ШНЫР "Мост в чужую мечту"

Только Тот, Кто сотворил небо и землю, знает, что такое истинная красота. Когда мир подойдет к своему завершению, красота будет явлена. При этом красотой окажутся совсем необязательно безрукая Венера или картины Леонардо. Будет явлена доселе скрытая красота — рисунок какой-нибудь средневековой девочки на песке, давно смытый волной; слова, которые старый монах сказал в одиночестве своей кельи, или музыка, сыгранная в лесу безвестным скрипачом. Будут явлены доселе безвестные прекрасные поступки, совершенные людьми, имена которых ничего не говорят миру.

Все же известные картины, книги и статуи, возможно, даже в первой тысяче не окажутся.

Из дневника невернувшегося шныра

Афанасий десять минут прождал Гулю на «Красных Воротах», полчаса на «Таганке» и, наконец, около часа у кошмарной головы Маяковского на «Лубянке», напоминавшей отрезанную голову профессора Доуэля. И все это ожидание он перенес без малейшего внутреннего ропота.

Рядом с головой Маяковского, пошатываясь, стояли два юных человека — ровесники Афанасия. Один все время заваливался, причем в самую непредсказуемую сторону. Нос у него был разбит. На спине — следы подошв. Товарищ поднимал его, прислонял к стене и напутствовал:

— Ты, главное, Витек, держись, а то заметут!..

И Витек держался, закусив губу, точно его должны были расстрелять. Афанасий смотрел на них вначале брезгливо, а потом, случайно увидев в витрине свое осуждающее отражение, подумал:

«Вот я такой весь якобы положительный, а начнется война, и они — уж не знаю с чего — возьмут да и кинутся с гранатой под танк. А я, весь такой благородный, хитрить, может, буду, трусить и вилять. Мало ли какая гадость во мне поднимется? Так что я тогда сейчас волну гоню?»

Некоторое время спустя молодые люди уплелись навстречу дальнейшим приключениям, Афанасий же остался ждать Гулю и мерзнуть. Он переминался с ноги на ногу, согреваясь, шевелил пальцами, и попутно соображал, где ближайшие зарядные закладки.

Пожарная машина на ул. Вавилова;

Будка во дворе старого дома за Садовым кольцом;

Вышка с подзорной трубой в Серебряном Бору;

Заброшенные швартовочные площадки на Москве-реке, похожие на бетонные ступеньки, в обмелевшем рукаве в Строгине.

Еще где-то во дворах есть старые качели. Если поднести нерпь к бетонному основанию, она засияет так ярко, что ослепит секунды на две. Вот только дорога к качелям бестолковая. До нотариальной конторы, затем в подворотню, потом вдоль забора у сберкассы и за гаражи. Да где же эта Гуля?

Афанасий подпрыгнул, надеясь согреться. Он достаточно знал Гулю, чтобы требовать от нее в нужное время оказаться в нужном месте.

Сознание у Гули было порхающее, мотыльковое. К примеру, сегодня все получилось так: Гуля честно стремилась на «Красные Ворота» и из дома выехала вовремя, но по пути вспомнила, что собиралась купить билеты в театр. Не добравшись до касс, спохватилась, что ей нужен самоучитель живописи, и помчалась в книжный. До книжного она почти добралась, и даже увидела издали его красные буквы, но тут из подворотни на нее, предательски подкравшись, напрыгнуло кафе. В кафе она вновь вспомнила про Афанасия, но уходить было поздно, потому что она сделала заказ. Одним словом, виновата во всем оказалась официантка, которая ползала как улитка.

— Бедненький! Замерз! У тебя такой красненький, такой жалкий носик!.. — запричитала Гуля, бросаясь к Афанасию.

Смешная, маленькая, одета она была в обычном своем капустном стиле. Из-под короткой курточки торчал длинный свитер, из-под свитера — юбка, из-под юбки — шерстяные гетры разного цвета.

— Спасибо! Так и было задумано! — скромно поблагодарил Афанасий и сдернул с перерубленной шеи Маяковского свой длинный шарф.

— Ты дуешься, мой принц! Не дуйся! Я же тебя люблю! — Гуля схватила его за руки и стала дуть ему на пальцы.

— Я проинформирован, — машинально отозвался Афанасий, размышляя, есть ли разница между «Я же тебя люблю» и «Я тебя люблю». Первая фраза казалась ему шаткой.

А Гуля все дула на его пальцы. Он радовался, что этого не видят ни Ул, ни Родион. А то... Ну, в общем, понятно, какой реакции можно ожидать от этих циников.

— Я сидела в кафе и представляла: вдруг тебя у меня украли? И знаешь, мне стало так страшно, так холодно, так пусто!

Согрев Афанасию руки, Гуля стала завязывать ему шарфик и застегивать молнию на куртке. Куртка была не шныровской, обычной. Афанасий покорно разрешал себя теребить, позволяя Гуле реализовывать материнский инстинкт. Интересно, что бы Гуля сказала, если бы узнала, что последнюю ночь он провел в выкопанном убежище под корнями ели?

С возвращением Меркурия Сергеича в ШНыре возобновились занятия по выживанию. Каждый обязан был одну ночь в неделю проводить в лесу в экстремальных условиях: без еды, часто без огня, с минимумом вещей. Мало того: Меркурий отправлял Горшеню искать укрывшихся и, если кого найдет, разрушать их убежища. Спрятаться от Горшени чудовищно трудно. Чаще ты просыпался часа в три ночи в снежной траншее, которую затаптывал увлекшийся гигант с глиняной головой.

— Вот так всегда! Шныр сидит в холодной яме, дрожащий, простуженный, и жует кусочки брючного ремня. А ведьмари ищут его на снегоходах, тепло одетые, в «алясках», пьют коньяк и жрут шоколад, — стонал Рузя.

— Ну так и топай к своим ведьмарям! — орала на него Наста.

Она уже неделю бросала курить и была бешеная. Бой-девица Штопочка смолила «Астру» и утверждала, что лучший способ завязать — вымочить фильтр сигареты в молоке, высушить и закурить.

Нередко в такие «экстремальные» ночи Афанасий сбегал из шныровского парка (пусть себе Горшеня ищет), телепортировал в Москву и шатался по городу. Освещенная фонарями Москва, холодная и ветреная, наполнялась странным ночным народом, днем точно не существующим и, вероятнее всего, отсыпающимся. И ночью в воздухе носилось гораздо больше мыслей — ярких, тонких, интересных. Казалось, небо приближалось к земле. Афанасий, как существо ментально тяготеющее, это совершенно определенно ощущал.

Москва была для него деревенькой, известной со всеми ее подворотнями. Когда он уставал, то сворачивал в тихий дворик и лежал на холодной детской горке. Такие горки, кажется, специально созданы, чтобы смотреть на небо и мечтать.

До утра он шатался по улицам, изредка забредая в круглосуточную общепитину, где обитали круглосуточные общепиты и, чем-то воровато булькая, грелись дорожные рабочие. К открытию метро продрогший Афанасий обязательно стоял у какой-нибудь станции в теплом потоке воздуха, пробивавшегося с той заветной стороны. Рядом с ним толпились бомжи, лыжники, любители электричек, студенты, у многих из которых оказывался разбитый нос или фонарь под глазом. Так они и ждали, образовывая единое метробратство. За минуту до открытия с той стороны появлялся зевающий милиционер и начинал тянуть вверх железные рамки.

— Пойдем чего-нибудь выиграем! Но, чур, не автомобиль! Не желаю больше неприятностей! — жизнерадостно предложила Гуля.

Они обошли три киоска. Гуля перебирала в руках все билеты по очереди, ругала организаторов лотереи за мухлеж и шла дальше. Выигрышный билет отыскался лишь в четвертом по счету киоске.

— Вот в этом — стиральная машина. Тебе нужна? — шепотом предложила Гуля.

— Не особо.

Но Гуля все равно купила билет и подарила молодой цыганке, которая, обкрутившись до носа платком и крестясь не с того плеча, притворялась нищей старушкой.

— Напрасно. Они на пакетах стирают снегом, — сказал Афанасий.

Он вспомнил, как в марте или начале апреля он шел по лесу и вышел к цыганскому табору. Прямо между соснами стояли шатры из полиэтилена. Две пестрые цыганки, наклонившись, делали с одеждой что-то непонятное. Афанасий не сразу понял, что стирают, и стирают именно снегом.

— Давай посидим где-нибудь! — предложил Афанасий.

Через низкую арку они вошли во двор. Здесь, в арке старинного дома, у давно снятых ворот, Афанасий с умилением остановился возле чудом уцелевшего крюка.

— Догадайся, зачем это? — потребовал он у Гули.

Гуля не смогла догадаться, что доставило Афанасию несказанное удовольствие.

— Лошадей привязывать! Понимаешь: лошадей! — с торжеством объявил он.

Афанасий вспомнил, что Макс просил узнать про Нину, и спросил у Гули, как она поживает.

— Прекрасно, но отдельно от меня, — поджав губы, ответила Гуля.

— Это как?

— Я с ней временно смертельно поссорилась. Примерно на две недели. Я не могу общаться с человеком, у которого такой низкий КРИБ!

— Это что еще? — озадачился Афанасий.

— Коэффициент радости и благодарности. Вот кому-то подарили старый велосипед, а у него радости на сто «Мерседесов». Значит, КРИБ высокий, сто. А ей подари сто «Мерседесов», а у нее радости будет на один самокат. Значит, ее КРИБ — одна сотая. Понял?

Афанасий оторвал еще одну сосульку, угостил Гулю и стал размышлять, какой КРИБ у него. Сто или одна сотая? Вдруг тоже одна сотая? Вот было бы скверно.

Во дворе им толком посидеть не удалось: хозяйственная старушка производила выбивалкой такие оглушительные звуки, что закладывало уши. Они снова вышли через арку, и тут вдруг Гуля сделала нечто странное. Притянула Афанасия к себе, обхватила его шею и поцеловала. Несколько секунд продержала так, вцепившись крепко, как клещ, а потом торопливо потащила за киоск.

— Прости... Пришлось! Иначе бы меня узнали! — задыхаясь, объяснила она.

— Кто?

Через стекло киоска Гуля показала на две удаляющиеся спины. Первая была широкая, как одиноко странствующий шкаф. Другая — узенькая, виляющая, в вельветовом пальто со множеством украшений: беличьих хвостиков, вышивок, перламутра.

— Из моего форта. Первый — телохранитель шефа Андрей.

Андрея Афанасий не забыл. Зато его спутника встречал впервые.

— А второй?

— Тлен. Гадус редкостный. Интересно, куда они?

— А не все равно?

— Мне — нет, — мотнула головой Гуля. — Они же никогда не дружили! Пошли за ними, а? Только осторожно!

И Гуля выскользнула из своего укрытия. Афанасий не подозревал, что она такая азартная. Они шли за Андреем и Тленом метрах в двадцати. Следить в толпе было не особенно сложно. Громадная спина Андрея указывала направление, как парус. Все же Гуля и тут ухитрялась мудрить: купила яркий журнал и, чуть Андрей оборачивался, присаживалась на корточки, накрывая голову журналом. Эдакий читающий грибок, проросший на зимних улицах.

— Лучше уж снова... — начал Афанасий.

Гуля вопросительно повернула к нему раскрасневшееся от мороза лицо. Он торопливо осекся и поспешно спросил:

— А кто этот Тлен?

— У него тоже дар. Искать чужую беду и пользоваться ею. Чуть что — у него колокольчик в голове звонит.

— Как это «пользоваться бедой»?

— Да запросто. В разные моменты человек готов отдать многое за малое. Полцарства за коня. Десять лет жизни за глоток воды. Любимого человека за билет на самолет. Он эти движения души ловит и совершает выгодные сделки.

Андрей и Тлен остановились, и Гуля сразу нырнула за рекламный щит.

— Но это же все фикция! Про многое за малое! — недоверчиво сказал Афанасий. Ему вспомнилось, что Наста путает слово «фикция» с другим похожим и говорит «фигция».

— Что фикция? Полцарства?

— Ну полцарства, допустим, реальная вещь. А десять лет жизни? А любимого человека? Как их отдашь?

— Была бы готовность, а отдать можно все! — заверила его Гуля.

Но Афанасий продолжал сомневаться.

Тлен и Андрей добрались до арбатских переулков и свернули к огороженному многоэтажному дому. Афанасий узнал его: здесь жил Долбушин. Правда, в последний раз он прилетал сюда ночью и на пеге.

На парковке стоял яркий автомобиль частной реанимации. Андрей постучал в стекло. Вышел высокий мужчина в комбинезоне. Они о чем-то коротко переговорили. Потом мужчина открыл боковую дверь и, наклонившись, первым нырнул внутрь. Через минуту они с Андреем вынесли из фургона носилки. Рядом, придерживая кислородные трубки, бежал Тлен. Они дошли до подъезда и скрылись.

Гуля сердито пнула ограду. Она надеялась узнать больше.

Они гуляли до вечера. Потом Афанасий проводил Гулю домой. В подземном переходе у метро зарядил нерпь. У шныров существовало правило, запрещающее пользоваться нерпью возле закладок. Слишком большое искушение: использовал — сразу пополнился. Рано или поздно это привлекло бы внимание ведьмарей.

Афанасий поднялся в город, сел на ящик и связался с Улом. Призрачная фигура его приятеля возникла перед ним. Ул брел куда-то по глубокому снегу. Это ощущалось по медлительности, с которой он переставлял ноги.

— Король без королевства вызывает одинокого орла! — приветствовал его Афанасий.

— Здорово, Собрат Собратыч! Чего тебе?

Лицо у Ула было пасмурное. Афанасий не стал сразу расспрашивать, чем он огорчен, а рассказал ему о Тлене и о неизвестном человеке, которого внесли к Долбушину.

— Да знаю я этого Тлена! Такой фрукт, что прямо овощ! — неохотно отозвался Ул.

— Откуда знаешь?

— Слышал от Вадюши... Он года за три до нас в ШНыре был. Присвоил закладку в четвертый нырок... Синяя закладка с каким-то редко встречающимся даром. Кажется, поиск засыпанных снегом людей по малейшей искре сознания. Для спасателя в горах предназначалась. А у Тлена от нее язва на щеке. Он ее и кремом мажет, и кожу пересаживал, и операции пластические, но все равно, по сути, живым разлагается. Воняет так, что жуть.

— И ничего нельзя сделать?

— Что тут сделаешь? Это красные закладки любому подойдут. А многие синие — для одного человека во всей Вселенной. Как на чужую позаришься, да еще использовать будешь криво... — Ул махнул рукой. — У Долбушина Тлен вроде сыскаря! Может, этот парень на носилках без сознания, а они надеются что-то у него вынюхать?

Ул отвечал в кентавра, а сам все шел и шел. Призрачная фигура перебирала ногами в воздухе, оставаясь на месте. Афанасий чувствовал, что цели у Ула нет, а он ходит просто для того, чтобы ходить.

— У тебя все? — спросил Ул.

— Нет. Тебя что-то мучает?

— Меня? Так себя ненавижу, что табуретку бы об себя сломал, — отозвался Ул.

— Это Кузепычу не понравится. Скажет: порча шныровского имущества. А чего такое-то?

— Да чудо, былиин... Сам не знаю, что со мной! — кисло отозвался Ул. — Но когда я думал, что Яра... ну что она не вернулась, погибла... я шнырил лучше. А теперь я счастлив, но шнырю хуже.

Афанасий недоверчиво хмыкнул:

— Чего ты на себя наговариваешь? Ты же трижды в неделю ныряешь!

— Это — да. Есть такое дело, — согласился Ул. — Но я стал себя беречь. Понимаешь? Раньше я не боялся. Мне нравилось встречаться с ведьмарями. Радовался, когда гиелы меня засекали, а я отрывался. А теперь я осторожничаю и по сто раз оглянусь, чтобы не попасть под гиел. И это омерзительно!

— Но ты же ее любишь? — удивленно спросил Афанасий.

— Люблю, былиин. Что да, то да, — согласился Ул. — Но сейчас я вообще не о том!.. Ну пока! Возвращайся скорее!

Он опустил руку. Кентавр на запястье у Афанасия погас.