Reach You {Haikyuu} [ЗАКОНЧЕН]

Улыбаюсь и отвечаю журналистам, так будто они мои знакомые. От улыбок сводит скулы, а взгляд кажется, уже плывет, от показной доброжелательности. Ясуда-сан говорил: «Журналисты — это птицы-стервятники. Никогда не позволяйте себе показывать перед ними свои настоящие эмоции. Единожды дав слабину, потеряете всякую защиту.»

Спустя почти пятнадцать лет, я наконец-то, осознаю в полной мере смысл этих слов. Когда ты только начинаешь свою карьеру, одна или две необдуманных фразы ничего не изменят; прибавим к этому поблажку на возраст. Сейчас, когда у меня за спиной с десяток чемпионатов мира, ещё столько же чемпионатов внутри страны и в пределах так называемой «Азии», несколько универсиад и десяток медалей с двух олимпийский игр, начинаешь видеть прессу совсем иначе. Одно лишнее слово и тебя будут смаковать ещё несколько месяцев, как нетолерантного спортсмена или что похуже.

 — Как же они меня бесят! — со злости пинаю несчастный пуфик, разом осушая бутылку воды на половину.

— Вопрос про свадьбу и завершение карьеры был явно лишним. — Хиро кивает, прекрасно понимая причину моей злости.

— Боже, эта жёлтая пресса меня в могилу сведёт. — Хиро хмурится и напряжённо кивает. В прошлом году она потеряла два контракта со спонсорами из-за жёлтой прессы. Не то чтобы она сильно попортила себе репутацию, но некоторые спонсоры, не ожидавшие такой подставы, быстренько избавились от угрозы уже их репутации.

 — Аяно, у тебя телефон. — девушка кивает на мигающий экран смартфона, лежащего на журнальном столике. Чувствую лёгкий мандраж, когда смотрю на имя абонента.  

— Извини. — говорю уже нажимая на зелёную иконку принятия вызова. — Слушаю…

  В этой части моего родного города я не была уже очень давно. Даже если мне нужно было в эту сторону, маршрут я составляла так, чтобы ненароком не попасть в этот жилой район. Нацухи идёт рядом со мной и нервно крутит связку ключей на пальце. Ему тоже есть, что сказать родителям. Но он, по крайне мере, всегда желанный гость в их доме. Что касается меня, даже желание встретится отец передал через брата. Как будто за последние шесть лет мой номер поменялся. Но да ладно.

— Волнуешься?

— Нет. — пожимаю плечами, замерев перед едва знакомым забором. Кажется, поставили новый. Нацухи, подносит ключ к электронному замку и тот, тихо пискнув, перестаёт подавать ток к магниту. — Просто не понимаю, почему именно сейчас.

Брат пожимает плечами в ответ, галантно придерживая дверь. Лужайка перед домом, да и сам дом остались прежними. Как будто и не было этих нескольких лет. Окно на кухне открыто настежь и можно увидеть и услышать, как мать готовит, слушая тихий голос ведущего новостей, а отец мерит шагами свободное пространство. Как будто волнуется.

В дом заходим как делали это всегда: громко и показательно. Хлопаем дверью, гремим ключами, щёлкаем выключателем, даже умудрились уронить зонтик, банально забыв, что комплекции у нас уже не те и вдвоём мы в крохотной прихожей не помещаемся. Первой в коридоре появляется мать, вытирает руки полотенцем и заметив, что Нацухи пришёл не один, взвизгнув, подбегает ко мне. Обнимет за плечи и начинает нести какой-то бессвязный бред.

— Женщина, ты что кри…чишь… — отец появляется следом, да так и замирает в нелепой позе, увидев меня. Даже не сразу умудряется взять себя в руки. — Не думал, что ты приедешь так быстро.

 — У меня не так много свободного времени. — мать все ещё висит на моей шеи, но это не мешает нам с отцом играть в злые гляделки. — Что ты хотел?

Оба родителя заметно постарели. У отца появилась не редкая седая щетина, да и на голове уже давно не один седой волос. На лице прибавилось морщин, а глаза, и вовсе, превратились в черные дыры. Мать начала сутулится, едва заметные морщинки покрыли некогда гладкое, без единого изъяна, лицо. Время не пощадило их.

— Проходи, не думаю, что ты захочешь разговаривать в дверях. — «я бы не хотела сюда даже приходить».

Мать наконец-то перестаёт меня душить и выпускает из своих рук. Ставлю сумку прямо на пол и, сжав телефон в кармане пиджака, следую за отцом на кухню. Мужчина встает около окна, а я, как и когда-то давно, опираюсь спиной на столешницу. Между нами почти три метра. И кажется, этого вполне достаточно для встречи спустя столько лет. Когда я была здесь последний раз мне едва стукнуло восемнадцать.

— Зачем позвал? — скрещиваю руки на груди, игнорирую вибрацию телефона — ворох сообщений от Тобио — и поднимаю стеклянный взгляд на отца. Я и в шестнадцать умела неплохо прятать свои эмоции, сейчас это умение достигло своего пика. Как никогда вовремя.

— Я видел трансляцию последней пресс-конференции. — не то чтобы это был большим сюрпризом. Что же, я предполагала, что именно это стало причиной. Интересно, как я познакомилась с самым результативным сеттером Японии? Как так вышло, что я скоро стану его официальной женой? Как и всегда, тебе интересно, как я знакомлюсь с такими личностями, а не моя жизнь и я сама. Сейчас это почти не задевает. Какой смысл обижаться и расстраиваться, если этот человек изначально не желал моего рождения? — Я бы хотел знать, что из себя представляет человек, за которого ты выходишь замуж.

— Ха-а. Думаешь мне нужно твоё «благословение»?

— Я твой отец. — говорит с таким нажимом, что даже противно.

— Да, это так. — киваю, откровенно раздражаясь от этого разговора. — Но разве ты все эти годы строил со мной карьеру? Что-то не припомню хотя бы одного доброго слова в мою сторону от тебя.  

Отцу на это ответить нечего. Это чистой воды правда. Все те годы, что я жила в этом доме, он не единого раза не сказал что-то хорошее о моих достижениях. Ничего, кроме вечных упрёков и недовольства. Ни когда я выиграла Национальное Первенство, ни когда стала чемпионкой мира и, опять, ничего, даже когда стала олимпийской чемпионкой. Я не слышала ровным счетом ничего, когда возвращалась домой. «Могло быть и лучше» — преследовавшее меня все школьные годы, превратилось в просто молчаливый упрёк, те последние три года в этом доме. И я не о чем не жалею; не жалею, что тогда, вернувшись с очередного чемпионата, решила-таки собрать вещи и переехать в некогда семейное поместье.

— А что сделал этот мальчишка? Он был с тобой все это время? — звучит, как жалкая попытка задеть и меня и Тобио. И ещё более жалкая попытка оправдаться. И этого человека не волнует, что таким образом он ставит себя в ещё более невыгодное положение.

— Как ни странно, но да. — пожимаю плечами и перевожу усталый взгляд с отца на дверь. Разговор, не имеющий сути, уже наскучил до чёртиков. — Именно этот, как ты выразился: «мальчишка», был со мной все эти годы. Тобио верил в меня, в то время как ты бросался упреками. — отец в смятение, это ясно видно по его глазам. Таким же, как и у меня. Я вообще, на самом деле, очень похожа на него. И это крайне неприятный факт. — Собственно, я пришла сюда не затем, чтобы копаться в прошлом. Скажи, что тебя от меня нужно и я уйду.

— Твоя мать захотела тебя увидеть. — мужчина пожимает плечами, как будто это что-то обыденное. Но моя мать всегда была немногим лучше отца, да, она не бросалась упрёками, но и не делала при этом попыток поддержать или помочь.

 Звук битого стекла раздаётся со стороны, если мне изменяет память, гостиной, где сейчас должны сидеть младший брат и мать. Отец подрывается первым, в три шага оказывается на пороге гостиной и замирает в проходе. Следую по пятам и выглянув из-за его спины наблюдаю забавную на мой взгляд картину: Нацухи сидит в кресле, вжав голову в плечи, а мать стоит неподвижно около полки с рамками, с которой, как раз таки и упала одна из фотографий.

— Сказал-таки? — усмехаюсь и обойдя отца, ставлю локти на плечи Нацухи. Он смешно фыркает и поднимает голову, силясь разглядеть моё лицо.  

— Что происходит? — отец хмурится и взглядом пытается прожечь в нас дыру. Он ведь и не догадывался, что мы будем так хорошо ладить, повзрослев.

— Твой сын решил жениться! — испуганно вскрикивает мать, поднимая разбитую рамку с пола.

— Как ни странно, но твоя дочь, тоже, решила выходить замуж.

— Вы сговорились что-ли? — мать садится на диван и смотрит на нас с укором. Но мы с Нацухи почти синхронно усмехается и отрицательно качаем головой.

 Этот день, проведённый с ненавистными мне родителями, обещает быть долгим.

  Возвращаюсь домой почти в десять вечера. Скидываю ненавистную за этот день пару кроссовок и плетусь на кухню. Настроение просто сесть и напиться. Первая встреча с родителями закончилась ничем; по факту, прошла впустую. Отец и мать все так же продолжали смотреть на меня с немым укором, но в слух уже не решались ничего сказать; поняли-таки, что я уже не тот ребёнок, которого запросто можно заткнуть.

Тобио заходит на кухню, когда я осушаю уже третью банку пива. Приподнимает брови, но ничего не говорит: просто встаёт мне за спину и кладёт свои ладони мне на плечи. Чуть сжимает; знак молчаливой поддержки. И от этого жеста глаза начинает немилостиво щипать, хотя последний раз я по-настоящему плакала в старшей школе.

— Оно того стоило? — спрашивает, когда приступ слабости уже прошёл. Давно допитая банка стоит на столе и парень не глядя выбрасывает её в мусорное ведро.

 — Нет. — усмехаюсь, и от этого действия, кожу лица начинает тянуть. Слезы давно высохли, оставив после себя лишь мерзкий привкус на языке и исчерченную высохшими дорожками кожу.

— Я всегда рядом. — кладёт голову мне на макушку и обнимает за плечи. — Даже если нас разделяют тысячи километров.

— Я знаю. Спасибо.  

 Идея устроить двойную свадьбу принадлежала Юми. Собственно, по-другому бы и не получилось; после Нового года у нас с Тобио начинается череда сборов, чемпионатов и ожесточённых тренировок. Не за горами мои третьи Олимпийские игры и его вторые. Тренерский штаб и так рвёт и мечет, мол, нашли когда разводить свои «амурные дела», но мы уже все давно решили и тянуть ещё больше нет смыла. Мы встречаемся уже почти девять лет и живём вместе пять. Так какой смысл тянуть с этим? Мы уже давно не дети, чтобы прятаться ото всех.

Юми решила устроить празднество с размахом: приглашены почти все возможные родственники со всех участвующих сторон: наши с Нацухи, Юми и Тобио. В общем счёте далеко за сотню человек; и это несмотря на то, что я хотела сделать все тихо и без особого привлечения внимания. И если с большей частей своей родни, да и родни Тобио и, даже, Юми, я в хороших отношениях, или хотя бы в «приемлемых», то с собственными родителями, как говорится: «на ножах». И как при таких обстоятельствах можно было пригласить почти всех родственников, даже не представляю. И что самое, наверное, забавное, Тобио впервые познакомится с моими родителями, что само по себе пугает. Ибо моего отца он, наверное, ненавидит больше меня.  

Юми уже несколько месяцев трещит о том, в какой цветовой гамме будет украшен зал, какого цвета и фасона должны быть костюмы у Тобио и Нацухи, и какого цвета должны быть наши платья. У этой девушки расписано даже расположение всех гостей за праздничным столом. Меланхолично слушаю её лепет в перерывах между тренировками и для себя помечаю лишь самое важное: сколько, кто, когда. Потихоньку вытягиваю из всей этой шелухи нужную мне информацию, лишенную красочных описаний и бесполезных комментариев. Юми, сколько себя помню, всегда была такой: простой, наивной и слишком доброй. И даже страшно подумать, что в свои двадцать пять она уже замдиректора ведущей парфюмерной компании. Нацухи же, с присущей ему везучестью и умением заводить «полезные» знакомства, во время учёбы познакомился с отпрысками влиятельных людей, а чуть позже и с их родителями; и кое-кто, разглядев в нем то ли большой потенциал, то ли высокие амбиции, уже на втором курсе пристроил ещё совсем зеленого мальчишку в только-только открывшуюся нотариальную контору. И вот, спустя почти четыре с половиной года та самая маленькая контора стала одной из крупнейшей в Токио, а Нацухи из простого консультанта превратился в одного из тех, кто дёргает за ниточки, сидя в дорогом кожаном кресле в не менее дорогом дизайнерском костюме. Немилосердная Судьба оказалась на редкость благосклонна к нам всем.

  В огромном банкетном зале одного из лучших отелей Токио было так много знакомых и малознакомых лиц, что становилось не по себе. Одно дело, когда все эти люди твои соперники и потенциальные претенденты на медаль, а совсем другое, когда добрая половина этого людского сборища: твои кровные или же будущие родственники. Улыбаюсь этому сборищу так же приторно, как журналистам на очередном интервью и надеюсь, что вся эта мишура скоро закончится. На безымянном пальце уже блестит золотое кольцо, а обязательная часть почти подошла к концу. Остался только вальс. Вальс и мы с Тобио с чистой душой можем куда-нибудь спрятаться подальше от любопытных глаз; мы и так постоянно находимся в центре внимания, так пусть хотя бы в «наш» день мы избежим этого злого рока.

 — Дамы и Господа, пожалуйста освободите место на танцполе для наших молодых! — задорно вещает ведущий и под одобрительные крики едва ли трезвой толпы, народ и правда расходится, образуя почти ровный круг. Тобио протягивает мне облаченную в белую перчатку ладонь и почти вытягивает меня на середину. Нацухи проделывает тоже самое с Юми. Что уж говорить, Юми заставила нас троих танцевать синхронно; этот показушный бред мы репетировали почти полтора месяца. Да, может быть это выглядит эффектно и красиво, но наших потраченных нервов он явно не стоил.

— Помнишь, я говорила, что поступки важнее слов? — говорю, когда мы уже стоим на балконе вдали от всей этой суматохи и с высоты птичьего полёта наблюдаем за движением внизу.

 — Я слышу это от тебя чаще, чем просьбу помыть посуду. — усмехается и тут же уворачивается от тычка локтём под ребро. На секунду замираем в нелепой позе, а потом, почти синхронно прыскаем. Надо же, а я ведь и не замечала этого.

— Не знаю, говорила я тебе это или нет, но думаю, что сейчас подходящий повод сказать. — улыбаюсь, без какой-либо задней мысли. Улыбаюсь, потому что просто хочу. — Я люблю тебя, Тобио.

— И я тебя, тоже, люблю.

 Возможно, мы впервые сказали это так прямо, без сложных завуалированных предложений и понятных только нам фраз. Плевать. Какая разница, если наши чувства это не три слова, которые многие бросают на ветер, а нити судьбы, связавшие нас ещё в школьные годы и прошедшие с нами сквозь время. Наше «люблю» — это не просто слова, это совокупность всего, что мы прошли за эти годы: взлеты и падения, груз поражения и радость победы, боль от утраты и радость новой жизни. Мы прошли всё это и не сломались. И это значит намного больше, чем сказанные в пустоту слова.