сплетение двух звёзд.
Семь дней.
Семь дней, за которые привычные границы между ними растворились, как утренний туман под солнцем. Тобирама всё ещё просыпался иногда с тревогой, сжав зубы от обрывков старых кошмаров, но теперь рядом было тепло её тела, её дыхание на своей коже — и тьма отступала.
Наоки научилась читать его молчание. Когда его пальцы слегка дрожали, снимая с неё заколку, когда он задерживал взгляд на её шее дольше, чем нужно, будто запоминал изгибы. Она не торопила, не требовала слов, но однажды вечером, когда они сидели на веранде, а луна серебрила её босые ноги, она спросила просто:
— Ты хочешь меня?
Он замер, чашка в его руках едва не опрокинулась.
— Да, — ответил он без колебаний, и это было ново — не прятаться, не притворяться.
— Тогда возьми, — она коснулась его запястья, — я твоя.
***
Он поцеловал её впервые не в губы, а в шею — медленно, почти благоговейно, как будто боялся, что его прикосновения оставят следы. Но Наоки не дала ему сомневаться: её пальцы вцепились в его волосы, губы нашли его, горячие и влажные, и тогда что-то в нём сломалось.
Он поднял её на руки, прижал к стене, и их дыхание смешалось в прерывистый, неровный ритм. Его руки скользили под её юкатой, обнажая кожу, и каждый новый участок, который он открывал, он целовал, кусал, отмечал как свою территорию.
— Ты… так много говоришь… без слов, — прошептала она, когда его зубы сомкнулись на её ключице.
Он не ответил. Он сбросил с неё одежду, потом свою, и когда они наконец соприкоснулись голые, он застонал — низко, глубоко, как будто это было больно.
Наоки почувствовала, как он твёрд, как его тело дрожит от напряжения, но он не торопился. Его пальцы скользнули между её бёдер, лаская, растягивая, готовя, пока она не закинула голову и не застонала сама.
— Тобирама… пожалуйста…
Он вошёл в неё медленно, сжав зубы, чтобы не потерять контроль. Она была тёплой, влажной, невероятно узкой, и когда он погрузился до конца, он на мгновение замер, прижав лоб к её плечу.
— Ты в порядке? — она обняла его за шею.
Он кивнул, не в силах говорить. Потом начал двигаться — сначала осторожно, потом всё увереннее, глубже, и с каждым толчком Наоки тянулась к нему, обвивая ногами его поясницу.
Его руки держали её за бёдра, пальцы впивались в кожу, но она не жаловалась — ей нравилось, что он не может быть мягким, что его страсть прорывается сквозь все барьеры.
— Я не… не могу долго… — он прошептал хрипло, и она почувствовала, как его тело напряглось.
— Тогда кончай, — она прикусила его ухо, — кончай в меня.
Его рёв был глухим, сдавленным, как у зверя, вырвавшегося из капкана. Он вогнал в неё себя до конца, дрожа, и Наоки почувствовала, как он пульсирует внутри.
Она не успела закончить, но он тут же опустился между её ног, его язык заменил пальцы, и через минуту она сжала его волосы в кулаки, крича его имя.
***
Потом они лежали в постели, и Тобирама, обычно такой сдержанный, прижимал её к себе так сильно, будто боялся, что её унесёт ветром.
— Ты всё ещё думаешь, что я передумаю? — она провела пальцем по его груди.
Он не ответил сразу.
— Нет, — наконец сказал он. — Но я буду напоминать тебе каждый день, что ты можешь уйти.
Она поднялась на локоть, посмотрела ему в глаза.
— А я буду напоминать тебе, что не собираюсь.
Он улыбнулся — по-настоящему.
И за окном, в лунном свете, ветер перелистывал страницы той самой книги, останавливаясь на главе, где две звезды, наконец, слились в одно яркое пламя.