Учиха Миуюки: Путь Бога Смерти

"Когда цветок сакуры опадает — он не умирает. Он оставляет шрам в сердце, в котором расцвёл."

Я просыпаюсь от странной тишины.

Комната погружена во мрак, но я сразу понимаю — что-то не так. Слишком тихо. Даже дыхание Саске, всегда ровное, чуть сопящее — будто исчезло, как стертое ластиком. Я не чувствую его тепла. Его руки больше не обвивают моё запястье, как он делал иногда, будто боялся, что я исчезну во сне. Мне не спокойно, и сердце, которое неровно звучит, тому доказательство. Эта тишина… Она неправильная.

Я прислушиваюсь — сквозь тьму проступает едва слышный звук. Что-то похожее на скрип. Тонкий, тянущийся, будто ногти царапают дерево. Он доносится из коридора.

Мурашки пробегают по спине. Я пытаюсь пошевелиться, но тело словно налито свинцом. Каждое движение даётся с трудом. Страх сжимает грудь, хотя я ещё не вижу ничего пугающего. Просто звук… но он странный?

И тут я слышу плач.

Тонкий, детский, сдавленный. Он доносится откуда-то издалека, из глубины дома. Плач разрывает тишину, и с каждым всхлипом мне становится хуже. Он похож на плач ребёнка, потерявшегося в темноте. Я пытаюсь встать, откинуть одеяло, но ноги подкашиваются. Пол подо мной кажется скользким, липким. Я опускаю взгляд — тёмные пятна на полу, густые, тягучие, похожие на кровь. Пахнет железом.

Я хочу сказать себе, что это просто сон, но губы не двигаются. Горло перехватывает. Я иду вперёд. Ноги будто ватные, но подчиняются. Коридор тянется дольше, чем должен — как растянутая пленка во сне. Стены… стены покрыты чем-то странным. Сначала я думаю — трещины. Но нет. Я вглядываюсь ближе — и замираю.

Это глаза. Десятки. Сотни. Красные, с черными точками в радужках. Они смотрят, моргают, наблюдают за мной, следят, куда бы я ни пошла.

Плач не стихает. Он переходит в судорожные, рвущие грудь всхлипы. Это не просто слёзы — ребёнок захлёбывается ими, будто тонет в собственном страхе.

Я толкаю дверь. Она поддаётся с пугающей лёгкостью.

На полу, в центре комнаты, сидит Саске. Но это не тот Саске, что засыпает рядом, уткнувшись лбом в моё плечо. У этого — пустые, белёсые глаза. Он смотрит, толи на меня, то-ли сквозь меня. Его губы дрожат, беззвучно шепчут что-то, чего я не могу разобрать. Из уголка рта тянется тёмная струйка крови. Я замираю.

— Почему ты не спасла нас?.. — Его голос был едва слышен, хрупок и разбит, словно сломанная ветка на ветру.

Слова резали мне слух, проникали под кожу и жгли изнутри. Я открываю рот — хочу ответить, сказать, что я рядом, что я здесь… Но язык будто приклеен к нёбу, и звук не рождается.

Безмолвие становится пыткой.

— Почему ты не спасла… — повторяет он, и из глаз у него тоже начинает капать кровь.

Я отступаю шаг назад, вдруг слышу за спиной дыхание. Медленное. Тяжёлое. Холодное — такое, что по коже пробегает мороз. Сердце бешено стучит, и я резко оборачиваюсь.

Там стоит он — Итачи.

Его лицо искажено, словно треснувшая маска, из которой пробивается холодная тьма. Глаза горят кровавым алым, зрачки вращаются, а чёрные точки внутри сливаются в бесконечную воронку. По его щеке медленно стекает густая кровь, капая на пол тяжёлыми каплями. Он улыбается, но эта улыбка не человеческая — она больше похожа на разорванную рану.

Он поднимает руку. Его пальцы растягиваются, превращаясь в змей. Чёрные, скользкие, они шипят, свиваясь в кольца, и бросаются ко мне. Один обвивает мою шею, другой скользит по руке, третий змеёй проникает под кожу.

— Ты могла… — его шёпот раздаётся словно эхо из глубин пустоты, холодный и безжалостный.

Я пытаюсь вырваться, закричать, но горло сжато черной змеёй, которая точно не намерена меня отпускать. Воздуха не хватает — каждый вдох режет, будто игла. Сердце бешено колотится, будто вот-вот вырвется из груди.

Перед последней вспышкой сознания я вижу тела, раскиданные по полу. Люди. Учиха. Их лица искажены в муках, глаза выколоты или плотно закрыты. Среди них — я сама. Я лежу на спине, с пустыми, мёртвыми глазами, уставившись в холодный потолок. Лицо залито кровью, струйки стекают по коже, словно тёмные нити, связывающие меня с этим кошмаром.

И тогда всё погружается в бездну.

Я отключаюсь.

┡━━━┉┅┪☯┢┅┉━━━┩

Я просыпаюсь, тяжело дыша, сердце бьётся где-то в горле. Комната всё ещё тёмная, но настоящая. Я слышу дыхание. Настоящее, ровное. Маленькая рука Саске всё ещё держит моё запястье. Он спит, прижавшись ко мне, его лицо спокойно. Такое чистое, невинное.

Я провожу рукой по его волосам, чтобы убедиться, что он здесь, что это не сон.

Но страх не уходит.

Я смотрю на дверь. И мне кажется… кажется, что за ней кто-то стоит. И смотрит.

Я стараюсь дышать тише, чтобы не разбудить Саске, но сердце грохочет в груди, словно хочет вырваться наружу — его ритм будто слышен всем вокруг. Горло всё ещё сдавлено, словно змеиный след остался на шее, не давая дышать по-настоящему. Я касаюсь кожи — она сухая, но кажется, что именно здесь должны быть следы, шрамы или отпечатки. Отголоски сна не отпускают, тёмные тени продолжают плотно обвиваться вокруг мыслей.. 

Снова смотрю на дверь. Темнота вокруг кажется густой, плотной — почти осязаемой. Может, это игра моего воображения… Но нет. Я чётко чувствую — кто-то там, за дверью. Он не двигается, не издаёт ни звука. Просто стоит. Ждёт. И эта тишина давит сильнее любого крика.

Я не двигаюсь. Смотрю. Проходит секунда, две… минута? Я теряю счет времени. Глаза начинают слезиться, но я боюсь моргнуть. Боюсь, что когда открою глаза, дверь будет открыта.

Вдруг Саске что-то бормочет во сне и крепче сжимает мою руку. Я вздрагиваю, и этот резкий толчок заставляет меня отвести взгляд от двери. Поворачиваюсь к нему — он тихо сопит, лицо расслабленное. 

Я снова смотрю на дверь.

Пусто. 

Но внутри меня не отпускает чувство — кто-то здесь был. Или, может, всё ещё здесь.

Я с трудом сглатываю. Мне хочется окликнуть Итачи. Он же всегда всё знает, всегда рядом. Но что-то внутри меня говорит — не надо. Не сейчас. 

Этот сон… Я снова вижу перед глазами его лицо. Не того Итачи, которого я знаю, а другого. С этой трещиной вместо улыбки и глазами, в которых было что-то нечеловеческое. Эти змеи… Саске и его шепот: «Почему ты не спасла нас?» 

Я сжимаю глаза и трясу головой. Это был всего лишь сон. Просто сон.

Но почему тогда в груди так сильно бьётся тревога? Почему мне кажется, что это не просто сновидение — а предупреждение?

┡━━━┉┅┪☯┢┅┉━━━┩

Я и глаз, после этой ночи не сомкнула. Провела ночь до самого рассвета, глядя в потолок.

Саске просыпается раньше обычного. Тянется ко мне с тихим зевком, глаза — ясные, живые, такие, какими я их всегда знала.

Я улыбаюсь, хоть губы едва дрожат — в этом утреннем свете тревога отступает, хотя сердце всё ещё не успокоилось.

— Ты чего такая странная? — спрашивает он, щурясь и приподнимая бровь.

— Просто… ничего, — тихо отвечаю, гладя его по голове, как всегда.

Мы встаём, собираемся — всё идёт по привычному ритму, как каждый день. Но теперь я замечаю то, чему раньше не придавала значения.

Итачи сегодня необычно тихий. Он сидит за столом, но не трогает еду. Его взгляд скользит по комнате, будто он здесь, но одновременно и где-то далеко — будто видит нас, но через призму другого мира.

Наши родители выглядят напряжёнными, хотя стараются не показывать этого. Отец говорит с матерью чуть резче обычного, а она бросает на него тревожные, почти испуганные взгляды.

Я вижу это всё и ощущаю, как страх растёт внутри меня, разгораясь всё сильнее.

Потому что сон не отпускает меня — он словно тёмный шёпот, который звучит в каждом моём вздохе.

И мне начинает казаться, что это был не просто сон.

Это было нечто большее.

Что-то такое, что заставляет меня жадно схватить Саске за руку, вырваться из этого дома и никогда не оглядываться назад.

Вечер наступает очень медленно. Я ловлю себя на мысли, что всё время после пробуждения будто хожу по краю. Всё кажется обычным, как всегда, но это «обычно» сегодня слишком хрупкое. Я боюсь сделать лишний шаг, чтобы оно не рассыпалось.

Мы собираемся за ужином. В доме Учиха всегда так — вся семья ужинает вместе. Это неписаное правило. Всё чинно, спокойно, размеренно. Никто не разговаривает громко, не перебивает. Тишина в нашем доме иногда душит, но сегодня она особенно давит. Или это мне просто кажется после того сна?

Я сижу рядом с Саске. Напротив — Итачи. Родители по бокам. Стол накрыт привычными блюдами: рис, суп с водорослями, жареная рыба, тушёные овощи. Простая, повседневная еда, но её тёплые ароматы должны были бы успокаивать, но я всё ещё чувствую горьковатый привкус железа на языке.

Мама подливает мне суп, ласково улыбаясь. Её глаза тёплые, но я вижу в них усталость. Она часто так смотрит в последнее время. Отец, как всегда, сосредоточен. Он ест молча, погружён в свои мысли.

— Сегодня встречался с главой Хьюга, — вдруг говорит он, нарушая тишину. Его голос твёрдый, уверенный, как всегда. — Обсуждали вопросы безопасности. В деревне снова напряжённая обстановка.

Мама молча кивает, но губы у неё сжаты в тонкую линию. Она не любит, когда такие разговоры заводят за столом. Особенно при детях. Фугаку замечает её напряжение, это видно по тому, как он замирает на долю секунды… но делает вид, что ничего не происходит.

— Я видел Нэджи Хьюга, — говорит Итачи, не отрывая взгляда от своей тарелки. — Он стал сильнее. Хорошо владеет Бьякуганом, несмотря на возраст.

Отец одобрительно кивает, взглядом давая понять, что гордится сыном, который замечает такие вещи.

— Говорят, он лучший в своём клане, — не сдерживаясь, вставляет Саске. — Но когда я стану генином, я докажу, что тоже могу быть лучшим.

Он гордо смотрит на отца, ожидая похвалы. Но отец лишь слегка кивает, как будто это само собой разумеется. В глазах Саске на секунду мелькает разочарование, но он быстро прячет его, натягивая улыбку.

— Миуюки, как прошёл твой день? — мама переводит взгляд на меня, и я чувствую, как Итачи тоже незаметно поднимает глаза.

Я вздрагиваю. Мне хочется сказать, что всё нормально, но язык не поворачивается. Хочется крикнуть, что мне страшно, что что-то надвигается. Но я не могу.

— Хорошо, — выдавливаю я, улыбаясь. — Помогала Саске. Он снова играл в ниндзюцу у реки.

Мама улыбается. Саске надувается от гордости. Итачи вновь опускает глаза в тарелку. Отец молчит.

Я пытаюсь поймать взгляд Итачи. Мне кажется, он тоже что-то чувствует. Но его глаза сегодня пустые, закрытые.

— Итачи, — вдруг Саске подаётся вперёд, — а давай после ужина потренируемся! Ты обещал!

Я чувствую, как за столом всё затихает — будто сама тишина затаила дыхание. Даже ложки замерли на полпути ко рту.

Итачи не спешит с ответом. Он жуёт медленно, почти механически, словно в этот момент где-то далеко. Потом поднимает взгляд. В них видна усталость. Я чувствую это всем телом.

— Прости, Саске. Сегодня не получится, — тихо говорит Итачи, не поднимая глаз. — У меня дела.

Саске замирает. Он старается держать лицо, но я вижу, как его плечи чуть опускаются, как губы сжимаются в тонкую линию.

— Ты всегда занят… — почти неслышно шепчет он, глядя в свою тарелку. Без упрёка, без злости. Просто констатация. Он не спорит — он никогда не спорит с Итачи

— Миуюки, тогда ты потренируешься со мной? — внезапно поворачивается ко мне Саске. В его голосе — тонкая ниточка надежды, цепляющаяся за каждый шанс.

Я встречаюсь с его взглядом. Он знает, что я не откажу. Я просто не могу. Не после всего. Не когда он так старается не показать, как ему больно.

Я всё ещё чувствую взгляд Итачи на себе — пристальный, почти пронизывающий. Он не говорит ни слова, но в его глазах будто скрыто предупреждение. Или просьба. Я не могу понять.

— Конечно, — отвечаю с улыбкой, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — После ужина

Саске кивает, чуть серьёзно, без излишних эмоций, но в его глазах горит радость. Он берёт рис и ест тихо, почти не разговаривая, но когда начинает говорить о новом приёме, голос становится чуть живее:

— Я скоро научусь лучше всех, — тихо говорит он, словно убеждая прежде всего себя.

Я слушаю, киваю, улыбаюсь, но сердце сжимается от беспокойства.

Итачи больше не поднимает глаз с тарелки. Отец молчит, словно стараясь не нарушать тишину. Мама украдкой бросает взгляды на Итачи — будто хочет спросить что-то важное, но страх держит её язык.

Мы ужинаем, как всегда.

Но внутри меня всё кричит — это «как всегда» может стать последним.

┡━━━┉┅┪☯┢┅┉━━━┩

— Точно в цель! Ха! Кто здесь крутой? Я здесь крутой! — выкрикнул Саске, метнув кунаи с почти болезненной точностью. Один за другим они вонзались в центр мишени, будто подчинялись не физике, а его воле.

Он выпрямился, тяжело дыша, и смахнул пот со лба. Глаза — как у отца: острые, сосредоточенные, слишком взрослые для мальчика семи лет.

— Да, Нии-сан, ты превзошёл сам себя! — подбежала я, протягивая флягу с водой и маленькое полотенце. Он взял их молча, кивнув в знак благодарности.

— Ну естественно, — усмехнулся он, глотнув воды. — Когда ты подрастёшь, Миуюки, я тебя научу. Сделаю сильной. По-настоящему.

Я смотрела на него снизу вверх, почти не моргая. Голос у меня дрогнул:

— А когда… когда я стану по-настоящему сильной?

Он прищурился, будто обдумывал вопрос.

— Когда пойдёшь в Академию. Я уже там. Не все тянут, но ты справишься… если не будешь ныть.

Я кивнула, стараясь казаться серьёзной. Он хмыкнул — будто заметил, как я напряглась, стараясь быть такой же, как он.

— Ты говорил, — неуверенно начала я, — что тебя раздражает какой-то мальчик с жёлтыми волосами…

Саске тут же отвернулся, резко. Глаза снова стали холодными, даже пустыми.

— Забудь про него. Слабаки нас не интересуют, — отрезал он. — Не трать на таких время.

Он снова повернулся к мишени, будто мир вокруг перестал существовать. Кунаи в его руке сверкнули на солнце.

— Хочешь попробовать? — спросил он вдруг, тихо, но с тем вызовом, от которого внутри всё перевернулось. — Бросить парочку?

Я замерла. Сердце забилось быстрее.

— Сейчас?.. Но я даже… даже держать их не умею…

Саске чуть наклонил голову, и на губах появилась редкая, почти волчья ухмылка.

— Я тебя научу, — сказал он подмигивая. — В конце концов, Имото, ты иногда забываешь, кто перед тобой стоит.

Я протянула руку к кунаю, но он оказался тяжёлым и скользким в ладони. Холодная сталь словно оживала, обжигая пальцы — будто сама чувствовала, что я ещё не готова к нему.

— Вот так держи, — сказал Саске, подойдя ближе. Его голос был твёрдым, но в руках я почувствовала неожиданную осторожность. Он нежно взял мою руку, словно боясь сжать слишком сильно, и плавно направил кунай вперёд. — Большой палец — сюда. Не дрожи.

Я сглотнула. Он был совсем рядом, и его голос звучал как у взрослого. Словно он знал что-то, чего мне никогда не понять… пока не научусь.

— Теперь… бросай, — сказал он, отступая на шаг. — Но не просто кидай… Целься. Представь, что кунай — часть тебя.

Я зажмурилась на секунду, вдохнула и… метнула.

Кунай пролетел по дуге и глухо стукнулся о дерево, даже не задев мишень. Словно обиделся и отказался слушаться.

— Ха… — я потупилась. — Я знала, что так и будет…

— Не ной, — буркнул Саске, но в голосе не было злости. Только усталость. — Первый бросок у всех такой. Ну, кроме меня, конечно.

Я закатила глаза. Ага, конечно. Поматав головой, я взглянула на него. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел не на дерево, а на меня. Внимательно. Как будто проверял — сдамся я или нет.

Почему он ведёт себя как взрослый? Ему это совсем не идёт.

— Хочешь стать сильной? — спросил он.

Я кивнула.

— Тогда брось ещё раз.

Он поднял один из кунаев и протянул мне. Его ладонь слегка дрожала от усталости, но в глазах был огонь — не яркий, не горячий. Холодный, упрямый.

— Давай, Миуюки. Я не собираюсь учить слабаков. — сказал Саске холодно, не отводя взгляда.

Я взяла кунай, собрав всю решимость, и бросила снова.

На этот раз он вонзился в край мишени — неровно, но остался там.

— Вижу, что не безнадёжна, — сказал Саске, чуть приподняв бровь.

Я готова была засмеяться. В этот миг мне показалось, что он не просто мой брат. Он — скала. Ледяная, непоколебимая. Но… внутри неё всё ещё билось тёплое, живое сердце.

┡━━━┉┅┪☯┢┅┉━━━┩

Солнце клонилось к закату, разливая по улицам деревни мягкое, золотое сияние. Мы шли бок о бок — я еле поспевала за Саске, но он замедлял шаг, хоть и делал вид, что не замечает. Ветер играл в складках его тёмной рубашки, а на поясе у него всё ещё висел один кунай.

— Ты всё ещё думаешь о том броске? — спросил он, не глядя на меня.

— М-м. Немного, — ответила я, прижав к груди полотенце, пропахшее металлом и потом. — Но ты был прав. Второй раз — лучше.

Он слегка кивнул, и уголок его губ снова чуть дёрнулся вверх — почти улыбка.

Когда мы подошли к окраине квартала Учиха, это прекрасное мгновенные исчезло.

Стало... Слишком тихо.

Обычно в это время слышались голоса соседей, стук деревянных тренировочных мечей, лай собак, крики детей, запах ужина из домов. Но сейчас — ничего. Как будто весь район вымер.

Саске остановился. Его глаза сузились, и он резко выставил руку, не давая мне идти дальше.

— Стой.

— Что?.. — начала я, но замолчала. Брови Саске поползли на вверх. Он не мог поверить своим глазам.

Я огляделась.

На тропе лежали тела. Люди. Наши. Соседи. Знакомые. Учиха. Слишком много. Слишком... мёртвых. Мы с Саске переглянулись — и не сказав ни слова, бросились вперёд. К дому. К родителям.

Повсюду — трупы. У них не осталось живого места: изуродованные, изрезанные, обожжённые. Меня чуть не вывернуло наизнанку. В прошлой жизни я видела смерть. Но не в таких количествах. Не так…и не с такими ранамы.

Мы мчались сквозь улицы, будто сквозь вязкое, ломающее время. У меня кружилась голова. Нет. Сон не мог быть вещим. Он не мог. Это бред. Это страх. Это ошибка.

Дом. Мы влетели внутрь. Саске скинул с плеч сумку, мешавшую в беге, и с грохотом распахнул сёдзи.

В комнате, в полной темноте стояла фигура. Неподвижно, как статуя. Я не видела лица — но было достаточно взгляда на тела наших родителей.

Слёзы хлынули прежде, чем я поняла, что плачу.

— Са… Саске… — прошептала я, хватаясь за его ладонь. Его рука дрожала.

Фигура сделала шаг вперёд. В свете луны показался анбу-мундир, катана за спиной… и ярко красные глаза. Он светился в темноте.

Я знала его. Мы все знали.

— Братик… Что… что произошло?! — закричал Саске, вцепившись в мою ладонь. — Что с мамой и папой?!

Итачи молча смотрел на нас. Он не двигался. Был будто мраморный — холодный, чужой.

И вдруг — резкое движение. Словно вспышка.

Его катана просвистела в воздухе — и разрезала одежду Саске, оставив тонкую царапину на левом предплечье. Я была слишком близко — лезвие прошлось под моим глазом. Ледяной укол.

— Нии-сан… — дыхание перехватило. — Почему?..

Хотелось зажмуриться. Чтобы это был просто плохой сон после Рождества. Только не Итачи. Пожалуйста… только не он.

— Мой глупый братец, Миуюки... — произнёс он холодно, раскрыв глаза шире, во всей ярости, на нас.

Меня словно засосало. В его глаза. Внутрь. В транс. Я не сопротивлялась. Не могла.

И я видела.

Всё… Всё происходило у меня на глазах.

Я видела, как Итачи облачается в чёрную броню анбу. Его движения — точные, бесстрастные, почти священнодействие. Он был не человеком — заложником смерти, принявшей форму брата. Я видела, как он шёл по улицам, и как падали один за другим наши соседи, друзья, старики, дети… Те, чьи имён я не знала в этой жизни — и тех, кого уже успела узнать. А затем — снова и снова, как заезженная пленка, перемотанная в петлю — я видела, как он входит в ту самую комнату… и убивает наших родителей.

Их лица были полны ужаса — и в то же время… в них не было страха. Не было паники. Будто они смотрели не на сына, что поднял на них клинок, а сквозь него. Будто знали, что так должно быть. Будто уже простили. Я искала в их глазах Итачи. Нашего Итачи. Но его там не было. Ни тени. Ни отблеска. Лишь тишина принятия.

Они умерли, даже не осознав, кем был их убийца?

— Аааааааааа! — Закричал Саске.

Я рухнула первой — на колени, вцепившись в голову, словно могла вырвать из неё этот ад. Мысли скакали одна за другой, спутанные, чужие, полные паники. Перед глазами проносились лица мёртвых — снова и снова. Их глаза, кровь, последний вздох.

Нет. Нет. Хватит.

Слёзы текли ручьями, заливая лицо, я почти захлёбывалась в них. Изо рта стекала слюна — я задыхалась, сердце билось в груди, будто хотело вырваться и сбежать. Такого ужаса я ещё никогда не знала. Даже в прошлой жизни.

Я трясла головой, молотила ею в пустоту, как сумасшедшая — лишь бы вытолкнуть образы. Но нет. Они не уходили. Они наслаивались, давили, вытесняли всё живое.

Это была пытка.

Итачи показывал мне смерть — и заставлял жить в ней.

— Нии-сан!.. П-прошу… п-прекрати… — я выдавила из себя, срываясь на всхлипы, почти теряя голос. Это был не крик — мольба, сорвавшаяся с самой души.

И вдруг — тишина. Видения исчезли, как будто его вырвали из реальности. В ушах звенело. Воздух резал горло. Глаза горели, будто по ним прошлись углями. Я едва могла их открыть, но вынуждала себя — я должна увидеть.

Передо мной всё ещё стоял он.

Итачи.

Саске поднял голову — медленно, будто каждое движение причиняло ему боль. Его взгляд был пуст… выжженный изнутри.

— Почему… Почему, Нии-сан?.. — хрипло прошептал он, и этот шепот прозвучал громче крика. В нём не было ненависти. Только обломки веры..

— Чтобы проверить свои способности, — холодно бросил Итачи.

И в этот миг я будто застыла — даже на грани потери сознания я не могла не услышать этих слов. Они вонзились в сердце ледяным клинком.

Нет. Это был не он. Не брат, что смеялся, когда Саске мазал в мишень. Не тот, кто учил меня правильно держать ложку во время еды. Не наш Итачи.

— Ты… неужели… только ради этого… ты убил всех?.. — голос Саске дрожал, как струна. Он всё ещё надеялся — хотя бы на другое объяснение. На любое, только не такое.

— У меня не было выбора, — произнёс Итачи без тени эмоций.

И всё рухнуло.

Мир будто утратил краски. Потёк. Размазался, как акварель под дождём. Я больше ничего не видела. Ни Итачи. Ни Саске. Ни крови.

Только темнота.

Я рухнула и отключилась.