Часть 7
— Юр, правда, езжай домой. Я отосплюсь, и получше станет. А ты только заразишься.
Юра сжимает губы. Ну какой же дурак, мать его.
— Да я уже заразился, если так. Потом будет твоя очередь меня лечить. Где у тебя аптечка?
— Шкафчик левее от того, что над мойкой, — Говорит Отабек и уходит в спальню. С Юрой иногда бороться и спорить бесполезно, он это уже, похоже, понял.
В аптечке лежит упаковка презервативов, смазка, градусник, «доктор мом» и блистер стрепсилса с двумя таблетками. Юра цокает языком. Отабек вообще не болеет что ли?
Ставит чайник, заглядывает в холодильник. Лимон есть, это уже хорошо. Лучшее средство — чай с лимоном, если лекарств нет. В нижнем ящике обнаруживаются овощи. Нельзя сказать, что в большом количестве, но для супа их будет достаточно. Картошка с луком лежат в ящике по соседству с раковиной.
Юра заваривает чай, берет градусник и чашку, несет осторожно — почти до краев чашку налил. Все-таки капает немного на тумбочку, выругивается тихо.
— Пей. И градусник поставь, пожалуйста. Я минут через пятнадцать вернусь.
— Юр, да все в порядке. Не переживай так, это простуда простая.
Юра смотрит хмуро на Отабека. Как ребенок, ей-богу.
***
Юра долго и придирчиво смотрит на куриные грудки в магазине. Он любит готовить, но вот с выбором мяса у него большие проблемы. Вот эта кажется нормальной, но ему не нравится прожилка белая. А эта слегка голубоватая.
Потом Юра вспоминает, что его, вообще-то ждет Отабек с температурой, и хватает первый попавшийся желтый контейнер.
Аптека печалит своими ценами.
Продавщица смотрит на Юру хмуро — до конца ее смены минут пятнадцать, ясное дело, что ей уже домой хочется, она уже и халат даже сняла, а он тут пришел.
Юра смотрит на нее не менее хмуро — его больной вообще-то ждет, а это ее работа, так что нечего тут так вредно коситься.
Цену за билет Юра почти отбивает. Чек выкидывает, чтобы Отабек не вздумал потом пытаться вернуть деньги; он это не из меркантильности все делает, а потому что хочет. И считает это правильным.
Отабек заслуживает заботы.
У самого подъезда Юра наступает в холодную лужу, матерится, и открывает дверь в подъезд.
***
Зайти в теплую квартиру после сырого холода — настоящее блаженство.
— Температура какая? — Спрашивает Юра с порога, стягивая куртку. Свою. А перед выходом он на секунду замешкался, руку потянул к кожанке Отабека.
— Тридцать шесть и семь.
Конечно, Юра не верит. Ни капельки.
— А если честно?
Юра стягивает мокрый кроссовок и носок, и с одной голой пяткой, которая при каждом шаге прилипает к полу, заглядывает в спальню.
Отабек тяжело вздыхает — Юра в некоторых вопросах упрямый, как баран.
— Тридцать семь и восемь, — говорит он честно.
***
Отабек честно выпивает противовирусное, терафлю и пускает в нос капли.
Юра спрашивает, вырезали ли тому миндалины, и получив положительный ответ, немного успокаивается. Значит, это не ангина.
***
Юра плачет.
Крупные капли падают на столешницу. И слезы не собираются останавливаться.
Плисецкий шмыгает носом.
Юра ненавидит резать лук.
Но надо, потому что он нужен для супа, как и морковка, и картошка, и даже курица, будь она неладна со своей белой прожилкой на боку.
Юра запоздало понимает, что он не купил вермишель, но у Отабека (скорее всего по счастливой случайности) она есть, на самом дне пластикого пакета, но это лучше, чем ничего.
Юре честно не хочется будить задремавшего Отабека, но ему нужно поесть, а куриный суп — лучшая, по Юриному мнению, еда для больного человека.
Лоб у Отабека уже не такой горячий, дыхание ровное, но он выглядит таким... беззащитным, уязвимым, что у Юры что-то внутри щелкает.
«Материнский инстинкт» — слышится в голове ехидный голос Милы. Она произносит это каждый раз, когда Юра специально ходит в магазин за пакетиком вискаса, если к нему ластится очередная уличная кошка и смотрит голодными глазами (а это происходит очень даже часто).
Юра ставит суп на тумбочку, рядом с двумя чашками и каплями для носа.
Смотрит еще секунду на Отабека. Черт, какой же он все-таки красивый. И четкая линия скул, и ресницы темные. И губы, которые сейчас все в трещинках.
Юра легонько трясёт его за плечо.
Отабек медленно открывает глаза, смотрит слегка расфокусировано.
— Поешь немного, ладно? Можешь не доедать, если не захочешь.
Отабек садится на кровати, смотрит на Юру совершенно неопределяемым взглядом.
— Юр, тебе правда было необязательно все это делать.
Юра почти сердится. Почти — потому что сердиться на Отабека в принципе тяжело.
— Я тебя сейчас сам кормить буду.
Ложечку за солиста, ложечку за барабанщика, ложечку за поклонников...
Отабек мягко улыбается.
— Спасибо, — говорит Отабек, и совершенно неожиданно берет его ладонь и прикасается к ней губами.
У Юры в кончиках пальцев пробегает разряд. Он на секунду чувствует, как дыхание сбилось.
Юра сглатывает. Вроде как в коленях какая-то даже слабость появилась.
— Я... я пока чашки отнесу, а ты кушай.
***
Диван у Отабека мягкий, и плед уютный. Но непривычно засыпать в этой квартире, отдельно от ее хозяина.
В тишине слышно, как Отабек спокойно дышит в спальне. Только вот сон не идет, несмотря даже на то, что он устал сегодня и получил столько разных эмоций.
Юра вздыхает, идет в коридор, берет из кармана куртки пачку сигарет и выходит на балкон.
Сигарета поджигается со второй искры зажигалки.
Воздух пахнет прелой листвой, влажностью, ночь разрезается шумом машин под окнами.
Юра вдыхает дым глубоко в легкие.
Как-то все... неправильно. Слишком все стало уютным, домашним, привычным. И это опасно. Потому что влюбляться — опасно, привязываться — опасно, чувствовать мурашки от чужих прикосновений — опасно.
Юра сейчас чувствует себя почти на минном поле.
Юра нравится сама идея отношений без обязательств, он так и жил почти год. И с Отабеком у них тоже отношения без обязательств. Вот только ни с одним из тех, с кем он спал, он не отпаивал лекарствами. И не смотрел вместе телевизор, и не целовался долго и почти трепетно.
Юра запускает левую руку в волосы. А потом прикасается ей к губам. Отабек целуются потрясающе, а в этом Юра уж что-то, да понимает.
Любит он целоваться.
Вспоминается сразу тот случай из прошлого мая: мерзкий, оставивший после себя глухое эхо отвратительно обидных слов.
Юра зажигает вторую сигарету.
Он тогда познакомился с парнем в одном клубе. В памяти всплывают только серые глаза, как рыбья чешуя во льду в магазине, и еще то, что имя начиналось на букву «к».
Через несколько минут после того, как Юра вышел из душа, тот парень положил на его колено руку.
Юра потянулся за поцелуем... И наткнулся на холодный взгляд и ледяную ухмылку.
— Шлюх не целуют.
Юра ни секунды не жалел, что уехал тогда от этого ублюдка.
Именно этим, наверное, Отабек и подкупал: он целовался искренне, чувственно.
Юра докуривает сигарету и бросает ее в окно.
Глаза уже начинают слипаться.
***
Утром Отабеку лучше, только нос заложен.
Он провожает его до двери, благодарит его несколько раз, обнимает крепко, и прикасается губами к Юриной шее.
Юра знает, что на следующих выходных они опять встретятся, и мысленно уже считает дни. Это уже, похоже, вошло в привычку.