9 глава
Аризу просидела в объятиях Дазая, казалось, целую вечность. Слёзы, которые сначала лились безудержным потоком, постепенно стихли, сменившись тихими всхлипами, а затем и вовсе затихли. Влажная ткань его больничной одежды впитала большую часть ее горя, став мокрой и прохладной. Тепло, исходившее от Дазая, было неожиданно успокаивающим, словно невидимый барьер, ограждающий от внешней боли. Она чувствовала, как его рука нежно поглаживает ее спину, простые, повторяющиеся движения, которые, тем не менее, действовали как бальзам на израненную душу. Его молчание не тяготило, а наоборот, давало ей пространство для того, чтобы собрать осколки своих чувств, пережить горечь утраты и постепенно прийти в себя.
Когда последние отголоски рыданий затихли, и дыхание стало ровнее, Аризу осторожно отстранилась от Дазая. Она села чуть поодаль, сохраняя небольшую дистанцию, но уже не чувствуя прежней остроты боли. Ее глаза, опухшие и покрасневшие от слез, смотрели куда-то вдаль, пытаясь сфокусироваться на чем-то конкретном, но взгляд оставался рассеянным. Прикосновение Дазая, его объятия, пусть и краткие, оказали на нее неожиданно сильное воздействие. Она заметила, что дрожь в теле почти прошла, а тяжесть в груди стала немного легче.
Впервые за долгое время, возможно, впервые в жизни, Аризу почувствовала, что кому-то было небезразлично ее состояние, ее чувства. Она привыкла быть сильной, справляться со всем самостоятельно, прятать свои эмоции глубоко внутри. Никто никогда не предлагал ей утешения, не проявлял такой простой, но такой важной заботы. Этот момент, проведенный в объятиях Дазая, открыл для нее новую, незнакомую грань человеческих отношений. Внутри зарождалось робкое, неуверенное чувство благодарности и… удивления. Неужели кто-то действительно мог заботиться о ней? Неужели она не была так одинока, как всегда думала? Эти мысли, пока еще смутные и неясные, начали прорастать в ее сознании, словно первые ростки надежды после долгой зимы.
Аризу начала свой рассказ, словно открывая старую, запыленную книгу своей жизни, страницы которой были исписаны тенями прошлого. Ее голос вначале был тихим, почти неуверенным, но постепенно, по мере того как она погружалась в воспоминания, становился более твердым, хотя и оставался приглушенным. Она начала с момента, когда ее отец был еще жив, описывая светлые краски детства, наполненные теплом и любовью. В ее словах звучала ностальгия по утраченному раю, по времени, когда мир казался безопасным и полным надежд.
Затем, словно тень набежала на солнце, она перешла к смерти отца. В ее голосе появилась горечь, когда она рассказывала о том, как мир вокруг нее словно потускнел, потеряв свои яркие краски. Жизнь изменилась в одночасье, превратившись из сказки в суровую реальность. Она говорила о том, как резко и неожиданно изменилось отношение ее матери к ней. Вместо любви и заботы возникло отчуждение, холод, словно между ними выросла невидимая стена. Отчим… о нём она говорила с какой-то пугающей пустотой, словно его и вовсе не существовало. Безразличие, полное и всепоглощающее, было, пожалуй, хуже ненависти.
Ее рассказ перешел к мрачному периоду, когда шестнадцатилетняя девушка, сломленная жестокостью матери и равнодушием отчима, приняла страшное решение. В ее голосе не было ни раскаяния, ни оправдания, лишь констатация факта, как будто она рассказывала о каком-то закономерном событии. Убийство матери и отчима, совершенное в юном возрасте, стало поворотной точкой, навсегда изменившей ее судьбу.
Затем в ее жизни появился Достоевский. Аризу говорила о нем с какой-то странной отстраненностью, словно он был персонажем из другой пьесы, не имеющим отношения к ее настоящей жизни. Она описала их встречу, предложение работать на него, как будто это было всего лишь деловое соглашение, лишенное каких-либо эмоциональных оттенков. Убийства, сначала тех, кто просто «переходил дорогу» Федору, а потом… потом начались пытки и жестокие расправы по его приказам. Она рассказывала о пытках и убийствах с леденящим спокойствием, словно перечисляла пункты в списке дел. В ее голосе не было ни малейшего намека на эмоции, когда она признавалась, что не чувствовала ничего, выполняя приказы Достоевского. Пустота, равнодушие, механическое исполнение чужой воли – вот что стояло за ее словами.
Побег в Японию, в Токио, произошел после ареста Федора. Смена имени, фамилии, внешности – всё это было описано как необходимые меры предосторожности, как способ стереть прошлое, начать новую жизнь. Но прошлое, как тень, преследовало ее повсюду. Каждый раз, когда ее взгляд случайно падал на отражение в зеркале, она испытывала отвращение. Отвращение к самой себе, к той, кем она была, к тем поступкам, которые навсегда останутся пятном на ее душе.
— …Ну, а после я встретила тебя, и благодаря тебе я вступила в ВДА, — закончила Аризу, ее голос звучал тихо, почти шепотом, но в нем чувствовалась какая-то завершенность, словно она поставила точку в длинном и тяжелом предложении. Она снова замкнулась в себе, стараясь сдержать эмоции, не дать им вырваться наружу, словно боясь, что, показав их, она снова станет уязвимой.
Дазай внимательно слушал Аризу, не отрывая от нее взгляда. Он следил за каждым изменением в ее лице, за каждым оттенком в ее голосе. Его обычно игривые глаза сейчас были серьезны и сосредоточены, словно он пытался прочитать не только ее слова, но и то, что скрывалось между строк, в глубине ее души. Он не перебивал, не задавал вопросов, просто слушал, позволяя ей излить все, что накопилось внутри.
— Понятно, — протянул Дазай, когда Аризу закончила свой рассказ. Он откинулся на подушку больничной койки, его взгляд устремился в потолок, словно он обдумывал услышанное. Затем, внезапно, словно переключаясь на другую волну, он повернул голову к Аризу и с неожиданно веселым тоном спросил: — Эй, Ари-тян, а как насчёт того, чтобы совершить двойное самоубийство, когда вся эта ситуация с Достоевским закончится?
Этот резкий переход к легкомысленному предложению, прозвучавшему в его обычном беззаботном тоне, поверг Аризу в настоящий шок. Ее глаза расширились от изумления и возмущения. Только что она открыла перед ним самые темные уголки своей души, рассказала о вещах, которые мучили ее годами, и в ответ получила… предложение о двойном самоубийстве?
— Ты вообще меня слушал?! — взорвалась Аризу, ее голос взлетел на несколько тонов, в нем звучало искреннее негодование. — Я для кого это всё рассказывала сейчас пятнадцать минут?!
Дазай лениво махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Мне стало скучно тебя слушать еще на моменте, когда ты рассказывала про то, как к тебе относилась твоя мать после смерти твоего отца, — отмахнулся он, небрежно бросив эту фразу, словно это была самая обыденная вещь.
— Что?! — Аризу вскочила с места, ее кулаки невольно сжались. — Тебе повезло, что ты после операции, я бы тебя прибила! — прошипела она, в ее голосе звучала неприкрытая угроза.
Дазай усмехнулся, наблюдая за ее реакцией. — Шутка, — спокойно произнес он, его глаза снова стали серьезными. — Я внимательно тебя слушал. И в моей голове уже сложились все пазлы… — проговорил он уже более задумчиво. После рассказа Аризу, в его голове действительно прояснилось многое. Он понял, почему Достоевский заявился именно к ней в квартиру. Федор хотел заманить девушку обратно, вернуть ее под свой контроль, чтобы она вновь работала на него. Но когда он понял, что этого не получится, что Аризу больше не та сломленная марионетка, Достоевский решил, что найдет подходящий момент, чтобы просто убить ее, устранить как потенциальную угрозу и свидетеля его прошлых дел...
Дазай не допустит. Это решение промелькнуло в его сознании молниеносно, словно удар хлыста, резкое и бескомпромиссное. Он сделает всё, абсолютно всё, чтобы Достоевский не смог добраться до Аризу, чтобы его зловещие планы не воплотились в жизнь. Внутри него поднялась волна защитнического инстинкта, неожиданно сильная и властная. Он, циничный и склонный к саморазрушению Дазай, вдруг почувствовал острую необходимость оградить эту девушку от опасности.
И тут, среди этой решимости, зародился вопрос, медленно, но настойчиво проникающий в его мысли. Почему? Почему он так беспокоится о жизни Аризу? Почему его так задевает мысль о том, что ей может угрожать опасность? Они коллеги, партнеры по агентству. В какой-то степени, они даже друзья. Но было ли это просто дружбой, коллегой, профессиональным долгом, что заставляло его сердце биться чаще при мысли о ее безопасности?
С самого начала их знакомства, в Аризу было что-то, что цепляло его внимание. Не только ее мрачное прошлое, о котором он постепенно узнавал, но и ее внутренняя сила, скрытая за внешней хрупкостью, ее уязвимость, которую она так тщательно прятала за маской безразличия. Он видел в ней отголоски самого себя, отблески тьмы, с которой он когда-то был так тесно связан. Возможно, это было просто профессиональное любопытство, интерес к сложному механизму человеческой души.
Но сейчас, когда он слышал ее историю, когда видел ее уязвимость, когда понимал, что она снова может стать жертвой прошлого, внутри Дазая просыпалось нечто большее. Что-то теплое, защитное, совершенно чуждое его привычному циничному мировоззрению. Что-то подсказывало ему, что его беспокойство об Аризу выходит далеко за рамки обычной дружбы или профессиональной солидарности.
Однако, бывший исполнитель Портовой Мафии, человек, привыкший к тьме и одиночеству, отчаянно сопротивлялся этому новому чувству. Он отмахивался от него, как от назойливой мухи, пытался рационализировать, объяснить его логически, списать на что угодно, только не на то, что начинало пробиваться сквозь броню его цинизма. Признать, что это может быть что-то большее, чем дружба, было равносильно признанию собственной уязвимости, открытию себя для новых, неизведанных, и потенциально болезненных, эмоций. И это было то, чего Дазай Осаму, возможно, боялся больше всего на свете...
__________________________
Люблю ночное вдохновение