Dark Void
— Госпожа первый заместитель, вы подаете остальным просто чудовищный пример, — горячий шепот опаляет кожу над ухом.
Нос скользит по шее, и сильные руки обнимают меня за талию. Мягкие вкрадчивые поцелуи не до конца отгоняют остатки сна, а вот дразнящее прикосновение вытаскивает в реальность.
Распахнув глаза, я инстинктивно подаюсь вперед, выскальзывая из объятий, и порывисто сдвигаюсь на край удобного кожаного кресла.
Картина неутешительная. За длинным переговорным столом никого. В кабинете пусто. Легкий освежающий ветерок колышет бежевые прозрачные занавески, и солнце падает на лакированный паркет. Кресло лидера за перпендикулярно стоящим письменным столом тоже пустует. Значит, Матвей за моей спиной.
Быстро обернувшись, я невинно хлопаю глазами и, вытянув губы в трубочку, вкладываю в вопрос разочарованные нотки:
— Собрание уже закончилось?
Вышло бы вполне натурально, но подавить зевок не выходит, и он меня выдает. Смахнув выступившие сонные слезинки, я выдавливаю улыбку и натыкаюсь на насмешливый взгляд Матвея.
Он щурится и нарочито недовольно вздыхает:
— Ты же знаешь, такое поведение недопустимо...
Крутанувшись в кресле, я оборачиваюсь и, придвинувшись к Матвею, понижаю голос до шепота:
— И что же господин лидер выберет в качестве моего наказания? — вовремя заметив вспыхнувшие игривые огоньки в его взгляде, я торопливо распрямляюсь и отмахиваюсь. Дразнить Матвея себе дороже. — Это для остальных недопустимо, а у меня, вроде бы, есть маленькие привилегии.
Матвей словно этого и ждет. Усмехнувшись, он шагает к своему столу и соглашается:
— Безусловно. Поэтому я их всех разогнал, чтобы не мешали тебе своей болтовней, — сощурившись, он поигрывает бровями и добавляет. — Я-то могу представить, как ты не выспалась, птичка.
Уголки губ вздрагивают. Я склоняю голову к плечу, разминая затекшую шею, и беззастенчиво рассматриваю Матвея. Солнечные лучи путаются в русых прядях, золотя волосы. Белая рубашка хоть и застегнута сейчас на все пуговицы, но все равно небрежно выправлена из черных брюк. Зеленые глаза искрят, и я уже не могу оторваться от изумрудных радужек.
Мысли соскальзывают с рабочих тем. Становится душновато, и я не собираюсь сопротивляться импульсам, поднимающим меня на ноги.
Матвей неотрывно наблюдает, как я неспешно обхожу кресло и останавливаюсь перед ним, уперевшись поясницей в ребро письменного стола. Неторопливо приподняв руку, я цепляю воротник его рубашки и аккуратно поправляю, сводя брови и проговаривая:
— Какая трогательная забота.
Матвей перехватывает мое запястье и вжимается губами в тыльную сторону ладони. Зеленый взгляд темнеет, и он выдыхает:
— Все для тебя, птичка. Ты же знаешь.
Я знаю, что после такого прикосновения быстро на завтрак мы не попадем. Стиснув накрахмаленную ткань воротника, я дергаю Матвея на себя, и он покорно шагает вперед. Останавливается вплотную, и дразнящий изумрудный взгляд скользит по мне сквозь спадающую на лоб челку.
Терпкий аромат мускуса вплетается в сознание, путая мысли. Я не могу перестать смотреть на Матвея. Зачарованно приоткрываю рот и тяжело сглатываю, зацепившись взглядом за выдающуюся артерию на шее. Хочется коснуться ее губами. Пальцы разжимаются, выпуская воротник, и перемещаются на заднюю поверхность шеи, мягко поглаживая.
По коже разбегаются искры. Знакомая тяжесть опускается на тело, и я прикрываю глаза, вставая на носочки и подаваясь вперед.
Губы Матвея встречаются с моими через жалкое мгновение. Дыхание тут же перехватывает. Горячие ладони опускаются на талию, стискивая, и рывок поднимает меня, усаживая на стол.
Я путаю пальцы в мягких волосах на затылке и вздрагиваю, когда горячий язык проскальзывает по нижней губе. Сознание заполняют звуки сбивчивых вздохов. Бесцеремонный толчок разводит колени, и Матвей прижимается ко мне, а я не могу бороться с захлестнувшей волной жара.
Крепкая хватка смещается. Пальцы Матвея стискивают мои бедра и с нажимом поднимаются, задирая юбку. Я перестаю понимать, что происходит. Когда губы Матвея впиваются в мою шею, оставляя горячий влажный след, и он толкается бедрами вперед, я задыхаюсь и запрокидываю голову, окончательно выскальзывая из реальности.
Вернуться в нее удается только через полчаса. Ноги все еще подрагивают, но я соскальзываю со стола, пытаясь привести дыхание в норму, и неслушающимися пальцами просовываю перламутровые пуговки в прорези, застегивая блузку.
Расслабленное сознание отказывается концентрироваться на мыслях. Я шагаю к окну и умиротворенно прикрываю глаза, поправляя волосы.
Теплое тело прижимается сзади. Пара сильных рук обвивает талию, горячие губы прижимается к виску, и размеренный голос уточняет:
— Проголодалась? Все еще хочешь идти в столовую? Можно просто приказать, чтобы сюда принесли все, что захочешь.
Заманчиво. Я бы с радостью свернулась калачиком на длинном бежевом диванчике у стены, опустила голову на плечо Матвея и слушала его голос, что бы он ни говорил, но, если воплощу желание в реальность, уже не смогу заставить себя встать, и весь день пройдет мимо.
— Не будем никого беспокоить, — аккуратно повожу плечами, на секунду опустив голову на плечо Матвея. — Мы вполне в состоянии дойти до столовой.
Матвей вздыхает, разворачивая меня к себе, и в сотый раз объясняет:
— Ты никого не беспокоишь. Им это только в радость, — заправив мне за ухо прядь волос, он пожимает плечами. — Сделаем, как ты хочешь.
Я столько раз слышала эти слова, но каждый — как первый. В груди разливается тепло, и уголки губ приподнимаются. Иногда я даже начинаю думать, что Матвей просто не умеет отказывать, но потом вспоминаю, каким колким и едким может становиться его голос, когда дело касается кого-то из Организации. Кажется, он не умеет отказывать только мне.
Еще один повод почувствовать себя особенной.
Из кабинета мы выходим в просторный светлый коридор. Я шагаю за Матвеем, сжимая его ладонь, и позволяю себе не думать ни о чем.
Стоит нам появиться в столовой, как голоса мгновенно смолкают. Все синхронно опускают головы, а я морщусь. Эта благоговейная тишина и преданные взгляды все еще вызывают назойливое раздражение.
Я изо всех сил стараюсь избавиться от него. Пытаюсь игнорировать тишину, вслушиваюсь в звуки приемника, мысленно напевая незамысловатую мелодию, и, поставив на поднос тарелку со сладкими блинчиками и горячим кофе, собираюсь шагнуть к ближайшему свободному столу, но не успеваю.
Вытянутый худощавый парень с растрепанными волосами подскакивает ко мне за секунду и выхватывает поднос, не позволяя нести его самой.
Я раздраженно выдыхаю, а Матвей успокаивающе обнимает меня за плечи, увлекая вперед. Взгляд находит маленький пустующий столик в углу, но дойти до него нам не суждено. Компания за ближайшим вскакивает на ноги, уступая место. Мне отодвигают стул, жестом приглашая сесть и тут же отводя взгляд в пол.
Все просто — чем быстрее я сыграю по этим правилам, тем быстрее избавлюсь от нежеланной компании. Я покорно опускаюсь на стул и, проглотив благодарность, подтягиваю к себе тарелку с блинчиками. Благодарить этих ребят себе дороже — они воспринимают это то как божественное благословение, то как личную драму. И то, и другое сопровождается слишком яркими эмоциями.
— Расслабься, птичка, — хмыкает Матвей, бегло коснувшись моей окаменевшей руки. — Прости им эту маленькую глупость. Ты для них сродни божества, попытайся понять.
Еще чего. Фыркнув, я поджимаю губы и тихо отзываюсь:
— Пора бы уже прекратить эти глупости. Сколько это будет продолжаться?
Виновато прикусив кончик языка, я бросаю на Матвея извиняющийся взгляд. Срываться на нем я уж точно не собиралась, но атмосфера давит, заставляя язвить и подумывать о том, куда бы сбежать.
Матвей не обижается. Передернув плечами, он отпускает мою руку и вздыхает:
— А я уже начал верить, что ты привыкаешь.
Да как к такому привыкнешь? По коже каждый раз разносится холодок, когда я натыкаюсь на жуткие преданные взгляды. Вместе с отрешенными пустыми лицами они создают мощное впечатление. Привыкнуть к такому можно, только приняв их точку зрения, но я-то прекрасно знаю, что ничего такого не сделала. Вытащила их прекрасную богиню и вынудила выполнить предсказание. Делов-то.
Я даже собираюсь в сотый раз объяснить все это Матвею, но не успеваю. Он вскидывает голову и, повысив голос, строго велит:
— Оживайте. Этот спектакль угнетает.
В абсолютной тишине приказ подлетает к самому потолку, отскакивая от кремовых стен, а за ним тут же схлестываются разговоры. Где-то даже раздается смех. Приборы шумно ударяются о тарелки, чашки с грохотом двигаются по столешницам.
Беспрекословное повиновение — основа Организации, но от ненатуральной оживленности легче не становится. Я сжимаю пальцами переносицу и отбрасываю желание объяснить это Матвею. Все равно не поймет, но это тот недостаток, с которым я готова мириться.
Аппетит безнадежно пропадает, но я все равно макаю блинчик в сгущенку и занимаю себя завтраком. Матвей укладывает локти на стол и, потянувшись ко мне, как ни в чем не бывало уточняет:
— Что насчет Минеды? Ты подумала? Можно еще извлечь какую-нибудь пользу?
Уверена, что нет, но разочаровывать Матвея хочется меньше всего. Прожевав блинчик, я пожимаю плечами и неопределенно отзываюсь:
— Попробую узнать у нее. Планировала поговорить с ней после завтрака.
Удовлетворенная улыбка Матвея отдается теплом в груди. Даже если ничего не выйдет, пытаться точно стоит.
— Ты чудо, Тея, — выдает Матвей, погладив тыльную сторону моей ладони. Поборов желание блаженно прикрыть глаза от похвалы, я улыбаюсь, а Матвей кивает. — Значит, у тебя тоже есть дела. Мне как раз нужно разобраться с бумагами. Давай я провожу тебя до кабинета.
Протянутая ладонь мелькает перед лицом, и я, не раздумывая, хватаюсь за нее, послушно следуя за Матвеем. Когда дверь столовой оказывается за спиной, дышать становится легче. От зачарованных взглядов полностью избавиться не выходит — по дороге каждый встречающийся член Организации застывает и кланяется, завидев нас, — но теперь их хотя бы не так много. Скопление людей и раньше не приводило меня в восторг, а теперь я все больше склоняюсь к тому, что надо бы не выходить из комнаты лишний раз.
Мы уже почти добираемся до кабинета, когда из-за угла раздается оглушительный грохот и ругань. Я вздрагиваю, инстинктивно вскидывая руки, а Матвей только легко морщится. Скосив на него напряженный взгляд, я тут же понимаю причину спокойствия.
Из коридора торопливо вышагивает высокая изящная девушка с плотным пучком на затылке. Она словно не замечает ничего вокруг, но требовательный голос Матвея ее останавливает:
— Что там происходит, Рита?
Она застывает так резко, словно ноги приклеиваются к полу. Рита вскидывает голову, и в ее взгляде моментально вспыхивает обожание, а лицо искажает подобострастная улыбка. Меня передергивает от придыхания в голосе:
— Тимур и Вадим устроили драку, лидер.
Вот так просто сдала своих товарищей, зная, что драки строго запрещены? Или товарищ из нее паршивый, или... Ядовитый укол ревности рассыпает в голове дурные мысли. Если она не прекратит так восторженно глазеть на Матвея, я ее ослеплю.
Матвей сводит брови, и от внимательного взгляда, огладившего лицо Риты, хочется удавиться.
— Из-за чего драка?
Тонкие бледные губы размыкаются, и Рита с готовностью выпаливает:
— Не смогли решить, кто из них будет дежурить сейчас у кабинета госпожи Теодоры, — она тяжело сглатывает и бросает на меня секундный боязливый взгляд, тут же снова концентрируясь на Матвее.
Он же уже теряет к Рите интерес, поворачиваясь ко мне всем корпусом и склоняя голову набок:
— Тебе стоит самой вмешаться, птичка. Покажи им, что правила нужно соблюдать.
Русая челка криво спадает на лоб, прикрывая испытывающий зеленый взгляд. Я натужно сглатываю, а по телу начинает разливаться знакомая слабость. О чем бы он ни попросил, я редко могу сопротивляться, но взаимодействие с членами Организации — больная точка. Я предпочитаю не вмешиваться лишний раз.
Стоит мне попросить, и Матвей разберется с этим сам. Я бы так и сделала, но стоящая рядом Рита, все еще пожирающая его взглядом, путает планы.
Подбородок опускается, и я решительно шагаю вперед, краем глаза зацепив улыбку Матвея. В груди тут же разливается удовольствие.
Глупости какие, музы, мне не нужно ничего ему доказывать. Мы уже все друг другу доказали, но я не могу противостоять желанию дать ему лишний повод для радости. Мне ведь это ничего не стоит.
Выскользнув из-за угла, я не позволяю себе ни секунды промедления, испугавшись сомнений. Мгновения хватает, чтобы оценить обстановку.
Столпившиеся члены Организации замечают меня и благоразумно рассыпаются в стороны. Взгляд врезается в двух сцепившихся парней, и я действую моментально — поднимаю руку и повожу пальцем.
Поток магии, подчиняясь приказу, взмывает вихрем, отбрасывая обоих виноватых по разные стороны, а я едва заставляю себя опустить руку. Мощная сила пульсирует на кончиках пальцев, требуя выхода, покалывает кожу и призывает не останавливаться. Голова кружится, и опьяненное возможностями сознание ускользает. Меня пошатывает, но я удерживаюсь на ногах и медленно поднимаю голову. Голос хрустит и кажется чужим:
— Неужели вы не знаете, что драки запрещены?
Перед глазами пелена. Я с трудом улавливаю жалкие попытки оправдаться:
— Госпожа...
Взгляд Матвея неотрывно следит за каждым моим движением. Я знаю, чего он ждет. Знаю, как сильно хочет, чтобы я приняла главное правило Организации — сила определяет все.
Отпускать контроль почти не страшно. Магия недоверчиво двигается, но, почувствовав, что ее действительно больше ничто не сдерживает, вырывается, пресекая оправдания.
Слова парня срываются на крик, но и тот через мгновение заглушается. Я отрешенно наблюдаю, как магия сбивает провинившихся с ног. Они обрушиваются на колени, гримаса боли искажает лица, превращая в жуткую неестественную маску.
Эйфория подкрадывается, скользнув в сознание. Дыхание учащается, становясь прерывистым. Нет во мне ни вины, ни сострадания. Все вытесняет горячее яростное удовольствие. Губы пересыхают, и я провожу языком по нижней, завороженно наблюдая за извивающимися телами, когда на плече стискиваются длинные пальцы. Голос Матвея едва пробивается:
— Хватит с них, птичка. Прикончишь же ненароком.
Меня словно рывком вытаскивают из-под воды. Уши закладывает, и я мотаю головой, мгновенно цепляясь за сорвавшуюся с поводка магию. Не сразу, но она все же подчиняется, а я с ужасом смотрю на два подрагивающих на полу тела.
Зачем? Как я вообще допустила такое?
Вопросы исчезают из головы, когда Матвей обнимает меня за талию и разворачивает, уводя обратно. Мы уходим в полной тишине. Я жадно вслушиваюсь в ритм сердца. Пальцы немеют и подрагивают. Самое ужасное — на нас смотрят все так же преданно и доверчиво. Это настоящее безумие.
Спокойно. Здесь так принято. Мышление этих людей формировалась годами, не мне его менять.
Теплые губы Матвея касаются моих, оставляя легкий поцелуй, когда мы добираемся до кабинета. Он галантно открывает передо мной дверь и подмигивает:
— Удачи, птичка. Когда закончишь — я буду у себя.
Получается только сдавленно улыбнуться и кивнуть. Я проскальзываю в кабинет и облегченно выдыхаю, когда дверь отрезает от меня Матвея.
Вхождения в новое окружение дается нелегко. Я знаю, Матвей старается меня поддержать и помочь, но иногда его привычки пугают. Даже проскальзывает порой дурацкая подозрительная мысль — вот бы вернуться к привычной жизни, до того, как чертова Академия прикончила мою семью, а Матвей нашел меня и привел сюда.
Глупости все это. Каждый знает, что прошлое не изменить. Остается только принять его и смириться.
Я взмахиваю рукой, закрывая тяжелые плотные шторы перед панорамным окном, и неторопливо опускаюсь за деревянный лакированный стол. Пальцы бездумно теребят срез кожаного ежедневника, взгляд отрешенно скользит по заставленным книгами шкафам вдоль стен и замирает на кожаном диванчике со стеклянным журнальным столиком рядом.
Я готова отвлекаться на что угодно, лишь бы отсрочить встречу со вздорной капризной богиней. Я бы предпочла и вовсе никогда с ней не пересекаться, но Матвей прав — стоит использовать все возможности. Академия проиграла, но вдруг их жалкие остатки наберутся сил.
Одернув рукав блузки, я двигаю пальцем, и по запястью расползается порез. Кто бы ни придумал этот идиотский ритуал, он явно был садистом. Я вытащила Минеду, и связь для ее призыва можно активировать только моей кровью.
Скользнув пальцем по порезу, я аккуратно вычерчиваю на столешнице кровавые руны. Стоит закончить последнюю линию, как кровь вздрагивает и пузырится, через мгновение застывая.
И все. Ничего больше. Я что-то сделала не так? Едва ли, я прекрасно помню все детали ритуала и руны до последней черточки. Наверняка Минеда просто не хочет меня видеть. Я вполне разделяю ее чувства.
Откинувшись на спинку кожаного кресла, я запрокидывая голову, прикрывая глаза. Пальцы потирают переносицу. Что мне еще сделать, чтобы она появилась? Просить? Угрожать? Умолять?
Делать ничего не приходится. Едва ощутимый ветерок проскальзывает по кабинету. Когда я распахиваю глаза и распрямляюсь, взгляд напарывается на изящную грациозную фигуру прямо передо мной.
Минеда сидит на стуле напротив стола, закинув ногу на ногу, и смотрит на меня, не моргая. В темно-синих радужках сквозит пустота.
Я проглатываю вежливое приветствие. Похоже, богиня все же освоилась в нашем мире. Не знаю, где она проводит время и чем занимается, но хотя бы сменила свое одеяние на роскошный черный брючный костюм. Правда, пиджак надела на голое тело, но этим не только богини грешат.
— Что-то случилось у моей дорогой спасительницы? Или просто соскучилась? — бархатный голос обволакивает.
Минеда улыбается, но так холодно и натянуто, что я бы не стала считать это хорошим знаком.
Поборов секундное желание встать и уйти, я складываю перед собой руки, переплетая пальцы, и стараюсь говорить уверенно:
— Есть дело. Того, что ты дала нам, недостаточно.
Стоило лучше подготовиться ко встрече. Почему я не придумала, что говорить? Сама виновата. Теперь приходится мириться с секундным липким стыдом.
Колкий смех обрушивается на меня острыми градинами. Минеда запрокидывает голову, и ее высокий пучок угрожающе вздрагивает. Сквозь смех прорывается глубокий голос:
— О, эта бесконечная человеческая жадность. Вы, люди, такие предсказуемые, — Минеда резко распрямляется и впивается в меня смеющимся взглядом. — И чего же конкретно ты хочешь, моя дорогая Теодора?
Я бы предпочла никогда больше не слышать, как она произносит мое имя. От тянущихся низких звуков сводит желудок.
Я растерянно моргаю. Очевидный предсказуемый вопрос выбивает из колеи. Чего я хочу? А действительно, чего?
Сглотнув неожиданный ступор, я выпаливаю то, что слышала не меньше сотни раз:
— Увеличь силы. Добавь способности.
Нельзя требовать чего-то конкретного, когда понятия не имеешь, что тебе могут дать. Мне кажется, Матвею не так важно, какие именно способности получать. Он найдет применение любым. Лишь бы большинству они оставались недоступны. Правило исключительности работает безотказно.
Улыбка растягивает ярко-красные губы Минеды. Жуткая и пугающая, она заставляет меня стиснуть кулаки под столом, а синие глаза сужаются, чиркнув острым лезвием по моему лицу. Минеда наклоняет голову и, передернув плечами, спокойно заявляет:
— Нет. Этого хочет твой любимый лидер. Я спросила, чего хочешь ты.
Что за дурацкие игры? Какое-то очередное испытание? Да когда они уже закончатся? Я устала отбиваться.
Вскинув подбородок, я заталкиваю на задворки сознания мелькнувшие сомнения и четко проговариваю:
— Я хочу того же, чего и он.
Хохот заполняет кабинет, обрушиваясь острыми осколками. Каждый звук ударяет в подрагивающий барьер терпения, и у меня кривятся губы, несмотря на все попытки контролировать мимику. Хочется зажать уши и уткнуться лбом в деревянную столешницу. Ничего больше не видеть. Ничего не слышать.
Смех замолкает, и тишина вселяет в меня секундное облегчение. Зря.
Минеда распрямляется, наклоняя голову к плечу. В ледяных синих радужках плещутся смеющиеся огоньки, и мне становится не по себе от пристального взгляда. Минеда облизывает губы и, театрально вздохнув, заявляет:
— Уж не знаю, как это случилось, но я действительно рада, что ты выжила. Я не хотела тебя убивать, но другого выбора не было — я заслужила свободу, пусть даже ценой твоей жизни, — она дергает бровью и добавляет. — Чудно, что ты пережила это. Без тебя было бы не так весело.
Глаз дергается. Я медленно выдыхаю, но тик только усиливается. Приходится потереть глаза и прикрыть их.
Она чокнутая. Двинутая спятившая богиня. Чего вообще я пытаюсь от нее добиться, если она несет какую-то несусветную чушь? Что за больные фантазии? Как на них реагировать?
Спокойствие дается невероятным усилием. Преодолев острое желание встать и сбежать, я безразлично протягиваю:
— Понятия не имею, о чем ты говоришь.
Минеда с готовностью кивает, весело отзываясь:
— Да. И в этом вся прелесть.
Никому не понравится чувствовать себя полным идиотом в разговоре, но я ощущаю себя именно так. Ничего не понимаю и даже не представляю, как реагировать. Это просто бред безумной богини или мне стоит напрячься и послушать ее? Пегас его знает.
Пока я застреваю между желанием отмахнуться и странным беспокойством, Минеда осознает, что так разговора не выйдет, и доверительно сводит брови, понижая голос:
— Пусть я и фальшивая богиня, но, как оказалось, кое-что меня все же отличает от вас, — она оставляет интригующую паузу, а я устало свожу брови. Какая еще фальшивая богиня? Что она несет? — Например, память. Моя память не поддается всем этим забавным манипуляциям. А еще я знаю все, что происходит с книгоходцами.
Музы, почему она замолкает? Неужели мне нужно вытягивать каждое слово? Ей так необходимо, чтобы я упрашивала? Может, плюнуть на эту чушь и все?
— И что это значит? — уточняю без особого энтузиазма.
Какой смысл в наводящих вопросах? Если человек хочет что-то рассказать, то и сам расскажет, а, если нет, то из него и слова не вытянуть. Впрочем, Минеда не совсем человек.
Считав на моем лице безрадостную отрешенность и явное отсутствие интереса, она разочарованно поджимает губы, но обида надолго не задерживается. Минеда усмехается и, задрав подбородок, как ни в чем не бывало спрашивает:
— Ты влюблена в Матвея?
От внезапного неуместного вопроса дергается бровь. Я ошарашенно моргаю, мотнув головой, но наваждение не отступает. Она действительно это спросила. Поразительная наглость.
— Не твое дело, — фыркаю, беспокойно стукнув по столу, и откидываюсь на спинку кресла.
Она мне не подружка, чтобы задавать такие вопросы. Что за бестактное любопытство?
Минеда тяжело вздыхает и с готовностью кивает:
— Конечно, не мое, Те-о-до-ра, — имя, произнесенное по слогам, режет слух, и я неприязненно морщусь, а Минеда прищелкивает языком и заявляет. — Просто мне казалось, что ты влюблена в другого парня.
Я застываю. Взгляд врезается в лицо богини. Я просто смотрю на нее, отрешенно моргая.
Надо заканчивать этот разговор. Очевидно, она тронулась. Может, не стоило вытаскивать ее из книги?
Как бы там ни было, Минеда не знает обо мне совершенно ничего. Разве что за ту пару минут, когда я ее переносила, она смогла дотянуться до каких-то мыслей.
Даже если так, это чушь. Я-то прекрасно знаю, что и к кому чувствую. Матвей спасал меня бесчисленное количество раз. Разве можно не влюбиться в такого героя?
Я собираюсь фыркнуть и послать обезумевшую богиню ко всем пегасам, но ехидное любопытство выталкивает насмешливый вопрос:
— Да неужели? И в кого же?
Синий взгляд темнеет, вцепившись в меня безжалостными клещами. По плечам разбегаются предостерегающие мурашки. Минеда скалится, хищно улыбнувшись, и наслаждается каждым звуком:
— Как там зовут этого красавчика? Эрик, кажется?
Сердце вздрагивает и замирает. Пальцы сжимаются в кулаки так, что ногти оставляют на ладонях полумесяцы. За грудиной разливается яростное злое жжение.
Да она издевается? Эрик? Гребаный Эрик из проклятой Академии? Человек, по вине которого я лишилась матери и брата? Это худшая шутка, которую только можно придумать. У богинь нет чувства юмора?
— Очень смешно, — хрипло процеживаю, стиснув подлокотники. Пальцы сводит от напряжения.
Русые брови Минеды сходятся, и она покачивает головой, поучительно начиная:
— Чего же в этом смешного, Теодора? Это печально, когда истинные чувства теряются, не выдержав испытаний.
Злость сводит мышцы, выкручивая. Пепельный привкус оседает на языке. В глазах темнеет от несдержанной ярости. Как она смеет? Кто позволил ей болтать такую омерзительную чушь?
Сузив глаза, я едва размыкаю напряженные губы, выплюнув:
— Какой бред.
Голос кажется чужим. Пальцы выламывает сгущающееся напряжение, и я царапаю подлокотники, отчаянно умоляя себя успокоиться.
Безумной богине стоит взять свои мерзкие слова назад. Прямо сейчас, пока я еще не утратила контроль над бурлящей в крови магией. Та словно чувствует момент слабины и готовится вырваться на свободу, потакая моим низменным яростным порывам.
Минеда словно и не ощущает угрозу. Она покачивает головой и театрально вздыхает, вскинув руки в сокрушающемся жесте:
— Я не осуждаю твою реакцию, дорогая Теодора, — от длинных пауз сводит челюсти, и Минеда все-таки продолжает. — Ты ничего не понимаешь, потому что твой обожаемый Матвей перевернул реальность, исказил прошлое и вынудил тебя забыть всю правду. Трагично, гнусно, омерзительно!
Она заламывает пальцы, сыпля эпитетами, и напряженный узел в груди распускается, вздрогнув. Из меня вырывается мрачный смешок.
Стоит уже запомнить — никогда не верь чокнутым, иначе они охотно утащат тебя в пучину своего безумия.
Оттолкнувшись от ребра стола, я откатываюсь и усмехаюсь, потерев переносицу:
— Что, прости, сделал Матвей? Какой огромной силой нужно обладать, чтобы провернуть подобное? — скользнув безынтересным взглядом по лицу застывшей богини, я устало отмахиваюсь. — Катись к пегасам, Минеда. Если это был намек на то, что ты больше ничего полезного дать не способна, я поняла. Уходи
Можно было просто сказать, что помощи ждать не стоит. К чему этот убогий жуткий спектакль? От одной мысли о том, что слова Минеды могут оказаться правдой, меня передергивает. Меня словно с головой вываляли в грязи. Мерзость.
Лицо Минеды заостряется. Она сужает глаза, и театральное выражение сползает оплавившимся воском. В потемневшей синеве мелькают грозные молнии. Она раскрывает яркие губы и шипит:
— Не способна? Отчего же, Те-о-до-ра? Я могу дать тебе кое-что полезное, — от ее голоса вдоль позвоночника рассыпается холодок. Такая резкая смена настроения ничего хорошего не предвещает. — Ты неплохо меня развлекаешь. Хочу посмотреть, как ты выкрутишься, — она поджимает губы, а я невольно хмурюсь, напряженно ерзая. — Верну тебе кое-что, дорогуша. Совсем немного, зато очень ценное.
Приторные нотки заставляют передернуться. Я морщусь, собираясь заявить, что ничего мне не нужно от чокнутых, но не успеваю ни среагировать, ни увернуться.
Минеда исчезает со стула напротив, а через мгновение оказывается рядом со мной. Хищный оскал и пульсирующая синева врезаются в память рубцом. Она вскидывает руку, и длинные белые пальцы касаются моего виска. Я пытаюсь оттолкнуть ее запястье, но захлебываюсь океаном внезапной бесконечной боли.
Голова раскалывается, словно череп разламывается пополам. В глазах темнеет, а через секунду под закрытыми веками вспыхивают яркие живые картины.
Черные кудрявые волосы проскальзывают между пальцев. Задумчивый медовый взгляд останавливается на моих губах, и я порывисто подаюсь вперед, целуя проклятого Эрика. Он протягивает ко мне ладонь, и я послушно вкладываю в нее пальцы. Его рука скользит по моему животу, задрав рубашку, а я рассыпаюсь на части и даже не думаю сопротивляться. Его высокая фигура нависает надо мной в мягком полумраке, и Эрик наклоняется.
Все прекращается так же внезапно, как началось. Меня трясет. Виски стреляет чудовищной болью. Я задыхаюсь, хлопая ртом в нелепой попытке заполнить легкие кислородом.
Чушь. Бред. Абсурд. Настоящий сюр.
Не выдержав потока мыслей, я вскакиваю на ноги, тут же сталкиваясь с внимательным прищуром, и, едва переводя дыхание, хриплю:
— Какого... дьявольского... пегаса? Что это за чушь?
Минеда улыбается, протягивая пугающе спокойно:
— Это отрывки твоей настоящей жизни.
Челюсти лязгают друг о друга. Невозможно. Чокнутая богиня решила развлечься за мой счет.
— Бред! — вскрикиваю, стиснув кулаки, но Минеда даже бровью не поводит. — Это чушь! Убирайся отсюда! Проваливай! Катись в пекло!
Сердце колотится в глотке, мешая дышать. Мнимый контроль над собой дает трещину, разламывая все мыслимые барьеры.
Магия мгновенно отзывается на неосознанный призыв. Книжный шкаф взрывается щепками и клочками бумаги. В ушах звенит. Лицо Минеды смазывается — перед глазами падает пелена. Магический всплеск усиливается, и я покорно застываю, со стороны наблюдая, как рушится мебель, разбиваются стекла и взрывается кожаная обивка дивана. Хаос обломков и осколков поглощает, в сознании набатом стучит единственная отчетливая мысль.
Чушь. Полная чушь.
Силы истекают без предупреждения. Я словно просыпаюсь посреди разрушенного кабинета, окруженная обломками. Легкие болезненно сжимаются, и я сдавленно выдыхаю, осматриваясь. Минеды нигде нет.
В ушах пищит. Колени подгибаются, и я обессилено обрушиваюсь в кресло — единственное, что уцелело. Пальцы стискивают переносицу, ногти больно царапают кожу.
Это абсурд. Вранье. Она специально решила показать мне этот бред, чтобы свести с ума. Да я бы никогда в жизни не опустилась до такой грязи. Никогда бы не спуталась с этим жестоким бездушным чудовищем. Единственная причина, по которой я могу его коснуться, — смертельный удар. Для этого даже прикасаться не обязательно.
Я точно знаю, что права. Откуда тогда эта тупая ноющая боль под ребрами? Почему дыхание спирает, стоит омерзительным картинам всплыть в памяти?
Нет. Я не позволю безумию захватить меня. Не позволю очевидной лжи просочиться и пустить в сознание ядовитые корни.
Распахнув глаза, я медленно выдыхаю и неспешно поднимаю руку, концентрируя магию в кончиках пальцев. Привести кабинет в порядок — размеренно, вдумчиво и методично — отличный способ прийти в себя и очистить сознание от бреда.
Времени на восстановление уходит немало, но, когда я заканчиваю, напряжение и беспокойство еще покалывают, мешая вернуться к нормальной жизни, а мысли не отпускают.
Ничего. Я знаю, что нужно делать. Знаю, кто способен разогнать все кошмары и мягким взглядом вселить в меня спокойствие.
Выскользнув в коридор, я торопливо шагаю мимо одинаковых дверей, пока возле одной из них не замечаю пару серьезных парней. Они стоят по обе стороны с совершенно отрешенным лицами, сведя руки перед собой. Уж не знаю, от чего они должны защищать, но исходящая от них угроза ощущается физически.
Я бы не хотела с ним пересекаться, но царящая внутри разруха сбивает все мысли. Они мне не навредят. Это я знаю точно.
Стоит приблизиться, как два отрешенных взгляда впиваются в мое лицо, и парни моментально склоняют головы в уважительном поклоне. Мне все еще не по себе, но сейчас я отмахиваюсь и, даже не постучав, толкаю от себя дверь. Остановить меня никто не пытается.
В кабинете Матвея ничего не меняется. Он сидит за столом, перебирая бумаги, но, услышав вторжение, вскидывает голову, недовольна сводя русые брови.
Я застываю, так и не дойдя до его стола. Не могу выдавить ни звука. Стоило заранее подумать, что я собираюсь сказать, а не стоять, как идиотка, нервно перебирая складки юбки и поджимая губы.
Секундное раздражение на лице Матвея исчезает, сменяясь озабоченным прищуром. Он откладывает перьевую ручку и настороженно сводит брови, начиная:
— Что-то случилось, птичка?
Не следовало тревожить его из-за такой ерунды. Это очевидное волнение ни к чему. Ничего ужасного не произошло, а Матвей наверняка занимается важными делами. Кому понравится, когда тебя отвлекают от работы из-за какой-то чуши?
— Нет, — хрипло протягиваю, тут же мотнув головой. Врать Матвею бесполезно, и я выпаливаю. — Да. Кое-что.
В зеленых глазах мелькает волнение. Матвей отодвигает бумаги, отдавая все внимание мне, и от этого простого жеста становится легче дышать. Зеленый взгляд требовательно сверлит мою фигуру, и русые брови сводятся, вынуждая продолжить:
— Минеда...
Все, на что меня хватает. Слова царапают глотку, но не высвобождаются. Крылья носа беспомощно вздрагивают. Меня охватывает острая жгучая обида. За что она так со мной? Почему решила устроить этот жестокий розыгрыш?
Матвей порывисто поднимается, и колесики кресла шумно проезжают по паркету. Он пересекает кабинет за жалкое мгновение, и крепкие объятия стискивают меня, позволяя уткнуться носом в белоснежную рубашку. Мускусный аромат обволакивает, смешивается с теплом прикосновения и дарит спокойствие.
Чутко уловив, что мне стало легче, Матвей отстраняется, но сжимает мою ладонь и бережно всматривается в лицо:
— Ну, что случилось, птичка? Ты же знаешь, я никому не позволю тебя обидеть.
Это я знаю наверняка. Почему такая простая мысль выскользнула из головы?
Облизнув губы, я неуверенно опускаю подбородок, уставившись на блестящий паркет под ногами, и бормочу:
— Она наговорила какой-то ерунды, — сомнения разбиваются о выжидательный взгляд Матвея, и я осторожно начинаю. — Про то, что ты якобы что-то там сделал и изменил реальность, что все должно быть не так.
По лицу Матвея проскальзывает мрачное недоумение. Он оглаживает ребром ладони мою щеку и наклоняет подбородок:
— Все именно так, как должно быть, птичка. Разве у тебя есть сомнения?
Я растерянно моргаю, пропустив удивленный выдох. Это действительно первый вопрос, который пришел Матвею в голову?
Столкновение с выжидающим взглядом отгоняет лишние мысли. Я быстро мотаю головой и, подавившись воздухом, добавляю:
— Еще она мне показала кое-что. Сказала, что воспоминания.
Пальцы Матвея с силой сжимаются на моей руке. Всего на мгновение, но я шумно выдыхаю. В зеленых радужках мелькает что-то ледяное и мрачное, и Матвей сближает наши лица, цепко уточняя:
— Что?
В памяти совершенно некстати всплывают увиденные сцены. Желудок скручивает, губы брезгливо кривятся. Меня передергивает. Прикрыв глаза, я сглатываю тошноту и умоляюще протягиваю:
— Даже вспоминать не хочу. Это было омерзительно.
Тишина в ответ длится так долго, что я настороженно открываю глаза. Лицо Матвея напоминает каменную маску. Он смотрит на меня, не моргая, пока наконец не выдыхает:
— И что? Ты поверила?
Вопрос выбивает из колеи. Я шла сюда совсем не за этим. Сомнения и подозрения, скользнувшие в голосе, заставляют обиженно поджать губы. Чем я заслужила его недоверие? До того, как он занял место отца, Матвей верил мне безоговорочно. Неужели избыток власти делает из людей параноиков?
Решительно мотнув головой, я свожу брови и, прямо встретив напряженный взгляд, проговариваю:
— Конечно, нет. Что за чушь? Я же не чокнутая. Кто в своем уме поведется на эту ерунду?
Длинный выдох вводит меня в ступор. Матвей покачивает головой. Его рука поднимается, и ладонь обхватывает мою щеку. Подушечка большого пальца нежно скользит по коже, и от этого ласкового прикосновения из головы испаряются все лишние мысли.
К пегасам. Нужно просто забыть об этом жутком недоразумении. Бредни безумной богини не должны так влиять на меня.
Матвей сближает наши лица и, кивнув, мягко выдыхает:
— Знаешь, Тея, забудь. Не нужно тебе встречаться с этой чокнутой больше. Справимся и без ее подачек, — он замолкает, но, подвигав губами, все-таки добавляет. — Не хочу, чтобы ты из-за этого расстраивалась. Хорошо?
Я медленно киваю, хотя мышцы сковывает напряжение. Непринужденное согласие дается с трудом.
Что только что произошло? Матвей вот так запросто отказался от идеи, преследовавшей его с момента освобождения Минеды? Ради моего комфорта?
Это нормально. Вполне возможно. Но внутри скручиваются плохо осознанные сомнения.
— Мне еще нужно поработать, — вздыхает Матвей, кивнув на кипу бумаг. — Но, если хочешь, я могу отложить все дела. Прогуляемся или займемся чем-нибудь, чтобы ты отвлеклась.
Чтобы я отвлеклась? Разве ради такого откладывают дела, тянуть с которыми нельзя?
Боясь выдать свои странные мысли, я аккуратно улыбаюсь и покачиваю головой:
— Я в порядке. Пойду в комнату, почитаю. Буду ждать тебя.
Матвей всматривается в мое лицо подозрительно долго, но все-таки кивает, а у меня внутренности скручивает. Поборов напряжение, я приподнимаюсь на носочки, коснувшись губами его щеки, и стараюсь дойти до двери, не ускоряя шаг. Матвей так и не двигается, пока дверь не отрезает меня от него.
Только когда поворот прячет меня от чужих взглядов, я позволяю себе застыть, впечатавшись лопатками в холодную стену. Сердце безумно колотится в груди.
С чего бы, музы? Я отказываюсь во все это верить. Не имею права сомневаться в Матвее. Хоть где-то должно сохраняться полное безоговорочное доверие.
Нельзя отрицать требовательные тревожные звоночки. Нельзя игнорировать очевидные странности. Я знаю Матвея и не могу не замечать очевидное.
Нужно было прямо спросить, в чем дело, но язык словно прилип к нёбу, а сейчас я уже ушла. Не время возвращаться с идиотскими вопросами.
А если все это правда? Я же своими губами предупредила Матвея.
Мысли мечутся в голове злыми болезненными молниями, разрядами жаля подкорку. Я пытаюсь от них убежать. В жалком беспомощном порыве несусь по коридорам, не понимая, куда, заглядываю в пустые кабинеты, врезаюсь в людей, но даже не узнаю их.
Бесполезно. Закравшиеся сомнения ядовитой ржавчиной разъедают привычную реальность. Я не могу просто отмахнуться от них. Не справляюсь.
Я пожалею об этом. Как бы там ни было, сожаления будут наверняка, но я готова их принять.
Толкнув первую попавшуюся дверь, я шагаю в пустой класс и, бегло осмотрев ряд парт, магией закрываю проход. Никто не должен мне помешать. Никто не должен узнать, чем я тут занимаюсь.
Словно во сне обрушившись за одну из парт, я дергаю рукав, махнув рукой, распускаю по ладони порез и обмакиваю пальцы в кровь, выводя на столешнице знакомые руны. Время растекается по кабинету. Тишина ввинчивается в сознание, вынуждая кусать губы и проклинать себя.
Что ты делаешь, Тея? Остановись. Поздно.
— А я уже начала сомневаться, что ты сможешь меня развлечь, Теодора, — гулкий голос обволакивает, звуча сразу отовсюду.
Я вскидываю голову, выискивая Минеду. Она сидит на краю преподавательского стола и, склонив голову набок, разглядывает меня, как неразумную, но забавную лабораторную мышь.
Для нее я — всего лишь способ развеять скуку. Да плевать.
— Докажи, что не лжешь, — выпаливаю, даже не пытаясь прятать нервные нотки в голосе.
Минеда закидывает ногу на ногу и обиженно надувает красные губы, капризно протягивая:
— Как невежливо, Теодора. Где твои манеры?
Какие, к пегасам, манеры? Меня разрывают на части сомнения и отрицание. Я не готова к переговорам.
Дернув подбородком, я повторяю:
— Мне нужны доказательства.
Тонкие брови хмурятся. Минеда подносит ладонь к лицу и, длинным ноготком царапнув губы, тяжело вздыхает:
— Да нет же, глупая. Тебе нужно вернуть свою жизнь, а не доказательства.
Зря я все это затеяла. Очевидно, Минеда не в себе. Как можно было повестись на эту чушь? Я должна вернуться к Матвею, во всем признаться и просить у него прощения за слабодушные сомнения.
Цокот каблуков заполняет кабинет. Я прикрываю глаза, утратив веру. Минеда останавливается и строго заявляет:
— Я не собираюсь решать твои проблемы. Какой в этом интерес? — раздраженные нотки в голосе заставляют распахнуть глаза и напороться на негодующий синий взгляд. — Я хочу смотреть, как это делаешь ты. Но что-то ты совсем расклеилась. Я тебе немного помогу.
Хочется уткнуться лбом в парту и выскользнуть из реальности. Мне не нравится буквально все, что происходит. Я будто самовольно шагаю на виселицу и засовываю голову в петлю. Все внутри напряженно сжимается, убеждая отказаться от идиотской затеи. Я надавливая пальцами на переносицу, пытаясь вернуть концентрацию, и вопросительно свожу брови.
Минеда вздыхает и покачивает головой:
— Я перемещу тебя в Библиотеку, а там уже сама разберешься. Ищи книгу жизни, которую переписал твой психопат.
Какую еще Библиотеку? Какую, к пегасам, книгу жизни? О, да единственный психопат здесь — это Минеда.
Я вскакиваю на ноги, остро осознав, что поверила в россказни сумасшедшей, и мотаю головой, но отшатнуться не выходит. Пальцы Минеды сжимаются на моем плече, и кабинет смазывается, вырывая из-под ног твердую поверхность.
Дерьмо пегаса!
Панике не удается захватить меня полностью. Ноги прежде врезаются в пол. Испуганно дернувшись в сторону, словно еще есть шанс увернуться от хватки Минеды, я выдыхаю. Вокруг никакой опасности. Только бесконечные ряды книжных полок. Я щурюсь, вчитываясь в названия, но не нахожу ни одной знакомой.
Чудно. И что теперь делать?
Беспомощно обернувшись, я делаю неуверенный шаг наугад. Тело тут же находит ответ. Ноги сами ведут меня вперед, будто я уже была здесь.
Плохо сформулированный вопрос стучит в висках, но я даже не пытаюсь отыскать ответы. Покорно шагаю, проходя мимо разбросанных книг и покосившихся стеллажей, сворачиваю несколько раз и захожу в темную комнату, инстинктивно добираясь до еще одной двери.
За ней — темно-синий полумрак, тихий шелест страниц и бесчисленное количество застывших в воздухе книг.
Что это, музы? Завороженно осматриваясь, я шагаю вглубь чудесной комнаты, пока возле одной из книг не замечаю знакомую фигуру.
Нет. Русые волосы, белая рубашка, черные джинсы. Это точно Матвей, хоть он и стоит ко мне спиной. Никаких сомнений, но из меня вылетает тихий хрустящий выдох:
— Ты...
Музы, пусть это окажется не он. Пусть все объяснит и докажет, что Минеда лгала. Пусть отрицает и врет. Я хочу поверить.
Высокая фигура неторопливо оборачивается, разрушая сомнения. Зеленый взгляд тоскливо оглаживает мое лицо, и Матвей слабо поводит подбородком:
— Все-таки не поверила мне, птичка?
Фраза врезается звучной оплеухой. Лучше бы он меня ударил. Лучше бы вскинул руку, использовал магию и снова заставил все забыть. Хотя бы попытался выкрутиться.
Легкие сжимаются, словно кто-то стиснул их в кулак. Я инстинктивно шагаю вперед и качаю головой. Брови вздрагивают и сводятся, а из меня вырывается жалобный вопрос:
— Что все это значит, Матвей?
Пожалуйста. Я даю ему все возможности. Сама отказываюсь от очевидных ответов. Умоляю соврать и убедить меня, что все в порядке.
Пусть скажет, что мне должно быть стыдно. Пусть заявят, что его обижает мое недоверие. Я с радостью извинюсь, и мы вернемся в Организацию, словно и не было ничего.
Матвей игнорирует мою мольбу. Устало вздохнув, он поджимает губы и протягивает:
— Я никак не могу все предусмотреть. Это из-за тебя, птичка, — его взгляд, пропитанный отрешенной тоской, оглаживает мое лицо. — Из-за тебя я не могу сохранять рассудок трезвым и взвешивать решения.
В горле першит. О чем он? Во что мне верить? Я не знаю, но четко понимаю — так не говорят с тем, кому хотят навредить. Если Матвей такой злодей, как заявляет Минеда, то откуда в его голосе столько нежности и обреченности? Так не бывает.
— Я не понимаю, — выдыхаю едва слышно, все силы бросив на борьбу с внутренней дрожью.
Глаза щиплет. Хочется зажать уши и бежать прочь. Не видеть эту странную комнату, не слышать, что говорит Матвей, не замечать в его глазах маниакальный блеск, пробивающийся сквозь усталость и отчаяние.
Матвей поводит подбородком и отмахивается, бросая:
— Этот вариант изначально был обречен на провал, но стоило хотя бы попытаться, — он запускает пальцы в волосы, лохматя русые пряди. — Хотя бы мельком посмотреть, как воплощается моя мечта, — вскинув голову, он впивается в меня требовательным взглядом и выпаливает. — Имею я право на свою мечту, Тея?
В горле першит. Губы вздрагивают. Я двигаюсь к Матвею, но так и не дохожу, прибитая к месту осознанием. В груди все путается, смешивается и клокочет. Я не узнаю свой осипший голос:
— Так это все правда?
Последний шанс утекает в невыносимой воспаленной тишине. Мне становится нечем дышать. Пальцы сводит, и я сжимаю их в кулаки, борясь с захлестывающим отчаянием.
Все сцены фальшивой жизни мелькают перед глазами. Что-то из этого было правдой? Хоть что-нибудь? Кто вообще для меня Матвей? Зачем он так поступил? Зачем делать все это?
Русые брови брезгливо изгибаются, и Матвей щурится:
— К чему эта драма, птичка? Я всего лишь пытался подарить тебе счастливую жизнь. Поверь, тебе совсем не понравится реальная, — уловив мой нервный смешок, он наклоняет подбородок и спокойно уточняет. — Разве тебе было плохо? Давай, скажи. Разве я как-то тебя обидел?
Он издевается? Как я могу ответить? Мы вообще не можем разговаривать на равных — я понятия не имею, о чем он говорит. Зато я знаю наверняка, что он меня обманул.
— Ты меня использовал, — медленно выдыхаю, по крупицам собирая цельную картину.
Вытащить Минеду. Заставить ее поделиться силами. Занять место отца.
В голове всплывают торопливые горячие поцелуи, жадные хаотичные прикосновения и бархатный шепот. Колени подгибаются. Предательская слезинка все-таки стекает по щеке. Это подло. Грязно и низко.
Матвей поджимает губы и порывисто шагает на меня, но замирает. В зеленых глазах вспыхивают гневные огоньки, и он дергает головой, сцеживая:
— Ничего подобного. Я всего лишь помог тебе принять правильное решение. Немного подсказал там, где ты запуталась.
Колючий ком царапает глотку. Ноющая тягучая боль собирается под ребрами, растекается по всему телу. Я хочу броситься на Матвея, драться и кричать, но из груди вылетает только жалобный полувсхлип:
— Как ты мог? — полный обиды и разочарования взгляд не пробивает барьер уверенности Матвея. — Я верила тебе.
Как полная идиотка. Музы, я верила каждому его слову, была готова выполнять все прихоти, изо всех сил старалась угодить. Это он меня такой сделал? Может, я бы никогда не стала вести себя так. Я даже не знаю, кто я.
Короткий кивок убивает во мне остатки здравого смысла, а голос Матвея даже не вздрагивает:
— Правильно, птичка. Тебе и нужно всего лишь верить мне.
Щека дергается. Я утрачиваю контроль над мимикой. Мысли мечутся в сознании, но я не понимаю, что должна сделать.
Я порывисто шагаю на Матвея, но его голос меня тормозит:
— Не расстраивайся так, Тея. В этот раз я постараюсь тебя не разочаровать. Обещаю.
Во рту пересыхает за мгновение. Предчувствие острой иголочкой пронзает все тело, но я только размыкаю губы и обессиленно переспрашиваю:
— Что?
Зеленый взгляд оглаживает мою фигуру. Теплый, ласковый, но мрачный и отчаянный. От него сводит мышцы и по коже расползаются мурашки.
— Ты так хотела, чтобы я был с тобой честен, — вздыхает Матвей, поднимая руку, — и отказывалась понимать, что неведение — благо. Теперь попробуем по-твоему.
В его пальцах сжат исписанный лист бумаги. Тревога толкает меня вперед, хотя я не представляю, что происходит. Матвей вкладывает бумагу в раскрытую книгу и проводит пальцами по сгибу.
Я не дохожу пару метров. Все поглощает тьма.