Ну и что теперь? Конец?
Ты уже не помнила, как добралась домой. Всё было будто в разорванной плёнке: обрывки дороги, холодный воздух, свет фар, дрожащие пальцы и одна единственная мысль — чтобы это оказалось сном. Но дома сон не пришёл. Ты просто села на кровать и уставилась в стену, не моргая, не двигаясь, будто любое движение могло окончательно сломать тебя. Ты провела в больнице до утра, плакала почти без остановки, пока сил не осталось вообще, и всё равно перед глазами снова и снова всплывало видео — ринг, яркий свет, Су Хо в перчатках, У Ён рядом с ним. И где-то между ними — Бом Сок. И мысль, которая жгла сильнее всего: твой парень избил твоего брата.
Ты пыталась собрать это в голове, но всё рассыпалось. Не складывалось в правду, но и ложью уже не ощущалось. Ты начала накручивать себя всё сильнее, цепляясь за самые страшные варианты: что всё было заранее, что он мог использовать тебя, что отношения были не случайностью, а частью чего-то грязного и продуманного. И от этой мысли становилось физически плохо. В 07:30 ты просто посмотрела на время — пора в школу. Сил не было совсем, но ты заставила себя подняться, будто на автомате. Надела школьную форму, посмотрела на себя в зеркало — чужое лицо, тёмные круги под глазами, которые ты попыталась скрыть консилером, но даже он не справился. Ты вышла из дома, чувствуя внутри пустоту и желание просто лечь обратно и исчезнуть.
В школе всё было слишком живым и громким для тебя. Люди смеялись, говорили, двигались, как будто ничего не произошло. Ты заметила парту Ши Ына — он выглядел так же разбито, ты помнила его в больнице ночью, помнила, как он тоже прибежал. Потом взгляд сам упал на парту Бом Сока — он сидел там поникший, опустив взгляд, будто внутри него уже что-то треснуло, будто он понимал, к чему всё привело. Но тебе не стало легче. Ты села за свою парту, положила руки на стол, на них — голову, и просто закрыла глаза. Хотелось не спать — хотелось исчезнуть, выключиться, перестать чувствовать хоть что-то. Уроки проходили мимо, слова учителей растворялись в шуме, не оставляя следа.
После пары уроков ты поняла, что больше не выдерживаешь сидеть. Внутри было слишком тесно от мыслей, и ты поднялась, не разбирая толком, куда идёшь. Ноги сами привели тебя в школьную качалку — туда, где обычно был У Ён. Дверь скрипнула тихо, и ты увидела его сразу. Он стоял у груши, в наушниках, и бил её резко, сильно, с какой-то злой концентрацией, будто каждый удар был попыткой вытащить из себя что-то, что он не мог сказать словами. Он не замечал тебя. Ты просто стояла и смотрела, и с каждой секундой внутри всё больше сжималось от боли и непонимания: как он мог быть тем же человеком, который был рядом с тобой, тёплым, спокойным, почти нежным — и при этом оказаться частью этого кошмара.
Он продолжал бить грушу ещё несколько секунд, пока вдруг не замер, будто почувствовал твой взгляд. Медленно остановился, снял наушники, повесил их на плечи и повернулся. Между вами повисла тяжёлая тишина, такая плотная, что казалось, её можно разрезать. Его грудь всё ещё тяжело поднималась после тренировки, капли пота стекали по вискам, но он не двигался. Вы встретились глазами — и в этот момент ты увидела не уверенность и не привычную мягкость, а что-то другое. Тяжёлое. Виноватое. И самое страшное — он уже знал, зачем ты пришла и что ты знаешь.
Он не отводил от тебя взгляда ни на секунду, будто пытался удержать тебя этим взглядом, не дать тебе развернуться и уйти в ту реальность, которая уже трещала по швам. Тишина между вами была густой, тяжёлой, почти удушающей. И наконец он тихо спросил:
— Знаешь уже?
Ты кивнула. Медленно. С болью, которая уже не помещалась внутри.
У Ён не изменился в лице. Ни удивления, ни попытки оправдаться — ничего, только усталое спокойствие, за которым явно пряталось что-то куда глубже. Он выдохнул и глухо произнёс:
— Ну и что теперь? Конец?
Эти слова ударили сильнее любого крика. Ты почувствовала, как внутри всё окончательно обрывается, и ответ вырвался почти шёпотом:
— Конец...
Он на секунду закрыл глаза, будто это слово ему самому причиняло боль, которую он не имел права показывать. Когда он снова посмотрел на тебя, его голос стал тише:
— Ладно... я понял. Но всё равно... прости. И спасибо за всё.
И в этих простых словах было слишком много — и сожаления, и вины, и того, что уже нельзя вернуть или исправить.
Ты не выдержала. Развернулась и вышла из качалки слишком резко, почти бегом. Воздух в коридоре показался холодным, чужим, как будто ты больше не принадлежала этому месту. Ты почти не видела дорогу, просто шла, пока не добралась до туалета, зашла в кабинку и заперлась.
И только там тебя накрыло окончательно.
Слёзы пошли резко, без предупреждения, как будто всё, что ты держала внутри последние часы, дни, недели — просто прорвало. Ты зажала рот рукой, чтобы не издать ни звука, но это не помогло. Плечи дрожали, дыхание сбивалось, а внутри было только одно — боль, которая разрывала изнутри, и полное, безжалостное бессилие.
Ты сидела там одна, в тесной кабинке, пока мир снаружи продолжал жить, как будто ничего не произошло.