительное времяпрепровождение.
Люси промолчала в ответ.
Она подумала, что ее сестре как раз наоборот все это вполне нравится и соответствует ее душевному настрою.
Вечером перед свадьбой, когда она зашла в спальню к сестре, чтобы пожелать доброй ночи, Эшли сказала:
— Ты только подумай, какой важной персоной я становлюсь, ведь Джордж богат и знатен. Я смогу иметь самые шикарные наряды во всем Лондоне, а когда нам придется жить в поместье, я буду заполнять дом друзьями Джорджа, а все они играют столь же значительную роль в обществе, как и он!
— А ты не считаешь всех их... несколько... староватыми? — нерешительно спросила Люси.
— Я считаю, что значение его положения в обществе нельзя переоценить — остальное не имеет для меня никакого значения!
Провожая сестру и лорда Барнхэма, она почувствовала, что вздрагивает от одного взгляда на его сиятельство.
Как случилось, что Эшли, такая юная и прекрасная, могла полюбить человека, который по возрасту годился ей разве что в отцы?
Он даже уже начинал лысеть.
Люси не могла не задумываться, а не начнет ли Эшли испытывать совершенно иные чувства к своему супругу по окончании медового месяца.
Но ей так и не представился случай спросить сестру об этом.
Может показаться невероятным, но с тех пор она больше не видела ни сестру, ни ее мужа, сразу после свадьбы они попросту исчезли из ее поля зрения.
К Рождеству Эшли присылала подарки отцу и матери, а также что-нибудь небольшое и совсем простенькое для Люси.
Сама она писала им очень редко, а отвечала едва ли на одно из дюжины посланных ей писем.
Потом, неожиданно для всех, скоропостижно скончался лорд Хардфилия. Он умер от пневмонии холодной безрадостной зимой.
Мене казалось, что по крайней мере на похоронах Эшли должна была появиться обязательно.
Но вместо этого она прислала очень большой и дорогой венок. С ним доставили и письмо, в котором объяснялось, что лорд Барнхэм с супругой получили приглашение на охоту в Сандрингхэм.
Эшли не сомневалась, что мать сможет понять, что им невозможно отказаться от чести быть гостями принца Уэльского.
Это было весьма нежное письмо.
При этом Люси не могла отделаться от мысли, что Эшли просто воспользовалась удобным оправданием, чтобы не приезжать домой.
А сейчас, неожиданно для всех, тогда, когда ее меньше всего ожидали увидеть, она появилась.
Люси никогда раньше не видела ее такой ослепительной, как сейчас.
Вообще между сестрами было очень мало сходства.
Эшли походила больше на отцовскую родню.
Волосы у нее были более темными, чем у Люси, глаза — на удивление шоколадные, как и у матери. Такой контраст поражал и привлекал внимание каждого, кто встречал ее, и любой мужчина, раз взглянув на нее, уже не мог не посмотреть снова.
Превосходно сложенная, более высокая, чем Люси, своей грациозностью Эшли напоминала гречанок.
Кроме того, как будто бы в ней нашли отражение все отцовские чаяния, ее черты лица абсолютно соответствовали классическим канонам красоты.
Люси не могла отвести глаз от сестры, одетой по последней моде, со сверкающими украшениям на шее и в ушах.
Она с трудом поверила, что это не прекрасное видение.
— Если я просто выросла, Люси, то ты стала еще красивее, чем прежде!
Эшли улыбнулся в ответ:
— Да, все так говорят. И теперь, когда я, как и вы, могу снять траур по мужу, я собираюсь наслаждаться жизнью.
— Траур? — переспросила госпожа Хардфилия. — О чем ты?
. — Право, мама, вы совсем не читаете газеты? — удивилась Эшли. — Вы разве не знаете, что Джордж умер спустя месяц после папиной смерти?
— Я и понятия не имела об этом! — ответила мать. — О, моя дорогая, как я тебе сочувствую.
— Почему же ты не написала и не сообщила нам об этом? — спросила Люси.
— Не было никакой необходимости беспокоить вас по такому поводу, — довольно резко ответила Эшли. — Джорджа похоронили в Йоркшире, в его фамильном поместье, и было совсем не обязательно для мамы проделывать весь этот путь только ради похорон.
— Мне так тебя жаль, так жаль, — с нежностью и сочувствием произнесла госпожа Хардфилия. — Ты, должно быть, очень горевала.
— Да, конечно, — нетерпеливо ответила Эшли. — Но бессмысленно предаваться воспоминаниям о прошлом, надо смотреть в будущее.
— Я чувствую, что для меня будущего уже не может быть, — ответила ей мать, подавив вздох.
— Я могу вас понять, — сказала Эшли, — но для меня будущее очень важно, и именно поэтому я здесь.
Говоря это, она расположилась в кресле. Люси присела на угол дивана, на котором сидела мать.
— Думаю, мама, вы согласитесь, что теперь, когда я сняла траур, мне необходимо со всей серьезностью позаботиться о своей судьбе.
Госпожа Хардфилия, казалось, еще не пришла в себя от удивления, но Люси спросила:
— А где ты была после смерти мужа? Если ты не могла развлекаться и посещать приемы, почему ты не приехала домой?
— Вернуться сюда? — Эшли была поражена. — Но зачем?
— Я просто подумала, — в некотором замешательстве объяснила Люси, — что ты могла бы приехать повидаться с нами.
— У меня были планы получше, — ответила ей Эшли. — У меня есть друзья во Франции, так что я отправилась сначала в их загородный замок, а потом в Париж.
У Люси перехватило дыхание от изумления.
Она никогда бы не подумала, что такую поездку мог предпринять человек, понесший тяжелую утрату.
Но из рассказа сестры она поняла, что если та желает получать удовольствие, то ее не остановят никакие ограничения или людское мнение.
— Теперь я прибыла сюда, — продолжала Эшли, — чтобы сообщить вам о своем намерении выйти замуж за герцога Кэрнторпа.
Люси замерла. Мать же обрадовалась:
— Я так счастлива, дорогая моя, что ты нашла человека, который сделает тебя счастливой.
— Очень счастливой, — согласилась Эшли.
— И вы собираетесь вот так сразу же пожениться? — спросила Люси.
Она спросила об этом, потому что сомневалась, не слишком ли мало времени прошло после смерти лорда Барнхэма. После небольшой паузы Эшли произнесла:
— Еще ничего не определено. Честно говоря, герцог пока еще не сделал мне предложения.
Госпожа Хардфилия посмотрела на дочь:
— Но... ты сказала...
— Я сказала, мама, — перебила ее Эшли, — что я собираюсь выйти за него замуж, а его официальное предложение — только вопрос времени.
Все молчали, потом Эшли продолжила:
— Мы достаточно часто виделись друг с другом, и как вы думаете, где я сейчас остановилась?
Люси на минуту задумалась, потом воскликнула:
— В замке Драг!
— Конечно! И именно поэтому я смогла приехать повидаться с вами.
Составляя список возможных гостей из числа соседей, Люси и не подумала о замке Драг, а тем более о герцоге Драгниле.
Он никогда не был дружен с ее отцом, по правде говоря, Люси не могла даже припомнить, видела ли она его когда-нибудь.
Конечно, она слышала о нем, ведь замок Драг был расположен всего в семи милях от их поместья.
Большинство людей в графстве с замиранием произносили имя герцога.
Естественно, никто не сомневался в его значимости, но, как говорили, он предпочитал «никому не навязываться и не лезть в чужие дела».
Едва ли он вообще принимал какое бы то ни было участие в делах графства.
По всей видимости, герцога больше занимало его положение в Лондоне и скаковые лошади в Ньюмаркете.
Кроме того, насколько она знала, у герцога были охотничьи угодья и замок в Лейчестершире.
— В старые времена все было по-другому, — часто слышала Люси жалобы жителей графства. — Старый герцог был весьма достойным человеком, а герцогиня всегда открывала выставку цветов и устраивала праздник в саду каждое лето.
Нынешний герцог так и остался чужим для местных жителей, и Люси задумалась, не считает ли он, подобно Эшли, эти места унылыми.
И словно отвечая на ее мысли, сестра сказала:
— Герцог мало времени проводил в замке Драг, и теперь, когда я все увидела своими глазами, не могу осуждать его за то, что он отдает предпочтение Лондону и другим своим поместьям.
— Как было бы восхитительно, если бы ты жила так близко от нас, дорогая, — мягко сказала госпожа Хардфилия.
— Сейчас я приехала сюда, — продолжала Эшли, словно и не обратив внимания на слова матери, как на что-то несущественное, — чтобы пригласить вас, мама, погостить в замке Кэрн и познакомиться с герцогом.
Мать в изумлении посмотрела на нее.
— Но ведь он... — заговорила она после паузы. — Разве он не может приехать сюда сам?
— Не будьте столь наивны, мама! — воскликнула Эшли. — У него полон дом гостей, и я едва ли смогу вытащить его так далеко от дома для того только, чтобы встретиться с вами! Когда я рассказала ему, какой древний у нас дом и к какому знаменитому роду я принадлежу, он неожиданно для меня захотел познакомиться с моей матерью.
— Это очень любезна с его стороны, — проговорила госпожа Хардфилия.
— Любезно? — переспросила Эшли. — Речь идет вовсе не о любезности, мама. Вы должны понять — герцог хочет быть уверенным, что его новая жена сможет соответствовать тому высокому положению, которое займет после свадьбы.
— Его новая жена? — воскликнула Люси.
— Конечно, ведь он уже был раньше женат! — резко, как будто поражаясь глупости сестры, сказала Эшли. — Он женился очень молодым на девушке, которую выбрали для него родители, считая ее чрезвычайно подходящей парой для их сына. Полагаю, хотя сам он весьма редко затрагивает эту тему, что брак не стал счастливым, а жена его умерла от преждевременных родов.
На лице госпожи Хардфилии отразилось сочувствие. Эшли между тем продолжала:
— Естественно, я смогу дать ему наследника, который ему просто необходим, и я совершенно уверена, особенно после того, как осмотрела галерею семейных портретов, что тану самой красивой из всех герцогинь, которые были до меня.
— Конечно, ты ею будешь! — сказала Люси. — Но как странно, что папа не был знаком с герцогом. Сколько ему лет?
После небольшой паузы Эшли все же ответила на заданный вопрос:
— Думаю, точно об этом можно узнать в Книге пэров, но, наверное, ему около сорока пяти.
Люси ошеломленно посмотрела на сестру и только потом сумела выговорить:
— Но, дорогая, он ведь слишком стар для тебя!
— Право, Люси, не будь такой глупой и наивной! Какое значение имеет его возраст? — проговорила Эшли. — К тому же Зереф — все еще очень привлекательный мужчина.
Она взглянула на каминные часы и сказала:
— Мне пора обратно. Герцог отправился на конную прогулку с гостями, и хорошо бы мне вернуться в замок до его возвращения.
Она поднялась, продолжая говорить:
— Я пришлю за вами карету, мама, завтра, примерно в два часа, чтобы вы могли добраться до места к чаю.
Наденьте свое самое симпатичное платье и возьмите с собой все свои драгоценности.
Госпожа Хардфилия выглядела несколько растерянной.
— А Люси? — спросила она наконец.
— Ах да, Люси?! — воскликнула Эшли. — Естественно, она останется дома!
— Об этом не может быть и речи, — ответила ей мать. — Здесь ей придется быть совсем одной, и я уверена, что тебе бы хотелось, чтобы она поехала со мной.
Возникшая пауза была столь очевидной, что Люси поспешила заговорить:
— Мне будет... очень... хорошо дома... Как долго мама пробудет в замке?
— Я планировала, что она погостит до понедельника, — ответила ей Эшли. — Как раз в понедельник большинство гостей будут возвращаться в Лондон.
— Я не могу ехать без Люси, пойми меня, дорогая моя! — настаивала госпожа Хардфилия.
В голосе ее прозвучали решительные ноты, хотя обычно она никогда так не разговаривала. Люси посмотрела на нее озадаченно.
— Все будет хорошо, право, мама, не стоит беспокоиться, — снова повторила Люси.
Госпожа Хардфилия покачала головой:
— Отец никогда бы не позволил ничего подобного, а у нас нет времени подыскать кого-нибудь, кто мог бы пожить с тобой эти дни.
— Вы очень усложняете мое положение, — сказала Эшли. — Я ничего не рассказывала герцогу о своей сестре, хотя часто говорила, как одиноко мне сейчас, когда умер папа.
Наступила тишина.
Почувствовав общее смущение, Люси заговорила:
— Возможно, я могла бы... поехать с мамой и... позаботиться о ней... и вовсе не обязательно кому бы то ни было... сообщать, что я... твоя сестра.
Люси показалась, что глаза Эшли начали светиться по мере того как она продолжала говорить:
— Я могу сойти за ее... компаньонку, и тогда мне не надо будет спускаться в столовую к обеду, но я смогла бы быть с мамой, когда у тебя не будет... необходимости в ее обществе.
— Роскошная идея! — немного подумав, произнесла Эшли.
— Я хочу, чтобы Люси была со мной, — сказала госпожа Хардфилия, — и я не в состоянии понять, почему ты не сказала герцогу, что у тебя есть сестра!
— Это долго объяснять, а мне уже пора уезжать, — ответила Эшли. — Если Люси будет вести себя как ваша компаньонка, мама, то не возникнет никаких препятствий к ее пребыванию в замке.
Она пошла по направлению к двери, и Люси последовала за нею.
Когда они вышли в холл, Эшли, понизив голос, сказала:
— Мама не понимает, но я тщательно слежу за своими картами в этой игре. Я хочу выйти замуж за герцога, я твердо намерена выйти за него. Так, пожалуйста, Люси, помоги мне и не делай мою задачу более сложной, чем она есть сейчас.
От слов сестры на сердце у Люси потеплело.
— Конечно, я помогу тебе, Эшли. Мне хочется, чтобы ты была счастлива. И, как ты сказала, ты будешь самой красивой герцогиней за всю историю этого рода!
Эшли улыбнулась ей.
— Спасибо, Люси, — сказала она. — У меня много нарядов, которые я могу отдать тебе, из тех, что я носила до траура. Мне стоило подумать об этом прежде, но было столько волнений и всякой суеты, связанной со смертью Джорджа и недовольством его семьи тем, что он оставил все свои деньги мне.
— Так ты богата! О, моя дорогая, как это замечательно! — воскликнула Люси.
— Только в Париже, когда я делала покупки в магазинах, я сообразила, что со смертью отца для вас, возможно, наступили тяжелые времена и вы могли испытывать нужду в средствах.
— Да, было трудновато, — призналась Люси, — но мы справились.
— Я дам тебе немного денег, если ты постараешься, чтобы герцог не узнал, что ты моя сестра, пока мама будет в замке. И я обещаю, что, как только попаду в Лондон, я пришлю тебе свои наряды.
— Спасибо, Эшли, ты очень добра.
Эшли положила руку на плечо сестры, потом, словно после некоторого размышления, поцеловала ее в щеку.
— Пойми, что я должна стать женой герцога. Но уверяю тебя, у меня достаточно соперниц.
— Ты победишь, конечно, ты победишь! А я буду очень, очень осторожна, чтобы никто и предположить не мог, что я твоя сестра. В конце концов, мы и не похожи совсем!
— Я как раз об этом думала. — согласилась Эшли.
Она подошла к двери.
Старый Джонсон стоял во дворе, разговаривая с кучером.
Люси заметила, что четверка лошадей, запряженных в карету, в которой приехала Эшли, была потрясающе подобрана в масть.
Ей хотелось выйти и приласкать их да и поговорить с кучером.
Но она подумала, что это было бы ошибкой, ведь, вернувшись в замок, он может рассказать о ней другим слугам.
Когда Эшли спустилась по ступенькам вниз и с помощью лакея села в карету, Люси вернулась назад в холл.
Теперь ее никто не заметит.
Она думала, что, возможно, Эшли помашет ей, когда лошади тронутся.
Но сестра просто откинулась на подушки, и Люси смогла только проводить взглядом удаляющуюся карету.
Затем она побежала обратно в гостиную. Мать сидела, облокотившись о спинку дивана, в той же позе, в которой ее оставили дочери.
— Ты едешь в замок Драг, мама! Разве это не восхитительно!
— Я как раз думала, — ответила ей госпожа Хардфилия, — о том, что все будет совсем не похоже на те времена, когда со мной был твой отец. О, Люси, как же мне его не хватает!