Глава 10
Они не знали, куда исчезает моя тень, растворяясь в длинных днях до самого заката. Я возвращалась, словно дитя леса, волосы мои, цвета пламени, несли аромат хвои, а тонкие пальцы хранили память о прикосновении углей, шероховатом дыхании песка или скользкой прохладе рыбы. Иногда платье, когда-то яркое, прилипало к телу, высохшее после внезапного ливня, а на бледной лодыжке алел тонкий порез. В больших, изумрудных глазах – отблеск далёких горизонтов, пронзённый какой-то тайной, которую я уносила с собой и не смела выдать.
– Гуляла, – шептала я, пряча взгляд за длинными ресницами. – Читала. Рисовала.
Отец, с его суровой викингской статью, и Иккинг, мой брат, смотрели. В их взглядах читалось беспокойство, смешанное с тихим упрёком. Моё хрупкое телосложение, лишённое и намёка на мускулы, казалось, не создано для тех диких мест, куда меня манило.
– Ты опять уходила одна, – прозвучал голос Иккинга, когда он уселся рядом за ужином. Он смотрел с нежностью, сквозь которую проглядывала тревога. – Мы с Плевакой тебя искали. Я волновался, Эйра.
Я пожала плечами, стараясь казаться равнодушной, но его слова коснулись моего сердца, как ледяной ветер.
– Я просто ходила к ручью, Иккинг.
– А почему тогда ты пахнешь гарью? – он прищурился, пытаясь разгадать меня, как древнюю руну.
Я невольно провела пальцами по волосам, чувствуя тонкий запах дыма.
– Растопила огонь… нарисовала кое-что, – пробормотала я, опуская взгляд на тарелку с кашей.
Он продолжал смотреть, изучая моё лицо, словно карту. В его глазах читалась догадка.
– Эйра… это из-за дракона, да?
Время словно остановилось. Дыхание застряло в груди, сдавливая её. Внутри меня поднялась волна паники, но я заставила себя дышать ровно, медленно. Подняла взгляд и спокойно, почти тихо ответила:
– Нет.
Брата не обманешь. Я видела, как его брови слегка нахмурились, но он промолчал, просто кивнул, как будто понял. Будто принял мою ложь ради чего-то большего, что он ещё не мог осознать.
Отец был строже. Каждый вечер – его тяжёлый взгляд за столом давил на меня, словно гранитная плита. Его молчаливое «где ты была?» читалось в каждой складке у переносицы, в каждой морщинке вокруг глаз.
Однажды он не сдержался, и его голос прозвучал, как раскат грома:
– Ты не ребёнок уже, Эйра. Скоро двенадцать. Ты должна понимать: на острове опасно. Там драконы. Они убивают.
Я молчала, чувствуя, как сжимается моё сердце.
– Ты слушаешь?
– Да, отец, – ответила я, стараясь не встречаться с ним взглядом.
– Тогда слушай дальше. С завтрашнего дня ты не уходишь одна. Ни шагу без взрослых. Это не просьба.
Я кивнула, чувствуя, как туман опускается на мою душу. Его слова – это клетка, заключение для моего вольного духа.
А на следующее утро… я всё равно ушла.
Через окно.
Тихо.
Как всегда.
Словно тень, сотканная из лунного света, я проскальзывала мимо спящих, ведомая неутолимой жаждой познания и тайной связью с миром, который они так боялись. Моё глубокое милосердие и чуткость к природе заставляли меня искать ответы там, где другие видели лишь опасность. В моём маленьком сердце, за внешней застенчивостью, скрывалась упрямая смелость и неиссякаемая любовь к свободе. Я должна была понять, я должна была увидеть. И ничто – ни отцовский гнев, ни братское беспокойство – не могло меня остановить.
Я возвращалась поздно. Тонкие пряди моих ярко-рыжих волос, растрепанные ветром и испачканные землей, часто были влажными от морских брызг или случайного дождя. Капли стекали по бледной коже, подсвеченные лунным светом, и замирали на кончике подбородка.
Но главное – с сердцем, которое стучало в такт чьего-то дыхания. Словно два камертона, настроенные на одну волну, наши сердца бились в унисон, связывая меня с существом, которое оставалось невидимым, но ощущалось каждой клеткой моего тела.
Он не показывался. Но я знала: он там. Он рядом. Чувствовала его присутствие, как тепло солнца на коже или легкое дуновение ветра. Он наблюдал, скрытый в тени скал, и в этом знании не было страха, только трепетное ожидание. Его невидимый взгляд, казалось, проникал в самую глубину моей души, видел там то, что я сама не могла увидеть.
И уже не боялся. Или, может быть, боялся, но доверял мне. Доверял моей доброте, моей любви к живому. И это доверие было драгоценнее всего на свете.
Я оставляла рыбу. Свежую, только что выловленную, благодарный дар из моих рук. Клала её на плоский камень у входа в пещеру, словно подношение лесному духу.
Оставляла флейту. Свою любимую, сделанную из тростника, с трещинками и зазубринами, но способную извлекать самые нежные и грустные мелодии. Надеясь, что когда-нибудь он услышит их и поймет, как много я хочу ему рассказать.
Оставляла свои песни. Нежные слова, сложенные о море, о ветре, о звездах, о дружбе и любви. Шёпотом пела их в темноте, обращаясь к невидимому слушателю, и надеялась, что они коснутся его сердца.
И однажды… однажды я услышала, как в глубине пещеры отвечают мне. Сначала – еле различимый шорох, словно шелест крыльев ночной бабочки, потом – приглушенный вздох, похожий на песню спящего моря, и, наконец, – тихий, словно шепот ветра в листве древнего дерева, звук, который нежно повторил мотив моей песни.
Мои большие, ярко-зеленые глаза, обычно скрытые за застенчивой полуулыбкой, расширились от изумления, наполнились слезами радости и предчувствия. В хрупком, почти воздушном теле, обычно таком спокойном и умиротворенном, прошла дрожь. Я замерла, боясь пошевелиться, боясь спугнуть это чудо, словно хрупкую бабочку, севшую на мою ладонь. Сердце бешено колотилось, отбивая ритм, который, казалось, слышал весь остров.
Он ответил.
Отец молчал три дня. Три дня, полных тягостного молчания и тревожных взглядов. Его обычно суровое лицо, изрезанное морщинами, казалось, еще более осунувшимся. Я чувствовала его беспокойство, его страх за меня, как свою собственную боль.
А на четвёртый день он запер дверь.
Просто встал перед ней, загородив выход своим крепким телом, и сказал, глядя мне прямо в глаза:
— Прости, Эйра. Это во благо. Я не могу тебя больше отпускать.
Его слова, произнесенные тихим, но твердым голосом, обрушились на меня, как ледяная волна. Я почувствовала, как внутри меня закипает протест, как упрямая воля борется с отцовской властью.
— Ты не понимаешь, — сказала я, сжимая кулаки. Мой голос, обычно мягкий и тихий, дрожал от отчаяния. — Я должна идти.
— Должна? Куда? К кому? — в его голосе прозвучала горечь, смешанная с тревогой.
— Это неважно! — вырвалось у меня, словно крик души. Я не могла объяснить ему, не могла рассказать о той невидимой связи, что тянула меня к пещере, к дракону. Он бы не понял.
— Это важно для меня. Я потеряю тебя, как потерял…
Он осёкся. И не договорил. Боль, затаенная в его сердце, прорвалась наружу, но он тут же подавил ее, оставив меня гадать, кого он потерял и почему так боится потерять меня.
Меня заперли в комнате. Окно – единственная связь с внешним миром – манило меня, как маяк. Я стояла, глядя на звезды, и чувствовала, как внутри меня нарастает буря. Моя любовь к свободе, моя жажда познания, моя эмпатия – всё восстало против заключения.
Я снова убежала — через окно. Как всегда. Легко и бесшумно, словно призрак, выскользнула из плена, оставив за собой лишь шелест ткани и запах диких трав.
Он стал закрывать весь дом. Задвигал засовы с глухим лязгом, заколачивал окна досками грубо и торопливо, словно готовясь не к защите от стихии, а к настоящему штурму. Но ни одна преграда не могла остановить меня. Мой ум, наблюдательный и вдумчивый, находил лазейки там, где другие видели лишь непробиваемую стену. Я замечала малейшие щели, едва уловимые трещины в его броне, и знала, куда надавить, чтобы проскользнуть мимо. Моё тело, хрупкое и изящное, словно тростинка на ветру, просачивалось сквозь самые узкие щели, ускользая от его власти. Я всё равно находила путь. Потому что должна была. Потому что он ждал.
А потом случилось то, чего я не ждала. То, что перевернуло мой мир с ног на голову и заставило меня усомниться во всем, что я знала.
Он вернулся с собрания старейшин. Был молчалив, как никогда прежде. Ходил по дому словно тень, избегая моего взгляда. Но когда он смотрел на меня, украдкой, его глаза были полны какой-то странной, незнакомой мне печали. Он смотрел на меня так, словно прощался.
А потом…
Вызвал к себе.
Стоик Обширный. Вождь племени Олух.
Отец.
Я вошла в его комнату, чувствуя, как внутри меня нарастает тревога. Он сидел за большим деревянным столом, его лицо было напряжено и серьезно.
— Эйра, — его голос был странно спокойный, почти безжизненный. – Ко мне приезжал Торвальд Сигнисон. Из северной деревни Скрайда. У него есть сын. Твой ровесник
Я молчала, ожидая продолжения. Внутри меня нарастало предчувствие беды.
— И? — тихо спросила я.
— Мы решили… вы с ним обручитесь.
Тишина. Застывшая, оглушительная тишина. В этой тишине я услышала звон колокола, возвещающего о конце моей свободы. Мир вокруг меня словно расплылся, потерял краски.
Я не закричала.
Я даже не задохнулась. Внешне – абсолютно спокойная, с непроницаемым лицом. Застенчивая и скрытная.
Я просто… встала. Словно механическая кукла, подчиняясь неведомой силе.
И пошла к выходу. Медленно, уверенно, не оглядываясь. Потому что знала – если обернусь, то не выдержу.
Он схватил меня за руку, обхватив запястье сильной, загрубевшей ладонью, как будто всё ещё мог остановить. Как будто все его усилия что-то значили.
Я медленно обернулась. Вся моя хрупкая фигура выражала безмолвный протест. Мои рыжие волосы, обычно такие живые и яркие, казались тусклыми и безжизненными.
В глазах — не злость. Не гнев. Только ледяное, всепоглощающее предательство. Чувство, которое разъедало меня изнутри, словно кислота.
Он увидел это. Увидел в моих больших, зеленых глазах отражение своей ошибки, своей жестокости.
И вдруг — вспыхнул. Его сдержанность испарилась, словно дым на ветру. Ярость вырвалась наружу, обжигая все вокруг.
— Ты ведёшь себя, как упрямая девчонка! Я пытаюсь тебя защитить! А ты прячешься, врёшь! Где ты была все эти дни?! Где, Эйра?! С кем?!
Я молчала. Не в силах произнести ни слова. Его гнев душил меня, словно удавка.
Он продолжал, не замечая моего молчаливого страдания:
— Я не узнаю тебя. Ты стала… как ведьма. Как изгой. Ты забываешь, кто ты! Забыла, кто твой отец!
И тогда… я сказала. Слова вырвались из меня помимо моей воли, как крик раненой птицы.
— Если бы мама была жива… она бы не продала меня за союз. Она бы поняла. Ты женился по любви, да? На ней. Разве я не имею на это право?
Он молчал. Его гнев словно угас, оставив после себя лишь пустоту.
— Или ты стыдишься меня? Стыдишься, что я не воин, не как все?
— Эйра…
— Стыдишься, что я — другая. Что я читаю, пою, слушаю дождь. Что я люблю то, чего ты не видишь! Ты стыдишься и меня, и Иккинга. Да?
Он опустил глаза, избегая моего взгляда. Его лицо исказилось от боли и вины.
— Прости… — прошептала я. Мои слова, словно ледяные иглы, вонзились в его сердце. — Прости, что я родилась. Наверное, лучше бы я умерла при рождении.
И, отвернувшись, я вышла из комнаты, оставив его одного. С его виной, с его болью, с его страхом, отразившимися в каждой морщинке на его лице, в каждой складке его одежды.
Он отпустил мою руку.
Не резко, как будто сбрасывая бремя, а просто… медленно. Словно позволяя ей самой ускользнуть, не желая причинять дополнительную боль.
Я ушла.
Шёл дождь. Мелкий, моросящий, проникающий до костей. Было темно, как в самой глубокой шахте. Глина прилипала к ботинкам, сковывая движения. Я споткнулась о корень дерева, упала, разбила колено. Острая боль пронзила ногу, но я даже не заметила её.
Но шла.
Всё равно шла. Ведомая одним лишь инстинктом, одним лишь желанием – найти убежище.
Через лес, сквозь сплетение мокрых веток, царапавших лицо. Через мокрую траву, холодную и скользкую.
К пещере.
В ней было тепло, в сравнении с пронизывающим холодом снаружи. И темно, но эта темнота была не пугающей, а успокаивающей. И тихо. Тишина, в которой можно было услышать стук собственного сердца.
И… он был там.
Я почувствовала дыхание. Глухой, глубокий звук, похожий на тихий рокот земли. Звук, который успокаивал меня, как колыбельная.
Он знал, что я пришла. Чувствовал мое присутствие, как чувствует приближение грозы.
Я упала на колени у входа в пещеру и заплакала.
Не просто плакала – разрыдалась. Истерично, надрывно, словно из меня вырывалась вся боль, всё отчаяние, всё разочарование, накопившееся за годы.
Как ребёнок, потерявшийся в лесу.
Как сломанная душа, лишенная надежды.
Я рыдала, вцепившись пальцами в холодный каменный пол, не в силах дышать, задыхаясь от слез и обиды. Мое хрупкое тело содрогалось от рыданий, словно от сильного ветра.
И тогда…
он вышел из тени.
Не близко. Он оставался в глубине пещеры, его огромная фигура едва различима в полумраке. Но достаточно, чтобы я могла видеть его силуэт, его мощь, его величие.
И накрыл меня крылом.
Огромным, кожаным, теплым крылом. Он осторожно опустил его на меня, укрыв от дождя, от холода, от всего мира. Под его защитой я почувствовала себя в безопасности. Впервые за долгое время.
В этот момент я поняла, что нашла не просто друга, не просто защитника, а существо, которое понимает меня без слов, которое принимает меня такой, какая я есть, которое любит меня без всяких условий. Существо, которое видит мою душу, а не мою внешность, которое ценит мою доброту, а не мою силу.
Это было не просто прикосновение. Это было гораздо больше, чем физическое касание крыла.
Это была — тишина, которая понимает. Тишина, в которой растворялись все мои страхи и сомнения. Тишина, которая говорила громче любых слов.
Дыхание, которое принимает. Ровное, спокойное, глубокое дыхание, которое наполняло меня умиротворением и уверенностью. Дыхание, которое обволакивало меня, словно кокон.
Тепло, которое говорит: ты не одна. Тепло, исходящее от его тела, проникало в самую глубь моей души, согревая ее и залечивая раны. Тепло, которое давало надежду.
Я прижалась щекой к его груди.
К холодной, шершавой чешуе, которая казалась такой чужой, но в то же время такой родной.
К еле ощутимому пульсу, который отбивал ритм жизни, ритм дружбы, ритм доверия.
И шептала, задыхаясь от слез и отчаяния:
— Прости… что не могу быть, как они. Прости… что я не такая, как все.
Прости… что я слабая, что я боюсь сражаться, что я люблю читать и петь, а не воевать. Прости… что я родилась другой.
Он не рычал, в ответ на мои слова.
Не дышал громко, выражая свое раздражение.
Он просто был рядом. Его огромное тело, словно скала, защищало меня от внешнего мира. Его крыло, словно одеяло, укрывало меня от холода и боли.
И этого — было достаточно.
Более чем достаточно.
В его молчаливом присутствии я находила утешение и поддержку. В его безмолвном понимании я обретала уверенность в себе. В его безусловной любви я чувствовала себя нужной и ценной.
Именно в этот момент, под его крылом, в темноте пещеры, я поняла, что не одинока. Что у меня есть друг, который всегда будет рядом. Друг, который примет меня любой. Друг, который будет любить меня, несмотря ни на что.