Так Всё Начиналось
Как-то давным-давно, в одной невеликой стране жил один мальчик. Звали его Финн. Он жил в небольшом доме, да что там скрывать, в очень маленьком доме, в котором крышу из соломы часто обдувал ветер, тот, что из всех хижин этого городка выбрал именно дом Финна. У мальчика была небольшая семья. Она состояла в основном из одного отца, который возвращаясь, домой не мог не успокоить нервы ликёром, или чем там ему её приходилось. Мать Финна давно уже слегла с расстройством рассудка. Но, не смотря на это, мальчик очень любил свою мать. Он частенько был вдохновлён историями, теми, что она ему рассказывала перед сном. Она в них упоминала про людей с крыльями, тех, что жили далеко-далеко от них. Они могли неделями спать в водах океана, пока у них отрастают новые крылья. А когда, проснувшись, они улетали на небо в поисках звёзд, где они могли бы провести остаток своих дней, мальчик спрашивал у мамы:
« - А они могут быть среди нас?»
Она отвечала, что только человек с добрым сердцем в силах с ними заговорить.
- Помни, Финн, - когда они умирают, превращаются в чаек. Да-да, в тех самых чаек, что беспрестанно парят над морем, кричат будто младенец, у которого отняли мать. Они любят море, так же, как и огонь. Огонь, мой мальчик, это то, без чего они не могут жить. Они в нём не горят, а купаются в тёмно-алых волнах.
Но мальчик рос. И чем больше он подрастал, тем меньше он видел диковинные сны о людях из маминых сказок.
Но вот однажды, в канун Рождества, даже в таком бедном домике, как у них, принято было наряжать красавицу-ель и дарить друг другу подарки. Финн уже и думать ни о чём не мог, как о не порванных носках.
Тогда за столом собралось много гостей. В такие времена было не удивительно, что даже у такого человека как его отец, в доме собралось чуть ли не полгорода. Дам и господ. Все нарядились. Финн совсем не принарядился к приходу Рождества. Он просто лежал в своей комнате. Хотя это даже комнатой нельзя было назвать. Мальчик смотрел в потолок, в который то и дело заглядывал ветерок. От него он зарывался ещё глубже в сено.
Вдруг он ощутил сильную боль в ноге. Его кто-то тянул.
- Эй, иди сюда паршивец, все тебя ждут. И да помойся. В чём это ты? Как не стыдно тебе такому грязному ходить, маленький подонок?! - прорычал его отец, сильнее сдавливая ногу - Ну что ты хнычешь, ты же мужик! Была бы тут твоя мать... - минуту поразмыслив и почесав себя безобразный, морщинистый кривой лоб продолжил - Но её здесь нет... иди, помойся, на тебя смотреть страшно! - сказал он, смутившись и трогая мальчика за плечо.
- Это моя одежда. - ответил Финн
Отец видно смутился, то ли от того как мальчик произнёс эту фразу, толи от самого её присутствия в их, теперь уже, диалоге.
- Марш вниз! - заорал отец, оскалив зубы так, что из его собачьего рта потекла слюна.
Мальчик не шелохнулся, то ли, боясь реакции отца, на то, как он себя поведёт, то ли от боли в ноге, всё ещё находившейся в руках его отца.
Вскоре отец ушел, откашливаясь, как будто у него три года была ангина, и он недавно от неё излечился.
Мальчик лениво встал, отряхиваясь. Он поднялся и шел, опираясь на другую ногу, вслед за отцом. Спускаясь с лестницы, держась за старые и скрипучие перила, он лениво прыгал на одной ноге по ступенькам. Уже почти спустившись, сложно было не заметить по направлению к себе указательный палец его отца, шептавшего что-то на ухо какой-то даме, которая то и дело кривила нос глядя на Финна.
- Вот негодяй! - говорил его отец, женщина же кивала в ответ.
Финн не обиделся. Он уже привык.
Наконец, не успев сесть за стол (Финна, конечно же, не позвали), отец подошёл к камину, подняв бокал шампанского. Не успев сказать тост, так наклонившись к камину, что он бы туда упал, если бы не дама, подхватившая его за пазуху, очевидно вовремя.
За этим последовали три часа веселья для гостей и три часа грусти для Финна, который то и дело смотрел на руку, пытаясь увидеть часы, которых у него никогда не было.
Вот он уже собрался уходить в свою комнату, поняв, что тут ему делать нечего.