юстейн гордер "Апельсиновая Девушка"

Она сказала: «Он был очень, очень добрый... такие люди редко встречаются. И еще он был мечтатель, я бы даже сказала - мифотворец ... Он без конца повторял, что жизнь сказка, и, думаю, у него было... почти мистическое жизнеощущение. К тому же он был неисправимый романтик... впрочем, мы с ним оба были романтиками. Потом он заболел, не буду скрывать, он отнесся к этому с бесконечной грустью. На это было больно смотреть, невыносимо больно. Он так любил тебя... и в тебе... да, он боготворил тебя. Он был не в состоянии потерять ни тебя, ни меня.

Но и противостоять болезни он тоже не мог, жестко и безжалостно она оторвала его от нас. Он так и не примирился со своей судьбой, никогда, до последней минуты. Поэтому оставшаяся после него пустота так велика... Я все ищу подходящее слово... »

«Я не спешу».

«Он был тем, что мы называем мечтателем, фантазером. Вот это я хотела сказать».

Теперь улыбнулся я. И сказал: «Еще он был честный. Он неплохо знал себя. Был не лишен самоиронии. Не всем людям присуще это качество».

Мама вопросительно посмотрела на меня: «Да, наверное, ты прав. Но откуда ты это знаешь?»

Я показал на стопку бумаги. «Тебе придется это прочесть, - сказал я. - Тогда ты поймешь, что я имею в виду».

И снова Апельсиновой Девушке пришлось вытереть слезы. Но мы не могли дольше сидеть в моей комнате и плакать. Что подумает Йорген? Я ему не завидовал.

«Пойдем ко всем», - сказал я.

Войдя в гостиную, я почувствовал себя на много лет старше, чем был до того, как несколько часов назад забрал письмо отца и начал читать его в своей комнате. Я чувствовал себя таким взрослым, что даже не обратил внимания на встретившие меня любопытные взгляды.

На большом обеденном столе был накрыт холодный ужин. Там были цыпленок, ветчина, вальдорфский салат с апельсиновыми дольками и большая миска с зеленым салатом. Мы впятером сели за стол, я сидел во главе стола.

Когда у нас бывает много гостей, мама обычно говорит, что «кто-то должен взять на себя руководство». Нечто подобное было и сейчас, и сейчас руководство пало на меня. Во всяком случае, все смотрели на меня. Получилось так, что я главный.

Я оглядел всех и сказал: «Я прочитал длинное письмо, которое отец написал мне перед смертью. И я понимаю, что вам всем интересно узнать, что в нем написано...»

В комнате воцарилась гробовая тишина. Что он собирается сказать? Как он продолжит?

Я сказал: «Это письмо написано мне. Но мы все любили отца. И у меня есть для вас два сообщения, хорошее и плохое. Начну с хорошего. Вы все получите возможность прочитать письмо целиком, от начала и до конца. В том числе и Йорген. Плохое сообщение заключается в том, что никто не будет читать его сегодня вечером».

Бабушка склонилась над столом в напряженном ожидании. По ее лицу скользнула тень разочарования. Эта тень служила доказательством того, что она не читала отцовского письма, ни теперь, найдя его, ни одиннадцать лет тому назад. Все эти годы письмо действительно пролежало за обивкой моего старого гоночного автомобиля.

Я сказал: «Мне хочется, чтобы все, связанное с письмом, немного улеглось, прежде чем мы начнем обсуждать то, о чем написал отец. Кроме того, мне нужно время, чтобы решить, что я отвечу ему на один серьезный вопрос. Не говоря уже о том, каким образом я смогу ответить ему».

Все безоговорочно согласились со мной. Больше никто не приставал ко мне с вопросами о письме. Йорген даже встал со своего места и подошел ко мне. Он дружески похлопал меня по плечу и сказал: «Звучит разумно, думаю, ты прав, Георг, надо, чтобы все сперва улеглось».

Я сказал: «Скоро уже полночь. Нам всем пора спать».

Мои слова прозвучали торжественно, по-взрослому. Я был уже взрослый.

Но в ту ночь я даже не сомкнул глаз. В доме давно все стихло, а я, лежа в кровати, смотрел на белый пейзаж за окном. Снег уже давно перестал идти.

Среди ночи я встал и оделся. Надел теплую куртку, шапку, шарф и даже варежки. И вышел через стеклянную веранду на открытую террасу. Смахнув снег с кованой скамьи, я сел на нее. Наружные фонари я погасил.

Я смотрел на сверкающее звездное небо и пытался восстановить настроение той ночи, когда сидел здесь у отца на коленях. Мне казалось, я помнил, как он крепко прижимал меня к себе. Как он обнимал меня, чтобы я не выпал из космического корабля. И вдруг этот взрослый человек с раскатистым голосом начал плакать.

Я задумался над тем серьезным вопросом, который он мне задал. Но так и не решил, что я на него отвечу.

Первый раз мне стало очевидно, что и я тоже когда-нибудь покину этот мир и все, что мне дорого. Думать об этом было больно. Невыносимо больно. И на все это глаза мне открыл отец. А это уже другое дело. Человек должен знать, что его ожидает. Это все равно что знать, сколько у тебя денег на банковском счету. При этом меня радовала мысль, что мне еще только пятнадцать лет.

И тем не менее: может быть, несмотря ни на что, было бы лучше, если бы я вообще никогда не появлялся на свет, ведь мне уже сейчас невыносимо больно думать, что когда-нибудь я буду вынужден все это оставить. Однако я решил послушаться совета отца и не спешить с ответом на такой серьезный вопрос.

Откинув голову назад, я стал разглядывать звездное небо. Попытался представить себя летящим в космическом корабле. Упало несколько звезд. Я долго сидел на террасе.

Очень не скоро хлопнула дверь, и на террасу вышла мама. Уже начало светать.

«Ты здесь?» - спросила она, как будто не видела меня.

«Я не мог заснуть».

«Я тоже», - сказала она.

Я посмотрел на нее: «Надень что-нибудь теплое и посиди со мной», - попросил я.

Она быстро вернулась обратно. На ней было черное зимнее пальто, которое она носила с тех пор, сколько я себя помню. Но уверенности в том, что именно в этом пальто она была тогда в соборе, у меня не было. Тем не менее, когда она села рядом со мной, я сказал: «Теперь тебе не хватает только серебряной пряжки в волосах».

Она прикрыла рот рукой. Потом спросила: «Он написал и о пряжке?»

Вместо ответа я показал ей на большую планету, которая как раз всходила на востоке. Что это была за планета, было ясно без слов, она не мерцала, как все остальные звезды, и я на девяносто процентов был уверен, что это должна быть Венера.

Я сказал: «Видишь ту планету? Это Венера, а еще ее называют Утренняя звезда. Каждый раз, когда отец видел ее, он думал о тебе».

Когда человеком овладевают тяжелые мысли, ему хочется поговорить, но бывает, он предпочитает молчание. Мама предпочла молчание.

Но я прервал его: «Мы с отцом сидели здесь ночью накануне того дня, как его положили в больницу. Из его письма ты узнаешь и все остальное. А теперь здесь сидим мы с тобой».

«Георг, - отозвалась наконец мама. - Я жду и в то же время страшусь этого письма. Мне хочется, чтобы ты был дома, когда я буду его читать. Обещай, что не оставишь меня».

Я пожал ей руку. Мне казалось важным быть рядом с мамой, когда она будет читать письмо отца. Было бы неправильно, чтобы Апельсиновую Девушку утешал Йорген, когда она будет читать длинное письмо Яна Улава. Но и ему будет позволено прочитать письмо моего отца. Легко он не отделается.

Я сказал: «В ту ночь, здесь, на террасе, отец сказал мне, что должен нас покинуть».

Она резко повернулась ко мне: «Видишь ли, Георг... не знаю, смогу ли я еще раз говорить об этом. Есть одна вещь, к которой ты должен относиться с уважением. Ты понимаешь, что бередишь старую рану? Или не понимаешь?»

Она почти рассердилась. Точно рассердилась.

«Конечно понимаю», - сказал я.

Мы долго сидели, не проронив ни слова. Может быть, целый час. Я был поражен. Маме всегда быстро становилось холодно.

Увидев новую звезду или планету, я показывал ее маме, но вскоре звезды стали бледнеть, а когда рассвело, и вовсе исчезли.

Перед тем как уйти в дом, я снова показал ей на небо и сказал: «Там высоко вращается большое око. Оно весит более одиннадцати тонн, оно такое же большое, как паровоз, и держится с помощью двух крыльев».

Мама вздрогнула, она не поняла, что я имею в виду.

Я вовсе не собирался пугать ее, у меня и в мыслях не было рассказать ей какую-нибудь историю про привидения. Чтобы успокоить ее, я быстро сказал: «Это телескоп Хаббл. Око Вселенной».

Она улыбнулась типичной маминой улыбкой и протянула руку, чтобы погладить меня по голове. Но я успел уклониться. Она думала, что я еще ребенок. А может, решила, что я вспомнил о своем сочинении.

«Когда-нибудь мы разгадаем, что же такое все это», - сказал я.

На другой день мне разрешили не ходить в школу. Надо только сказать учителю все как есть, считала бабушка. Мне следовало сказать, что мы получили письмо от моего отца, который умер одиннадцать лет назад. В подобных ситуациях всегда нужна передышка, прибавила она.

В подобных ситуациях, думал я. Мне и в голову не могло прийти, что существуют ситуации, подобные получению письма от давно умершего отца.

Дедушке с бабушкой пришлось уехать в Тёнсберг, так и не прочитав отцовского письма. Я обещал, что они прочтут его самое позднее через неделю. Бабушка немного дулась на то, что ей придется ждать так долго. Ведь это она нашла письмо, она заставила дедушку предпринять эту поездку в Осло. Но дедушка напомнил ей слова Йоргена.

В то утро Йорген рано ушел на работу, я его почти не видел, но мы с мамой остались дома. В полдень я уснул на желтом диване, потому что не спал всю ночь. Когда я проснулся, началось небольшое шоу на чердаке.

Я попросил маму найти все ее старые картины, написанные в Севилье. К счастью, она ни одной не выбросила, хотя снова повторила, что «переросла их». Она произнесла эти слова, передвигая старый портрет отца, написанный ею по памяти. Мы с ней ничего не сказали о нем, но, увидев его, я вздрогнул. Ни на одной картине я никогда не видел таких пронзительно синих глаз. Я подумал, что, должно быть, маме потребовалось много кобальта. И еще подумал, что, должно быть, эти глаза видели то, чего не видел большие никто.

«Ты все-таки не переросла папу», - сказал я. Это был не вопрос. Это звучало как утверждение.

Я заставил маму снова повесить в холле старую картину с апельсиновыми деревьями. Мы с ней сняли другую картину и повесили апельсиновые деревья точно на то место, где они висели, когда отец сидел там и писал на своем компьютере. В то время ему приходилось ходить осторожно, чтобы не сдвинуть с места железную дорогу. То было другое время.

Мне понравилось, как мы повесили картину с апельсиновыми деревьями, смотреть на нее было приятно. С таким небольшим возвратом к прошлому Йорген, по моему мнению, должен был смириться. Я так и сказал.

В большой коробке на чердаке мы нашли мою железную дорогу. Нашли мы и старый компьютер. Я перенес его в холл, присоединил к нему монитор, включил в розетку и попытался запустить. Это была старая досовская программа, и редактор назывался Word Perfect. Отец одного моего школьного товарища до сих пор пользуется таким музейным экспонатом, и я много раз входил в него.

Но чтобы получить доступ к документам, написанным отцом, компьютер попросил меня ввести пароль максимум из восьми букв. Именно этот пароль мои родственники и не могли вскрыть одиннадцать лет назад.

Пока я возился с компьютером, мама стояла у меня за спиной. Она сказала, что они перепробовали множество разных слов и чисел, например, день рождения, номер машины, личный номер.

У меня зародилось подозрение, что все должно быть гораздо проще. И я набрал слово из восьми букв: А-П-Е-Л-Ь-С-И-Н. Компьютер сказал «динъ», и передо мной открылся список так называемых директорий, записанных на твердом диске.

Мама была поражена, но это еще мягко сказано. Она схватилась за лоб и чуть не лишилась чувств.

[Dir] на старых компьютерах соответствует тому, что в новых называется «папки». И название каждой папки тоже должно было состоять из восьми букв. Одна папка называлась werunika ».

Я набрал это слово и нажал ENTER. «Мышей» у старых компьютеров не было. В папке был один-единственный документ, и он назывался «georg.doc». Я снова нажал ENTER. И уставился в тот же текст, который читал вчера вечером у себя в комнате: Сядь поудобнее, Георг. Я хочу, чтобы ты устроился поудобнее, потому что должен рассказать тебе одну душещипательную историю... Я нажал два раза НОМЕ и стал жать вертикальную стрелку вниз, чтобы проглядеть весь документ. На это ушла вечность, не меньше десяти секунд. Да, самая последняя фраза в документе была: Но мечта о несбыточном имеет свое название. Мы называем еенадеждой.

Я нашел письмо отца в его старом компьютере, и это было гениально: ведь, решив написать эту книгу вместе с ним, я приготовился к кропотливой работе с ножницами и клеем. Теперь моя задача облегчалась, теперь мне требовалось только войти в компьютер и вписать собственный текст перед текстом отца, внутри него или после него. И у меня возникло реальное чувство, что мы вместепишем эту книгу.

После некоторых усилий я наладил и старый ромашковый принтер. Это была такая древность, что я даже боялся, как бы какой-нибудь тайный агент из Технического музея не украл его у меня. Он гремел, грохотал и тратил по четыре минуты на каждую страницу. Потому что молоточек ударял отдельно по каждой букве. Одиннадцать лет назад, в год смерти отца, это сооружение считалось современным!

В эту минуту я сижу и пишу на старом отцовском компьютере. Последнее, что я написал: В эту минуту я сижу и пишу на старом отцовском компьютере.

У мамы есть одна магнитофонная запись, которая называется «Незабываемый». Это уникальная запись: там Натали Коул поет вместе со своим отцом, знаменитым Натом «Кинг» Коулом [9] . Кто-то, может, не увидит в этом ничего странного, но все дело в том, что Натали Коул поет дуэтом со своим отцом спустя тридцать лет после его смерти. Осуществить это технически было не так трудно. Натали Коул требовалось только напеть свою партию на старую запись Ната «Кинг» Коула, сделанную сорок лет назад. Можно сказать, что на новой записи она влилась в голос своего отца.

Другими словами, технически нет ничего проще, чем спеть дуэтом с человеком, умершим почти тридцать лет назад. Тут скорее следует говорить о духовных усилиях. Но их дуэт очень красив. Он «незабываем».

Нет смысла затягивать эту историю. Остались только две вещи. Во-первых, ответ, который я должен дать отцу на его нелегкий вопрос. И еще кое-что. Начну со второго, потому что твердо решил, что самым последним в этой книге будет мой ответ на отцовский вопрос.

После возни с картинами и старым компьютером мама ушла на кухню печь булочки с кокосом. Она знает, что я их обожаю, и потому не случайно затеяла печь их именно в этот день. Но и Мириам тоже обожает эти булочки.

Когда аромат булочек добрался до холла, я отправился на кухню. Мне хотелось выпросить у мамы булочку. А также кое-что узнать у нее. Одна линия в рассказе об Апельсиновой Девушке так и осталась не доведенной до конца. Мама еще не читала эту историю.

Она как раз покрыла глазурью с мелиссой две булочки. На кухонном столе лежал пакет с кокосом, которым она должна была посыпать глазурь.

Я спросил: «И кто же был тот мужчина в белой „тойоте"?»

Я спросил без всякого умысла. Мне просто хотелось подразнить ее. Ведь я уже знал, что речь шла о ее старой любви. Во всяком случае, так она сказала отцу.

Но она вдруг пришла в замешательство. Сперва она посмотрела на меня, как будто у нее было рыльце в пушку. Потом села на табуретку.

«Так он написал и об этом!» - воскликнула она.

«По-моему, он немного ревновал тебя», - сказал я.

Она промолчала, и я снова спросил: «Просто скажи мне, кто был тот человек в белой „тойоте"?»

Неподвижными глазами мама задумчиво уставилась на меня. Казалось, она решилась пройти сквозь стальную стену.

«Это был Йорген», - очень тихо сказала она.

Я опешил. «Йорген?» - повторил я.

Она кивнула. В голове у меня все еще был сумбур. Я взял пакет с кокосом и начал рассыпать кокос по полу. Перевернув пакет, я высыпал на пол остатки.

«Это снег», - сказал я.

Мама сидела у стола. Останавливать меня было уже поздно. Она только спросила: «Зачем ты это сделал?»

«Потому что ты спятила! - крикнул я. - У тебя было сразу два любовника!»

Мама решительно это отвергла. «Это неправда, - сказала она. - С тех пор как я встретила Яна Улова, у меня никого не было, кроме него».

Мне по-прежнему казалось, что тут пахнет жареным, но я думал не о булочках.

Я сказал: «А как только Яна Улава не стало, появился Йорген?»

«Нет! - сказала она. - Все было совсем не так. Прошло много лет, прежде чем мы с Йоргеном снова встретились. А все эти годы у меня не было никого, кроме тебя. И ты это знаешь. Но когда мы с Йоргеном снова встретились, я снова влюбилась в него. И все-таки мы долго не могли решиться поселиться вместе, очень долго».

Мне стало почти жалко этого большого птенца. У него по-прежнему дрожал клюв. Но я был неумолим: «А можно спросить, кого из этих двух мужчин Апельсиновая Девушка любила больше?»

«Нет. Нельзя», - твердо ответила она.

Она не рассердилась, но была настроена решительно. Потом она заплакала.

Я не стал повторять свой вопрос, потому что кое-чему научился у отца: человек не имеет права вторгаться в то, что его не касается. Мне следовало держаться подальше от сказки, правила которой меня не касались.

Но иметь собственное мнение мне не возбранялось.

Мне не понравилось то, что я услышал. Получалось, как будто в конце концов выиграл мужчина в белой «тойоте». Он тут был ни при чем. Все были ни при чем. Но я был рад, что отец никогда о нем не узнает.

Если на то пошло, может быть, он сам был виноват в том, что случилось. Он первый нарушил правила. Не смог полгода ждать Апельсиновую Девушку. Поэтому прошло совсем мало времени, как он увидел в придорожной канаве мертвого голубя, к тому же голубь был белый.

Отныне я всегда буду думать об отце как о белом голубе. Но не уверен, что я верю в судьбу. Думаю, что отец тоже не верил. Иначе его не интересовал бы телескоп Хаббл.

Вечером мы вместе с Мириам и Йоргеном съели мамины булочки с шоколадной глазурью. Две булочки были с мелиссой. Их мы отдали Йоргену и Мириам. Я считал, что мы перед ними в долгу.

Прошло несколько дней после того вечера с булочками, а я по-прежнему сижу перед старым компьютером. Мне надо решить, как я отвечу на отцовский вопрос. Предельный срок истекает завтра. Пока еще никто не получил разрешения прочитать письмо отца. Но завтра к нам на воскресный обед приедут бабушка с дедушкой. И срок истечет.

Все последние дни я не думал ни о чем, кроме предстоящего мне трудного выбора. Я прочитал это длинное письмо четыре раза, и каждый раз думал: бедный, бедный отец. Мне было по-настоящему жаль, что его больше нет здесь. Но то, о чем он писал, касалось не только его. Это касалось всех людей в мире, и тех, которые жили здесь до нас, и тех, кто живет теперь, и тех, кто будет жить после нас.

«Мы живем в мире только один раз», - написал отец. Несколько раз он написал, что наше пребывание здесь очень краткосрочно. Я не совсем уверен, что понимаю это так же, как он. Я прожил уже пятнадцать лет, и мое пребывание здесь мне отнюдь не кажется таким уж «краткосрочным».

Но, думаю, я понимаю, что отец имел в виду. Жизнь коротка для того, кто по-настоящему в состоянии понять, что в один прекрасный день мир перестанет существовать. Это понимают не все. Не все способны понять, что на самом деле означает - исчезнуть навеки. Слишком многое тормозит такое понимание, час за часом, минута за минутой.

Представь себе, что ты стоишь на пороге этой сказки много миллиардов лет назад, когда все только еще начиналось, написал мне отец. И у тебя есть выбор, хочешь ли ты однажды родиться и жить на этой планете. Тебе неизвестно, когда это может случиться, и неизвестно, сколько тебе будет отпущено прожить, но говорить о большом сроке не приходится. Ты только должен усвоить, что, если ты выбираешь возможность когда-нибудь, когда придет время или, как мы говорим, пробьет час, тебе родиться на свет, точно так же пробьет час, когда тебе придется его покинуть.

Я все еще не могу ни на что решиться. Но начинаю соглашаться с отцом. Может, лучше с благодарностью отказаться от такого предложения? То недолгое время, что я буду находиться в мире, будет микроскопическим по сравнению с вечностью до и после.

Если бы я знал, что можно попробовать что-то сказочно вкусное, я бы, наверное, отказался пробовать это, если предложенный мне кусочек весил бы не больше миллиграмма.

Отец оставил мне в наследство глубокую боль, боль понимания, что со временем я покину этот мир. «Я думаю о вечерах, когда меня уже не будет». Но я также унаследовал от отца и глаза, видящие, как сказочна жизнь. Летом я собирался по-настоящему изучить жизнь шмелей. (У меня есть секундомер. С его помощью можно определить скорость полета шмеля. И еще шмеля нужно взвесить.) Я бы не отказался и от сафари в африканской саванне. Кроме того, я научился наблюдать за небом и удивляться всему, что находится в мировом пространстве на расстоянии многих миллиардов световых лет от нас. Этому я научился, когда мне не было еще четырех.

Но я не могу с этого начинать. Мне надо попробовать зайти с другого конца. Наверное, я должен сделать собственный выбор.

Если бы по истории об Апельсиновой Девушке был снят фильм, и я, сидя где-нибудь на задних рядах, понял, что никогда бы не родился на свет, если бы Ян Улав и Апельсиновая Девушка разминулись друг с другом, мне бы, наверное, захотелось крикнуть им, чтобы они не прошли мимо друг друга. Я бы сидел как на иголках. Нервничал бы, что один из них, неважно кто, может оказаться фанатиком-атеистом и не пойдет в собор на рождественское богослужение. И может, я горько заплакал бы, увидев Апельсиновую Девушку на Plaza de la Alianza в обществе датчанина! А когда Веруника и Ян Улав стали бы любовниками, я бы до смерти боялся малейшего намека на ссору между ними. В моих глазах даже обычная ссора быстро приняла бы космический масштаб.

Мир! Я бы никогда в нем не появился. Не стал бы свидетелем великой мистерии.

Мировое пространство! Я бы никогда не увидел сверкающего звездного неба.

Солнце! Я бы никогда не ступил ногой на теплые скалы в Тёнсберге. Никогда не испытал бы прелесть погружения в воду, когда ныряешь в нее.

Теперь я все понимаю. Мне вдруг открывается последовательность всего сущего. Только теперь я всем сердцем чувствую, что значит не существовать. У меня начинает противно сосать под ложечкой. Меня мутит. И я сержусь.

Меня бесит мысль, что в один прекрасный день я исчезну - не на неделю или две, не на четыре года или четыреста лет, - меня вообще больше уже не будет никогда, навеки.

Я чувствую себя жертвой фокуса и обмана, сперва кто-то приходит и говорит: «Милости просим, вот тебе в распоряжение весь мир. Здесь твои погремушки, твоя железная дорога, школа, в которую ты пойдешь осенью». И вдруг через мгновение раздается смех: «Ха-ха-ха! Ловко мы тебя провели!» И мир вырывают у тебя из рук.

У меня такое чувство, будто все меня предали. Мне не за что ухватиться. Спасения нет.

Я теряю не только мир, не только все и всех, кого я люблю. Я теряю самого себя.

Раз-два-три, и меня нет!

Как тут не рассердиться! От злости меня в любую минуту может вырвать. Ведь я заглянул в глаза дьяволу. Но я не позволю, чтобы за ним осталось последнее слово. Я отворачиваюсь от Зла прежде, чем оно завладеет мною. Я выбираю жизнь. Я выбираю ту крошку Добра, которое предназначено мне, и хочу верить в существование того, что можно назвать Самим Добром. Кто знает, нет ли там над небесным сводом Бога?

Я знаю, что существует Зло, потому что слышал третью часть «Лунной сонаты» Бетховена. Но знаю также, что существует и Добро. Знаю, что между этими двумя безднами растут прекрасные цветы и что с цветка вскоре взлетит жизнерадостный шмель.

Ха! Вот я и ответил на отцовский вопрос. К счастью, в этой задачке есть и веселое allegretto. Между этими двумя трагедиями разыгрывается веселый кукольный спектакль, и его представление мне не хотелось бы пропустить. Я делаю ставку на вторую часть сонаты! Есть нечто, что называется жаждой жизни, а те две бездны я просто-напросто миную. Их нет, они не существуют, они не для меня. Единственное, что существует, это бесстрашное allegretto.

Должен признаться, что это не простые мысли. Ференц Лист назвал когда-то вторую часть «Лунной сонаты» «цветком между двумя безднами». Меня вдруг осеняет, что я разрешил эту трудную задачу с помощью Листа и собственной сообразительности.

Я опять пробую перенестись во времени на несколько миллиардов лет назад. Ведь именно тогда я должен был бы выбрать, хочу ли я жить на земле через сотню миллионов лет, или я выбираю небытие, потому что мне не нравятся правила игры. Но теперь я хотя бы знаю, кто будут мои родители. Теперь я знаю, как началась эта история. Знаю, кого я буду любить.

У меня есть ответ. Я делаю торжественный выбор. Я пишу:

Дорогой папа! Спасибо за твое письмо. Оно пришло слишком неожиданно и обрадовало и испугало меня. Но сейчас я наконец сделал трудный выбор. Я твердо уверен, что выбрал бы жизнь на земле, какой бы мгновенной она ни была. Поэтому забудь обо всех тревогах. Ты можешь, как говорят, покоиться с миром. Спасибо тебе, что ты искал и нашел Апельсиновую Девушку!

Мама на кухне готовит ужин. Она говорит, что на ужин будет что-то французское. Йорген скоро вернется после того, что он называет «субботней пробежкой», а Мириам спит. Сегодня 17 ноября, до Рождества осталось всего пять недель.

Ты задал мне несколько интересных вопросов о телескопе Хаббл, и, представь себе, совсем недавно я написал домашнее сочинение как раз об этом телескопе!!!

Сейчас я раскрою тебе большую тайну: кажется, я знаю, что мне подарят на Рождество! Йорген намекнул мне, во всяком случае, он показал в газете несколько любопытных фотографий, короче говоря, я подозреваю, что мне подарят телескоп! Трудно поверить, но Йорген даже два раза прочитал мое домашнее сочинение, хотя он мне и не родной отец. Он сказал, что гордится мною. По-моему, он обо мне заботится даже больше, чем о Мириам, по крайней мере не меньшее, а большего от него, честно говоря, и требовать нельзя. Я уважаю его так, как будто он мой настоящий отец.

Если мне на Рождество подарят телескоп, я возьму его с собой во Фьелльстёлен, потому что здесь, внизу, слишком много того, что астрономы называют «оптическим загрязнением». Я уже придумал, как назову этот телескоп. Я назову его ЯН УЛАВ! Йорген, конечно, немного удивится, но, если он хочет, чтобы мы остались друзьями, ему придется примириться с этим.

Во Фьелльстёлене перед восходом луны бывает такое множество звезд, что невольно спрашиваешь себя, зачем вообще нужен космический телескоп. Да-да, папа, я вовсе не так глуп, как тебе может показаться. Я знаю, что звезды в космосе не мерцают! Но иногда бывает интересно пролежать несколько секунд на дне бассейна, смотря вверх, в небо. Кое-что можно увидеть, и, разумеется, можно угадать, что происходит над водой. Во всяком случае, можно разглядеть лунные кратеры, спутники Юпитера и кольца Сатурна. Так что стоит подумать, не совершу ли я когда-нибудь в жизни настоящий полет в космос!

Сердечный тебе поклон от твоего сына Георга, который держит оборону на Хюмлевейен и знает, что его отец не ударил в грязь лицом.

P. S. Прочитав твое письмо, я чувствую, что скоро смогу заговорить со скрипачкой. Может быть, уже в понедельник. У меня есть много интересного, что я могу рассказать ей. И может быть, она покажет мне свою скрипку.

Я позвал маму. Она пришла. Пока я набирал эту фразу, я дал ей отцовское письмо. То, которое было спрятано за обивку моего детского автомобиля.

«Теперь ты можешь прочитать его письмо», - сказал я.

Книгу, которую я написал вместе с отцом, она прочтет в другой раз. Теперь уже после Рождества. И только в том случае, если они действительно подарят мне телескоп, потому что я уже включил телескоп ЯН УЛАВ в этот рассказ.

Мне страшновато, что мама узнает о скрипачке. Но только чуть-чуть. И меня немного смущает, что мама и Йорген прочтут о том объятии в спальне. Но тоже только чуть-чуть.

Мама взяла отцовское письмо и расположилась в гостиной на старом желтом диване. Она сказала, что хочет немного почитать, пока Йорген не вернулся с пробежки. Я обещал ей быть поблизости и в самом деле вижу ее силуэт в открытую дверь. А иногда даже слышу ее, она всхлипывает. Я понимаю это как знак того, что она не забыла Яна Улава.

Но я продолжаю писать. У меня есть так называемый P.S. и для тех, кто читает эту книгу. Всего лишь маленькая подсказка, намек.

Спроси свою маму или папу, как они познакомились друг с другом. Не исключено, что они расскажут тебе любопытную историю. Можешь спросить их по отдельности, и вовсе не обязательно, что их истории будут похожи одна на другую.

Не удивляйся, если твои родители покажут себя с непривычной для тебя стороны, по-моему, это нормально. Сказки, о которых мы говорим, никогда не бывают совершенно одинаковыми, но я начал понимать, что все такие истории имеют более или менее деликатные правила, говорить о которых трудно. Может быть, не следует слишком приближаться к этим правилам. Их не всегда легко выразить словами, это то, что называется «тонкой материей».

Чем больше деталей присутствует в такой истории, тем более душещипательной она, по-моему, будет, ведь если бы в ней хоть один пустяк отличался от того, что случилось на самом деле, ты мог бы и не родиться! Могу побиться об заклад, что множество мельчайших вещей могли бы повернуть ход событий таким образом, что у тебя вообще не было бы ни малейшего шанса появиться на свет.

Или, если позаимствовать умное выражение моего отца: жизнь - это гигантская лотерея, в которой явными становятся только выигрыши.

И ты, читающий эту книгу, такой выигрыш. Lucky you!