22 чясть.
Пламя уже не шипит — только тлеет, оставляя за собой ворох чёрного пепла и запах палёного мяса. Лёгкий ветер гонит клубы дыма по коридорам Бесконечного замка. Тишина — как плотное покрывало, в котором слышится только хрип, падение обломков и поскрипывание доспехов.
Камень и кровь. Вокруг — тела. Те, кто мог, приподнялись; кто не мог — лежит. Тут нет крика победы. Нет торжества. Есть пустота от утраты и тяжесть тех, кто выжил.
— Мицури лежит у опрокинутой колонны, повязка на руке соскользнула — её правая кисть обёрнута тряпкой, кровавая повязка липнет к коже. Лицо в грязи, ресницы мокрые. Она шепчет одно слово и снова: «Рэйко… Рэйко…» — и голос разрывается.
— Рядом Обанай, глаза пустые — змея на плече дернулась и, казалось, тоже опустила голову. Он не видит. Его лицо белое от потери крови; он продолжает держать крепкую хватку, как будто не может отпустить то, что уже ушло.
— Гию сидит, прислонившись к стене; его одежда разорвана, раны кровоточат. Он смотрит в одну точку и не моргает. В его глазах смесь вины и бессилия. Он сжимает рукоять меча так, что пальцы побелели.
— Санеми, весь взъерошенный и в крови, тяжело дышит; в груди у него — огонь злости, но сейчас это не ярость боя, а колющая, пустая боль. Он не кричит — он просто дышит и смотрит на землю, где остались следы тех, кто прикрыл собой других.
— Шинобу стоит, вся в крови, но ровная; вокруг неё — бинты и зелья, но сейчас их смысл потерян. Её лицо — маска спокойствия, через которую пробивается только один трогательный звук: глубокий, неверящий вздох.
— Канао — сидит, глаза красные, взгляд пуст, и вдруг она роняет на пол тот самый маленький венок, который держала при себе; её рука дрожит. Она произносит: «Рэйко-сан…», и это слово — как будто отрезает дыхание тем, кто рядом.
— Иноске без маски: покрытый кровью, с порванной одеждой и царапинами по всему лицу. Он тяжело дышит, грудь взбегает и опадает. В голосе — дикий рёв, но сейчас он похож не на угрозу, а на рыдание, спрятанное в звериных стонах.
— Гёмей лежит в луже собственной крови. Он тихо дышит, стараясь не издать лишнего звука; старец устал до костей, но в его складках лица — горькое принятие.
— Среди всех — Зарево: Зенецу, проснувшийся после боя с шестой лунной, вскакивает, глаза бешено бегают: «Где моя сестра? Где моя сестра?» — голос ломается. Он теребит рукава, как будто ожидает, что она появится из-за кучи обломков и скажет, что всё в порядке. Мицури видит его, подбегает и падает рядом, обнимает его за плечи, и они держатся, потому что больше не знают, что делать.
— Мурат? В крови, уставший — он ползёт по полу, подбирая тела раненых, его руки дрожат, он шепчет какие-то простые вещи, будто молитвы. Но взгляд его застыл: он видит, что невозможно исправить.
— Среди разорённого зала сидят Санеми и Геня — почти рядом, как братья: Геня без руки, кровь на его щеке, глаза пустые, но в них — воспоминание о крике, которое теперь преследует его. Он шепчет, перебирая слово: «Рэйко…» — и вдруг в голове как будто слышит тот голос снова: тот самый, что прорвало тьму, когда Токито разрубили пополам. Геня закрывает лицо ладонью, сжимая остаток жеста, и тихо мешается в мурлыканье, похожее на рыдание.
Санеми смотрит на Геню. Их взгляд — без слов: «Мы были рядом, но не смогли спасти».
— Муичиро… его тело спокойно, но оторванность боли видна в каждом изгибе плеча. Рядом — то, что осталось от клинка. Его лицо теперь всё же неподвижно; он мёртв.
— Рядом с ним — Рэйко. Она и Муичиро погибли одновременно — это словно удар двойной молнии: в одно мгновение всё стало иным. Она лежит в странной позе, будто пытаясь закрыть глаза образования света; улыбка на устах — печальная, но на лице остаётся след её решимости. На виске — тёмнеющая метка, которая теперь уже не пульсирует. Её хаори в клочьях, чулки в крови, сломанный клинок лежит рядом. И тот самый маленький венок, который Недзуко одевала ей когда-то, теперь упал рядом с её рукой.
В комнате нет громких слов сначала — только один общий вздох, словно весь мир одновременно понял, что их нет.
Танджеро, запыхавшийся и весь в крови, медленно ползёт к телам. Его глаза пустеют, когда он узнаёт Муичиро; он падает на колени, голова опускается к груди друга, руки трясутся.
— «Муичиро… нет», — шепчет он. Его голос рвётся. «Токито…»
Мицури, что только что кричала, подбегает к Рэйко, падает на колени рядом, обхватывает её плечи, прижимается лбом к её руке. «Рэйко-чан… пожалуйста… проснись», — голос срывается, она бьёт кулаком по полу до крови, будто от этого можно вернуть время назад.
Гемуй, стиснув зубы, тяжело поднимается, подходит к Танджеро и кладёт руку ему на плечо. Он шепчет коротко, едва слышно: «Мы продолжим. Их путь будет завершён». Но в его глазах — такая же пустота.
Геня внезапно встаёт, несколько несвязных слов: «Я слышал её крик. Когда Токито… когда его разрубили… она кричала… Рэйко кричала так, что…» Голос ломается, и он не может договорить — в глазах блёкнет старый страх, смешанный с виной.
Санеми, чувствуя, как что-то внутри разрывается, рычит, затем бросается вперед, словно хочет отыграть назад время, ударить кулаком землю, вопреки разуму. Он падает на колени возле тел, закрывает руки над лицом — потому что не может вынести тех деталей, которые видел.
Шинобу, стоя в стороне, тихо опускает голову. «Они ушли с достоинством», — едва слышно произносит она. «Они умерли, защищая других». Но в её голосе проскальзывает убеждение и та боль, которую она никогда не покажет вслух.
Канао подходит к Мицури, падает на колени и обнимает её. «Я обещаю, я не забуду», — шепчет она. Её глаза полны слёз, но в них — стержень. Это маленькая клятва, которая теперь становится всем.
Зенецу, хрипя и не в силах сдержать голос, снова спрашивает: «Где моя сестра?» — и Мицури хватает его за плечи: «Она… она была рядом, она…» — и снова не может продолжить. Каждое слово разбивается о реальность.
Вдалеке Гомей указывает глазами на обломки — тех охотников, что закрывали столпов собой: их тела рассыпаны, но вокруг — следы героизма. «Они прикрыли нас своими телами», — шепчет Гомей. «Их жертва… мы не должны позволить ей пропасть зря».
Тишина снова нарушается только шорохом шагов: к ним подходит старший — кто-то, кто знал обоих погибших лично — он опускается на колени, кладёт руку на грудь Рэйко и Муичиро, и говорит спокойно, сдыхающим голосом: «Они любили вас. Они отдали всё ради вас. Поклянитесь — не забудете».
В этот момент Геня, держа обрубок руки в крови, закрывает глаза и шепчет в пустоту то, что услышал вчера в своей голове — тот вопль Рэйко, когда Токито был разрезан: он слышит её снова, как эхо. Этот вопль теперь — не просто звук, он стал для всех напоминанием: они платили кровью за мир.
Мицури заламывает руки, как будто пытается выжить в этом моменте, и кричит одно: «Нет! Я не хочу снова терять тебя!» — но это звук больше не возвращает живых.
И вдруг — небольшой жест, который ломает и создаёт одновременно: кто-то приносит тихо, почти робко, маленький свёрток — это записка или маленький аксессуар, принадлежащий Рэйко. Мицури берёт его, сжимая так, словно в нём заключена вся связь с ушедшей. Она прижимает к груди и начинает плакать по-настоящему, навзрыд.
Глаза всех смотрят в одну точку — туда, где ещё недавно были два молодых столпа, два света. Их имена произносят краем губ, шёпотом, как молитву.
— «Муичиро… Рэйко…» — и кажется, что сам воздух отвечает эхом: «Мы не забудем».