Миюки Кадзуя
На утренней тренировке вычислить идиотов, застукавших нас с Норикавой, оказывается на удивление легко. Непрерывно хихикающие Курамоти и Дзоно, красный от смущения Коминато, подозрительно избегающий моего взгляда Савамура и витающий в облаках Фуруя, чаще обычного упускающий мячи. Первогодки не страшны, а вот многозначительно вытянутые физиономии моих замов обещают большие проблемы. Так что я морально подготавливаюсь к очень и очень тяжёлому завтраку.
— Ну, рассказывай, что там с Норикавой, — заявляет Курамоти, со стуком ставя свой поднос рядом с моим и плюхаясь на соседний стул.
Напротив так же демонстративно опускается Дзоно, хотя видно, что он куда меньше горит желанием выпытать подробности, нежели беспардонный шорт-стоп.
— А что с ней? — деланно удивляюсь я.
— Не придуривайся, мы вас вчера видели, — Курамоти ехидно ухмыляется, панибратски приобнимая меня за плечи. — Какое бесстыдство!
— О да, согласен, какое бесстыдство — подглядывать за тем, что вас никак не касается, — соглашаюсь я, сбрасывая его руку.
Дзоно из-за моего замечания заливается краской, но Курамоти не так легко смутить. Он кривит губы и с угрозой наклоняется ко мне:
— Слышь, Миюки, ты нос-то не задирай. Конечно, в ваши с Норикавой отношения лезть никто не собирается, но и делать вид, что мы тут ничего не видим и не слышим, я не буду. Если уж заикнулся о том, как должен поступать мужчина, то и веди себя соответственно. Надеюсь, мне не надо пояснять, что я имею в виду?
Твёрдо выдерживаю его взгляд.
— Не волнуйся, я всё понял. С чего вдруг такая забота о Норикаве?
— Да просто жаль мне эту дурёху — с таким засранцем связалась, — фыркает Курамоти, откидываясь на спинку стула. — Тецу-сан, поди, и то посговорчивее будет.
Вспышка ярости на миг затмевает разум, но я быстро беру себя в руки. Эти бесконечные сравнения с предыдущим капитаном команды всё ещё неслабо задевают, но в последнее время я научился не обращать на это внимания. Почти научился.
— А ты не жалей, мы сами как-нибудь разберёмся, — огрызаюсь я.
— Да ты уже полгода разбираешься, если не больше. Уже вся команда просекла, что у вас там какие-то шуры-муры, а ты всё недотрогу корчишь, — отзывается шорт-стоп ворчливо.
Раздражённо цыкаю, чувствуя, как щёки начинают гореть. Тоже мне, любители подглядывать за чужой личной жизнью, своей бы занимались лучше, а то останутся, как и третьегодки, без девушек. Я, блин, среди этих неудачников буду, судя по всему, белой вороной, которой станут коллективно завидовать как самому везучему.
— И всё-таки, что ты намерен делать дальше? — Курамоти косится на меня, так и не дождавшись ответной реакции. — До понедельника не так много времени.
Отвертеться от этого разговора, похоже, не получится. Шорт-стоп слишком внимательный и проницательный, чтобы пытаться его обмануть, да и остальную команду со счетов сбрасывать не стоит. К Норикаве парни относятся хорошо — особенно ребята, сумевшие благодаря её советам пробиться в основу, — поэтому в случае чего вполне могут встать на её сторону. Час от часу не легче.
— А как ты думаешь, почему я вчера доводил девчонок до слёз? — интересуюсь я, подхватывая палочками последний кусочек бекона и отправляя его в рот. — Я ведь честно говорил, что моё сердце занято, но про бейсбол не было и слова, они сами это придумали.
Несколько мгновений Курамоти и Дзоно растерянно моргают, а потом шорт-стоп закатывается громким смехом, а второй зам, багровея, вскакивает с места и кричит на всю столовую:
— Так ты что, с самого начала планировал ей признаться, когда она приедет? Мы что, зря волновались?
Я демонстративно морщусь, ощущая на себе заинтересованные взгляды. Крик Дзоно привлёк внимание всей команды, и теперь, хочешь не хочешь, придётся объясняться.
— И незачем так орать. Не думал, что должен отчитываться перед вами о своих намерениях относительно Норикавы. В конце концов, это касается только её и меня, — холодно говорю я, одаривая негодующе пыхтящего парня надменным взглядом. — Но если для вас это так важно, то да, я действительно собираюсь в понедельник признаться Норикаве. Пошлёт она меня или ответит взаимностью, я не знаю, потому что девчонки существа в принципе нелогичные, но отказываться от своих слов я не намерен, — это было уже посвящено Курамоти, который подозрительно широко улыбается и разве что не потирает довольно ладони.
— Хья-ха-ха, вот это другое дело, капитан, — смеётся шорт-стоп. — Так бы сразу. Готовься, что все девчонки школы тебя возненавидят.
Теперь понятно, чему он так радуется. Я закатываю глаза и поднимаюсь со своего места.
— Мне плевать на всех остальных девчонок школы. Пусть ненавидят, проклинают, заливаются слезами и считают меня последней сволочью, меня это не волнует.
Я оставляю пустой поднос на специальном столе и выхожу из столовой. Под восхищёнными моей крутостью взглядами я сохраняю спокойствие, но стоит двери закрыться за спиной, и от невозмутимости не остаётся и следа. Прячу горящее лицо в ладонях. Как же это смущает! Ещё одну порцию таких откровенных разговоров о моих чувствах к Норикаве я просто не выдержу.
На моё счастье, совесть у Курамоти и других ребят ещё осталась. Всю оставшуюся неделю меня почти не трогают, не считая редких подколок и ехидных намёков. Но чем меньше времени остаётся до понедельника, тем многозначительнее взгляды, которыми меня провожают. Стервятники.
Утро понедельника знаменует конец спокойных деньков. Мысленно желаю себе удачи и прощаюсь с такой простой и понятной холостяцкой жизнью.
— Ну что, капитан, не передумал?
Курамоти толкает меня в бок и подмигивает. Потираю ушибленное место, про себя желая провалиться шорт-стопу пропадом.
— Ты что, в свахи записался? — огрызаюсь я. — Дай позавтракать спокойно.
Он пожимает плечами и пересаживается за другой стол. Легче не становится: я то и дело ловлю чьи-нибудь пристальные взгляды, а внутри всё стонет и воет от напряжения. Наверное, это и называется «сосёт под ложечкой». Меня даже подташнивает, но я невозмутимо впихиваю в себя положенные три порции риса, прежде чем пулей выскочить из столовой, чтобы успеть в душ до начала линейки.
В актовый зал я прихожу одним из последних. Директора ещё нет, поэтому в помещении шумно от разговоров. Сердце неистово колотится от одной только мысли о задуманном, но я успокаиваю себя тем, что шокированные лица присутствующих станут отличной компенсацией за потраченные нервы. Всматриваюсь в ряды первогодок и нахожу нужную черноволосую макушку. Бесцеремонно распихиваю замешкавшихся учеников и замираю в метре от заветной фигурки, не решаясь окликнуть.
Норикава меня не замечает. Стоит ко мне спиной, оживлённо что-то рассказывая своей подруге, кажется, Тамико-чан. Чуть вьющиеся пряди смешно покачиваются в такт движениям рук и шеи, и я несколько долгих секунд просто наблюдаю за ними, как завороженный. Затем, вспомнив, что времени у меня не так уж много, откашливаюсь и произношу громко и чётко, чтобы меня услышали все:
— Норикава Акира.
Она вздрагивает и оборачивается. Вслед за ней в нашу сторону устремляются любопытные взгляды стоящих рядом: один за другим они замолкают и прислушиваются, и так по цепочке, пока в конце концов весь зал не смотрит на нас. Становится настолько тихо, что даже учителя заинтересованно косятся в наш угол.
— Доброе утро, Миюки, — тепло улыбается девушка, и на её щеках снова появляются задорные ямочки, сводящие меня с ума.
Я смотрю ей в глаза, и улыбка сползает с её лица. Первогодка подбирается, почувствовав серьёзность момента, и чуть хмурится, до побелевших костяшек стискивая подол юбки.
— Норикава Акира, — снова повторяю я, убедившись, что мой голос отчётливо слышен в повисшей тишине. — Обо мне всегда говорили, что в моём сердце есть место только для бейсбола. Помешанный на бите и мяче эгоист, не замечающий ничего, кроме перчатки кэтчера. Да и я сам всю жизнь думал, что ни одна девчонка не может быть лучше бейсбола, но теперь понимаю, что ошибался.
Тамико сдавленно охает за спиной подруги и прикрывает рот ладошкой. А вот сама Норикава точно превратилась в статую — стоит бледная, широко распахнув глаза, и, кажется, почти не дышит. Готов поспорить, что её сердечко выпрыгивает из груди, как у пойманной птички. Возможно, это жестоко с моей стороны — превращать признание в шоу, но я хочу, чтобы больше ни у кого не оставалось сомнений в том, кто для меня Норикава Акира.
— Мой бейсбол — это ты, — голос чуть заметно дрожит, когда я произношу, наверное, самую главную фразу в этой пафосной речи. — Ты, Норикава Акира, стала моим бейсболом, когда с горящими глазами притащила меня на бейсбольное поле и вручила биту, дразнила за слабость и взахлёб рассказывала о правилах игры. Я успел позабыть о том, кто научил меня любить этот спорт, но вот ты снова стоишь передо мной, и я знаю, кому обязан всем, что мне дорого.
Глаза Норикавы подозрительно блестят, но она закусывает губу, изо всех сил сдерживая слёзы. Она такая милая и трогательная, хотя скажи я ей об этом, наверняка получил бы тычок под рёбра. Я не могу сдержать улыбку, глядя на эту противоречивую девушку.
— Прошлое остаётся в прошлом — так ты сказала? Возможно, это правильно. Но даже если я оставлю ту Акиру-чан, что привела меня в бейсбол, там, в прошлом, передо мной останется другая Акира, — продолжаю я, и теперь уже слова сами льются из сердца, заставляя забыть о том, что вокруг нас полно людей, и вот-вот придёт директор, чтобы начать утреннюю линейку. Сейчас здесь, в этом зале, есть только я и Норикава, и всё остальное уже не имеет значения. — И эта Акира дорога мне ничуть не меньше. Сильная и в то же время такая беззащитная, резкая на язык, но очень добрая, вспыльчивая и заботливая, неуверенная в себе и сметающая все преграды на своём пути...
Девушка заливается краской и опускает голову. Я задыхаюсь — времени почти не осталось, а мне ещё столько нужно сказать!
— Идиот, не тяни! — раздаётся где-то за спиной шипение Курамоти. — Потом наедине расскажешь ей, какая она замечательная.
По залу разносится смех. Кажется, даже учителя тщетно пытаются сохранить серьёзные лица и покашливают в кулаки. Я тоже мучительно краснею, понимая, что увлёкся, и сбиваюсь с мысли.
— Эм... Ну... Как бы... — мямлю я, пытаясь выдавить что-то членораздельное.
Акира поднимает на меня взгляд и делает шаг навстречу. Осторожно берёт меня за руку, успокаивая и помогая сконцентрироваться. Сжимаю так знакомо холодные пальцы и нахожу те самые слова, что должны быть произнесены.
— Если честно, я действительно помешанный на бейсболе эгоист, о чём ты сама не раз мне говорила. Так что не знаю, готова ли ты мириться с тем, что я такой, но я всё равно скажу это: Норикава Акира, ты мне нравишься. — Девичья половина зала синхронно ахает и хватается за сердце. — Давай встречаться?
Я застываю в ожидании ответа. Внутри всё дрожит от напряжения — я весь превратился в один оголённый нерв, который вот-вот пронзит электрический заряд. Я не хочу сомневаться в выборе Акиры, но страх быть отвергнутым присутствует, и от него никуда не деться. Если меня сейчас отошьют на глазах у всей школы, это будет, пожалуй, самый обидный провал в моей жизни.
Девушка вглядывается в моё лицо — от так и не пролившихся слёз её глаза кажутся похожими на два прозрачных горных озерца, на дне которых притаилась тьма. Акира кротко склоняет голову, прикрывая зелень воды ресницами, и тянет мою руку вверх. Мягкие девичьи губы на мгновение обжигают пальцы прикосновением, а затем по залу разносится тихое, но хорошо слышное в напряжённой тишине:
— Похоже, нам придётся любить бейсбол вместе. Учти, тренировки ради свиданий пропускать не позволю.
Я ловлю взглядом лукавую улыбку и румянец на щеках, а затем мир тонет в криках, поднявшихся в зале. Кто-то бьёт меня по плечу, сквозь шум прорываются поздравления и чьи-то рыдания, нас кружит водоворот из чужих эмоций, и на несколько мгновений я чувствую себя тонущим в бурлящем котле. Лишь прохладные пальцы, всё ещё сжимающие мою руку, не дают мне захлебнуться в этом болоте.
— Поздравляю нашего капитана бейсбольной команды и его спутницу с таким знаменательным событием, но, пожалуйста, давайте успокоимся и начнём, наконец, линейку!
Сбивчивый, полный раздражения голос директора перекрывает вопли учеников, и те, спохватившись, спешат разойтись по своим местам. Шум стихает, и лишь чьи-то всхлипывания по-прежнему разносятся по залу. Я напоследок ободряюще сжимаю ладошку Акиры и, дождавшись её ответной улыбки, разжимаю пальцы. Наверное, я сейчас выгляжу блаженным идиотом, совсем как Савамура во время подачи наружу, но, чёрт возьми, какая теперь разница?
— Это было круто, мужик! — с чувством шепчет Курамоти, становясь позади. — Хотя с «моим бейсболом» ты, конечно, загнул.
Уши начинают гореть от смущения, и мне приходится отвернуться, чтобы шорт-стоп ничего не заподозрил. Но его так просто не проведёшь — в спину тут же летит ехидный смешок:
— Хья-ха-ха, в тебе всё это время скрывался поэт, Миюки. Такие речи толкал, и не поверишь, что всего лишь бейсболист...
Курамоти уже не остановится, а потому я просто заставляю себя отвлечься. Директор что-то пытается донести до взбудораженных моей выходкой учеников, но его мало кто слушает: все перешёптываются, косятся, тыкают в нас с Акирой пальцами и отчаянно жестикулируют.
Когда, наконец, линейка заканчивается, я не успеваю сделать и пары шагов, как меня перехватывают третьегодки.
— Ну ты и засранец, Миюки! — кричит Исашики-сэмпай, обхватывая локтем мою шею и ероша мне волосы. — Получил звание капитана — и на тебе, тут же девчонкой обзавёлся. А мы, понимаешь ли, не у дел...
— Рад, что ты научился поступать, как мужчина, — одобрительно кивает Тецу-сан. — Было бы некрасиво, если бы признаваться пришлось Норикаве.
Я выдавливаю улыбку и натянуто смеюсь. Не думаю, что сэмпаю стоит знать о том, что первой всё-таки начала действовать Акира. Ох, надеюсь, она ему не проболтается.
— Раз уж вы теперь встречаетесь, тебе стоит уговорить её вернуться в команду, — вмешивается Крис-сэмпай. — Я посмотрел оставленные Норикавой-сан заметки, и если ты упустишь такую возможность помочь команде, я в тебе очень сильно разочаруюсь.
— Не волнуйтесь, я и так планировала вернуться, — успокаивает его Акира, подходя к нам. — И спасибо, что так высоко оценил мои записи, Крис-сэмпай, от тебя это лучшая похвала.
Встречаюсь с ней взглядом и, смутившись, отвожу глаза. Просто замечательная реакция на присутствие теперь уже моей девушки.
— Хоу, даже так, — ухмыляется Исашики-сэмпай, ещё сильнее стискивая мою шею. — Ты уж приглядывай, чтобы капитан был душкой и не сильно мешал команде, ладно? Рассчитываем на тебя.
Акира заливисто смеётся и искренне обещает держать меня на коротком поводке. В голову начинают закрадываться сомнения: а так ли умно и благородно я поступил, затеяв это шоу и прилюдно подписав себе приговор?
Сэмпаи дают наставления относительно того, как лучше со мной справиться, и расходятся. Исашики-сэмпай, наконец, выпускает меня из захвата и, хлопнув напоследок по плечу, желает удачи. Мы с Акирой остаёмся наедине, но я всё ещё не могу заставить себя посмотреть ей в глаза — откуда-то вдруг взялась непонятная робость, от которой хочется выть.
— Прости, что сделал это... так, — сконфуженно бормочу я, бросая на девушку косой взгляд.
— И кто из нас дурачок? — понимающе хмыкает она и прижимается ко мне. — Но это действительно было эффектно.
Смущение растворяется в тепле чужого тела, и вскоре от робости не остаётся и следа. Я бережно обнимаю Акиру и зарываюсь носом в её волосы. Фруктовый шампунь и едва уловимая мятная нотка — аромат, который мне так нравится, кружит голову и путает мысли.
— Ну, я же мужчина, — я усмехаюсь, и её волосы смешно разлетаются от моего дыхания. — А мужчины поступают именно так.
— Глупо заикаясь и на публику? — поддразнивает девушка.
Чуть отстраняюсь и приподнимаю её подбородок, чтобы видеть лицо. Слёз уже нет, и теперь зелень в глазах напоминает больше бескрайнее море, чем мелководное озерцо. Веснушки золотистой россыпью сияют на бледной коже, а дерзкая улыбка на губах так и провоцирует сказать какую-нибудь гадость. Но я же мужчина, а потому не стану поддаваться на провокацию.
— Нет, — спокойно отвечаю я. — Мужчины засовывают свою гордость и страхи куда подальше и говорят о своих чувствах так, чтобы ни у кого не осталось в них сомнений.
Улыбка Акиры становится мягче, и я, не удержавшись, целую её. Девушка подаётся мне навстречу, её прохладные пальцы движутся по шее вверх, к подбородку, а оттуда — к скулам и вискам. Она стягивает с меня очки — никому другому я бы этого никогда не позволил — и льнёт ещё ближе, подстраиваясь под мои руки, скользящие по её спине и затылку. Такая уютная, тёплая, мягкая — до тех пор, пока позволяет мне быть главным. Наша новая игра, похоже, будет называться «Сделай вид, что поддался». Интересно, в чём поддаваться предстоит мне?
Акира отстраняется первой и смотрит с осуждением.
— Кстати, ты в курсе, что мы на урок опаздываем? — строго спрашивает она.
А вот и моя очередь уступать. Я позволяю себе короткий смешок:
— Забавно, что ты только сейчас об этом вспомнила.
Она резко впихивает мне в руки очки и, вздёрнув нос, удаляется, изображая обиду. Но в дверях оборачивается и лукаво бросает:
— И не забудь поговорить с Такашимой-сэнсей насчёт моего возвращения. В конце концов, это для тебя она Рей-чан, а не для меня.
Мне только и остаётся, что признать поражение. Вот и правила игры обозначены: «Раз ты мужчина, то будь добр, веди себя соответственно. А что это значит, я тебе сама расскажу».
Влип ты по полной, Миюки Кадзуя.