born to die. | Фред Уизли.

(Музыкальное сопровождение к главе:
- Aurora - Runaway
- Lorde - buzzcut season)
_______________________________________________

29 августа 1992.

Первый шаг в Косой Переулок был похож на погружение в другой мир. Стены домов, казалось, дышали: их поверхности то бледнели, то темнели, словно наблюдая за прохожими. Ригель крепко держала руку матери, а Тэо шел сзади, как надежный щит. Мамины туфли тихо шуршали по мостовой, но это не было похоже на обычный шум. Каждый звук здесь отзывался странно, будто стены хранили в себе тайны и шептали их мимоходом. 

- Сначала «Диагон-Аллея», - прошептала Эшли, вглядываясь в переплетение узких улочек. - Начнем с палочки, -

Ригель поежилась. Палочка. Это слово звучало как обещание и угроза одновременно. Вспомнился тот вечер, когда Люсьен заставил её держать в руках трость, похожую на орудие пытки, и повторять заклинания вслух, пока в горле не пересыхало. Но сейчас это была её палочка. 

Магазин «Палочки Олливандера» встречал их низкой вывеской, от которой веяло древностью. Витрина была пуста, но внутри, за стеклом, маячила темная фигура. Ригель замерла у порога, вдыхая аромат древесины и воска, смешанный с едва уловимым запахом лаванды от матери. 

- Не бойся, - шепнул Тэо, касаясь её плеча. 

Старик Олливандер вышел из-за прилавка, его глаза сверкали, как угли в камине. 

- Ригель Нотт? - его голос был тонким, как паучья нить. - А, да. Вы, должно быть, не знаете, что ваш отец приходил сюда в вашем возрасте. Или знаете? -

Ригель почувствовала, как кровь стынет в жилах. 

- Я... не помню, - соврала она, сжав кулаки. 

- Ах, - он взмахнул рукой, и стеллажи задрожали, словно живые. - Тогда давайте начнем сначала. Палочка выбирает волшебника, а не наоборот, - Олливандер задержал взгляд на Эшли. - Эшли Блэк? Верно? -

- Уже Нотт, - ответила Эшли, наигранно улыбнувшись.

- Как быстро растут чужие дети, - усмехнулся мужчина. - Помню, как ты приходила сюда с Миссис Блэк и со своим старшим братом выбирать палочку, -

Олливандер улыбнулся так, словно ухватил в ладони нить, ведущую сквозь время. Его пальцы легко касались коробочек, и каждая шуршала, как маленькое обещание.

- Подойдите, мисс Нотт. Давайте посмотрим, что у нас здесь, - сказал он и протянул первую палочку. - Палочка бывает упрямая, бывает любопытная, а бывает... понимающая, -

Ригель почувствовала, как сердце поднимается к горлу. Она подошла. Палочка была тонкая, слегка изогнутая, пахла хвойной смолой и старой бумагой. Когда Олливандер поднял её, воздух в лавке будто охнул и заскрежетал - тонкие звуки, как будто на деревянной скрипке кто-то провёл смычком.

- Раз, - произнёс Олливандер и, как обычно, подал первую палочку к эксперименту. Он попросил Ригель поднять собственную руку, и палочка в его руке, едва коснувшись её ладони, выпустила слабый зеленоватый свет, который не жалил, а согревал, как ладонь друга в холодную ночь. Олливандер нахмурился, прислушиваясь.

- Вторая, - тихо сказал он и сменил палочку. Эта выстрелила искрой, что повела пламенем по уголку занавески, и Ригель невольно отшатнулась, старый страх сжался в груди. Олливандер кивнул, словно записывая где-то невидимыми перьями.

Он перепробовал ряд палочек - короткие, длинные, кривые и строгие. Каждая по-своему отзывалась: одна щекотала памятью, другая напоминала о боли. Ригель держала дыхание, пока не почувствовала, как одна из коробочек словно тянет к себе взгляд, как будто запрятанный внутри голос произнёс её имя. Олливандер достав из-под прилавка тонкий, матовый брусочек и поднёс его с трепетом, похожим на уважение.

- Попробуйте эту, - сказал он. - Я думаю, она сама просится вам в руку, -

Палочка была тёмно-коричневой, с едва заметными кольцами, как годичные кольца дерева, и на кончике тонкой прожилкой, будто застывшей искры. Когда она коснулась ладони Ригель, внутри что-то щёлкнуло, как замок, который долгие годы держал дверь - и вдруг дверь медленно открылось. Боль, что жгла в груди, растаяла на одну крошечную частичку; на её месте всплыло странное, нежное тепло - не умоление боли, а обещание опоры.

Она ощутила, как палочка словно говорит с ней. Не голосом слов, а той самой старой, драгоценной магией: поддержкой, которая не требует плача. Ригель сжала её в руке, и палочка отозвалась лёгким вибрацией, вибрацией, что казалась уверенной, не требующей подчинения, а предлагающей союз.

- Двенадцать с половиной дюймов, - произнёс Олливандер. - Ясень и перо феникса. Сильная палочка. Иногда бережёт тех, кто уже отучился доверять. - Он улыбнулся странной, усталой улыбкой. - Ваш отец выбирал другую дорогу, мисс Нотт. Но палочка… она за вами, -

Ригель не знала, нужно ли плакать от облегчения или от того, что звучало в словах старика - правда, которую она предпочитала молча прятать. Она оплатила палочку скрипучими монетами, мама лишь положила руку ей на плечо. Когда коробочка закрылась, она прижала её к груди, как если бы в ней был не просто инструмент, а нечто, что может вытащить её из своей тени.

Дальше, как по списку, но каждый пункт теперь имел собственный оттенок: не просто покупка, а маленький шаг за границу старой жизни.

Флёриш и Блоттс пахнул бумагой и пыльными шутками. Книги легли в сумку ровными стопками: «Основы магии», «Трансфигурация для начинающих», «Защита от тёмных искусств», «Травология», «Зельеварение» - она листала их и представляла, как страницы будут шуршать под её пальцами в поздних ночах. Купили также блокнот, запас пергамента, чернила зелёного и чёрного оттенка, потому что зелёный почему-то казался ей более правдивым.

Мадам Малкин сняла мерки для мантий, и ткань, скользнув по коже, была прохладной, как обещание защиты. Мантия чёрная, подкладка - тёмно-бордовая, чтобы в ней мог прятаться не стыд, а сила. К мантии добавили тёплый свитер и пару удобных туфель - практичные вещи, которые внезапно казались драгоценными.

В «Мадам Помфрит» - нет, не в неё, а в маленькую лавку зелий - они купили котёл третьего размера, латунные весы, набор стеклянных флаконов и пачку сушёных корней, которые пахли как осенний лес. Ригель слушала запахи и думала, что зелья это как ремесло, где можно сшить себе сердце заново.

В лавке сов шум и бестолковый порядок. Ригель выбирала по глазам: сова должна была быть не слишком громкой, но достаточно настойчива, чтобы не забыть о ней в тяжёлые дни. Она выбрала не самую большую, но упрямую синицу-сову с тёмными глазами, которые смотрели так, будто видели не только книги, но и души. Она назвала её Никс, и птица тут же издала короткий, резкий крик, точно ставя точку.

- Привет, Драко, - поздоровался Тэо, не отводя взгляда от коробки с перьями, которую держал в руках. 

Блондин на витрине поднял лицо, и его улыбка была ровной, будто выгравированной. В руках у него покоился маленький футляр с кисточками для чистки метлы, а взгляд изучающий, почти деловой.

- Привет, Тэо. Здравствуйте, миссис Нотт, - произнес он с тем деликатным наклоном головы, что обычно сопровождает фамилии, на которые принято кивать в определённых кругах. Его глаза скользнули по Ригель и остановились ровно на тех мгновениях, когда она почувствовала, как что-то внутри неё напряглось, как музыкальная струна под пальцами враждебного пианиста. - А это младшая? Ригель, да? -

Имя прозвучало как мелкая искра, и Ригель ощутила, как каждый мускул напрягся. Тэо, казалось, не заметил напряжения; он улыбнулся шире, как будто между ними не было ни тени прошлого.

- Да, - ответил он. - Ригель. Моя младшая, -

Драко наклонился чуть ближе, и его голос стал мягче, почти по-дружески:

- Я Драко. Драко Малфой, - он протянул ей руку, и Ригель пожала её. - Надеюсь, ты не решишь заводить себе неправильных друзей в Хогвартсе, -

- Я сама решу, - ответила Ригель.

- Драко, как родители? - спросила Эшли, закончив обсуждение с продавщицей.

- Они в порядке, спасибо, - ответил Малфой.

- Чудесно, - кивнула Эшли. - Мы пойдем дальше. Увидимся на станции, - женщина тепло улыбнулась и взяла детей за руки, чтобы повести дальше.

- До свидания! - крикнул им в след Малфой.

Драко махнул в след, и их тени снова уляглись на брусчатке. Ригель почувствовала, как сумки тянут рукава вниз, но в груди теплилось новое ощущение - не хрупкая надежда, а вооружённая готовность. Её взгляд скользнул по витринам; Косой Переулок шептал, и шёпоты теперь не казались угрозой, а подсказкой.

Следующей остановкой была лавка хозяйственных принадлежностей - маленький, тускло освещённый уголок, где мерцали латунные весы и рядок аккуратных баночек. За прилавком стояла женщина с короткой стрижкой и руками, в которых, казалось, были прибиты привычки чинить и беречь. Она рассказывала о котлах как о старых родственниках: «Оловянный третий - надёжный, не боится длительного кипячения», и дала Ригель потрогать его бока. Котёл оказался тёплым после рук продавщицы, плотным в ладони - вещь, которая не выдаёт слабости и не требует жалости.

Пока мама обсуждала размеры, Ригель выписывала в уме полноценный список (теперь уже не абстрактно, а предмет за предметом, осязаемо):

- Котёл из олова, третий размер - тяжёлый, ровное дно, две ручки.
- Латунные весы, точные, на некрупной подставке с уровнем.
- Набор стеклянных флаконов: от миниатюрных для эссенций до литровых бутылок; пробки из пробки и тонкая проволока для крепления пробок.
- Ступка с пестиком - мраморная или тяжёлая керамическая, чтобы ничто не проскальзывало.
- Мерные ложки и маленький чугунный ковшик для нагрева.
- Тонкое сито, термометр для снадобий, пара свёртков с сушёными корнями (волчьи корни, корень ангелики), пакет с тонко измельчённой корой, банка с порошком для связывания смесей.
- Понемногу: пучок шалфея, сушёный мёд, чёрный перец в маленькой стеклянной бутылочке - вещи для первых практик, не для экспериментов.

Из лавки зельев они вышли с мешочком сушёных трав, двумя банками и записной книжкой, куда продавщица вписала пару «секретных» рецептов для начинающих, как будто передавала оберег.

Потом была лавка для художников-писцов, где запах чернил и воска казался почти ритуалом. Ригель выбирала перья длительное время: одни были тонкие и гибкие, другие - упругие, королевские гусиные перья лежали в коробках, как гордые птицы. Она купила их обеих - несколько простых и одно-два для важного письма. Бутылки с чернилами - чёрные и тёпло-зелёные, сургуч, печать с инициалами, пачка плотного пергамента. Старый мастер, натёрший очки и улыбнувшийся её нерешительным жестам, дал совет: «Зелёные чернила хороши для заметок сердца - они не так боятся времени, как чёрные».

За углом стоял целый ряд сундуков - кожаные, деревянные, с медными защёлками. Ригель и Эшли выбирали один с усиленными краями и встроенным замком; продавец с тщательной манерой вырезал на металлической пластинке её фамилию. Тэо шутил о кавалерийском наборе оружения, но купленный сундук был скорее обещанием новой аккуратности: место для книг, место для скрытых страниц и - главное - для её собственной тайны, пусть пока только в виде аккуратно свернутого письма.

В лавке сов было шумно; Никс устроилась на плече Ригель и внимательно свистнула на вид гарбузового плюша. Продавец сов, седой и с острыми как карандаши пальцами, поинтересовался, не хочет ли она обменять крохотную птичку на более крупную модель «для дальних сообщений». Ригель посмотрела на Никс - в её глазах было намерение - и отказалась. Они оформили документы, получили свидетельство о принадлежности птицы и маленькую коробочку с инструкцией: какие ветки любить, какие письма предпочитать, как крепить свёртки.

Пока сумки наполнялись, Ригель вдруг услышала лёгкий смех из соседней проходной. Она обернулась и увидела девушку с каштановыми волосами и веснушками; на руках у неё была стопка книг, и когда девушка заметила Ригель, её улыбка распахнулась так, будто открывала незапертую дверь.

- Ты тоже из Ноттов? - спросила она, с той простой любопытностью, которую дарит только улица, где все свои и не свои. - Или просто выглядишь так, как будто умеешь читать карточки в темноте, -

Ригель, не сразу, но ответила:

- Я Ригель. Только недавно получила письмо. Иду в Хогвартс впервые, -

Девушка присела на корточки, чтобы быть на одном уровне и не смотреть сверху вниз.

- Меня зовут Лина Фенрик, - произнесла она, голосом, где слышалась живая нота: «Я знаю, как страшно, и это нормально». - Я из Пуффендуя, - она хихикнула, - хотя это станет известно уже в Хогвартсе. А ты? К какому факультету хочешь попасть? Или ты шифруешься? -

Ригель почувствовала, как плотина подозрений дала трещину: кто-то просто предложил дружбу, не требуя ничего взамен.

- Я думаю, что попаду на Слизерин, - призналась она честно.

- Ясно, - ответила она. - Тогда удачи, -

Лина рассмеялась, и смех её был как маленький зонтик в проливной тоске: простой, неожиданный и совершенно лишний драматизма. Ригель ответила улыбкой. Улыбкой, которой в детстве не давали расправиться, и почувствовала, как напряжение в плечах чуть ослабевает. Ей хотелось говорить, болтать, рассыпать имена и планы, но ещё больше - покупать. Покупки были практикой мира; мир давал вещи, а вещи можно было расставить по рядам жизни, и страх мерк.Остаток дня прошёл в плотной, приятной работе. Косой Переулок стал для неё не просто улицей - он превратился в перечень задач, которые требовали аккуратности и внимания.

Они вернулись домой уже вечером. Ригель сразу побежала в свою комнату, чтобы заранее собрать чемодан, а Тэо остался помогать Эшли с готовкой ужина.

Ригель взбежала по лестнице так, будто за ней снова гнался кто-то с кнутом - но вместо гибких ветвей и грязи под ногтями теперь перед глазами стоял аккуратный ряд предметов, которые обещали порядок и смысл. Комната Ригель была маленькой, но вся устроена по её меркам: полки, где книги выстраивались как ряд почтенных солдат, сундук в углу, в котором хранились спрятанные отцом уголки её детства, и стол у окна, на котором всегда было пятно от чернил и колеблющаяся стопка писем. Сейчас эти предметы казались ей причастными к какому-то новому поступку; каждый из них свидетель собственной жизни, а не чужой жестокости.

Она устроилась на полу рядом с открытым чемоданом и начала складывать вещи, словно приводя в порядок карту собственного будущего. Действовала быстро и тщательно: мантия аккуратно сложена - сначала рукав, чтобы не мялась, затем подкладка, которую она загибала так, чтобы не было видно швов; свитер свернуть в валик, чтобы поместился между книгами; пергамент завернуть в ткань, чтобы чернила не смазались; коробочка с пером и сургучом в кармашек, куда могла заглянуть рука, когда понадобятся письма домой. Она говорила вслух, как будто сопровождала каждое действие заклинанием:

- Палочка здесь, - прошептала она, прижимая к груди коробочку так, что древесина выплескивала спокойствие. - Котёл внизу, под тяжёлыми книгами, да, чтобы никто не сунулся в самый холодный угол… Никс, ты остаёшься в сумке, а не на подушке, поняла? - сова, казалось, только фыркнула в ответ и предательски уткнулась в щёку.

Её тщательность была почти ритуалом; упаковка превращалась в способ убедиться, что мир держится на своих местах. Она перебирала карандаши, пинцеты для зельеварения, мерные ложечки, гладко укладывала медицинскую коробочку - бинты, настой из зверобоя, мазь из календулы, почти отцовский шрам-лекарь, который мама когда-то вручила ей как знак взросления. Ригель заглянула в зеркало и на бегу поправила волосы - немного самовлюбенно, но не цинично: в лице отражалась решимость, и ей это нравилось. Быть аккуратной и выглядеть достойно - два неизбежных атрибута, которые, как ей казалось, не мешали друг другу; наоборот, свитер, прихваченный аккуратно, и гладкая коса воспитывали в ней ту уверенность, которая однажды пригодится в дуэли или в длинной прогулке по коридорам Хогвартса.

Она нашла кармашек, где спрятала старую фотографию - маму молодой и смеющейся - и положила её ближе к сердцу сундука, как амулет. Ригель не плакала: слёзы были пока непрактичны. Зато говорила много: шёпот, бормотание инструкций самой себе, перечисление возможных опасностей и способов обезвредить их, как будто повторяла лекцию заученного зелья наперёд. Её голос то переходил в насмешливую интонацию. Слова ритмично падали на пол, то и дело перехватываемые Никс, которая с недовольным писком упрямо пыталась выбраться наружу и сесть у окна, чтобы следить за улицей.

Тем временем из кухни доносились семейные звуки: ложки, тихие разговоры, смех Тэо - ровный, поддерживающий. Ригель на мгновение остановилась, приложилась ухом к двери и уловила отголоски разговора: мама подробно объясняла, как складывать письма и как подпирать сундук, чтобы никто не смог тайно залезть ночью.

- Ты уверен, что хватит места? - спросила мать, и голос её был нежным, но настойчивым, как всегда, когда речь шла о безопасности.

- Хватит, мам, - ответил Тэо. - Если что, я возьму её часть, она всегда умудряется поместить туда целый дом, -

Ригель улыбнулась в темноте коридора; эта улыбка была частью её маленькой награды - знать, что брат рядом, что его ежедневные уверения не пустой звук. Она доделала последние штрихи: сундук заполнился ровными стопками, на крышке - записная книжка с адресами, под ней мешочек с травами и маленькая свечка на случай, если свет в Хогвартсе решит недомогать. Последним штрихом стала лента - тонкая, тёмно-зелёная, которую она привязала вокруг палочки, как знак принадлежности: не к отцу, не к миру, который пытался её сломать, а к самой себе.

Когда она вытерла ладони о брюки и собралась спускаться, в дверях кухни её встретил Тэо с подносом, на котором горел маленький кружок дымка - запах запечённого яблока и пряностей. Его лицо было проступьями усталости и гордости одновременно; он передал ей чашку и не сказал много, потому что слова сейчас были не нужны.

- Ты в порядке? - спросил он вместо напутственного монолога.

- Я буду, - ответила Ригель и улыбнулась, немножко кокетливо, потому что в шкафчике рядом с её сердцем уже зарождалось чувство праздника: уехать, начать всё сначала, попытаться доказать себе, что можно прожить иначе. - И если что, я даже буду учить тебя пару заклинаний, чтобы ты не заскучал, -

Эшли присоединилась к ним, и она положила руку на плечо дочери, не пытаясь скрыть своих слёз, но и не давая им превратиться в сцену.

- Спи сегодня спокойно, - сказала она. - Завтра рано, и нам надо быть собранными. И помни: писем домой будет много, но каждое ты прячь в том же месте в сундуке. И если что-то случится… - она не доделала мысль, но Ригель поняла: если что-то случится, они всё равно найдут способ справиться.

Ночь пришла тихо. Ригель до последнего перебирала в уме списки: учебники, простые заклинания, еда, контакты. Её активность вдруг обрушилась в лёгкую усталость: глаза проваливались в тяжесть, а плечи - в мягкость подушки. Перед сном она ещё раз прошла по комнате и встала у окна: улица была тёмной, но углы домов слышали шепот косого Переулка, как будто стены сами пытались дать совет, предостеречь и порадоваться за неё одновременно. Она прислонилась лбом к холодному стеклу и прошептала в темноту:

- Завтра я уйду. И никто больше не будет решать, где мне дышать, -

Её слова расплылись по ночи, и в ответ - крошечный шорох на ветке дальше по улице. Никс тихо заверещала, как бы подхватив поручение пробудить её утром. Ригель улыбнулась и, наконец, позволила себе лечь. В голове сгущались мысли о новом мире: школы, друзей, заклинаний, о готовности к тому, чтобы иногда быть дерзкой и смелой, иногда осторожной и внимательной. Она знала: страх никогда не уйдёт совсем, но теперь у неё был план, палочка и - главное - семья, которая верит в неё. Это было достаточно, чтобы засыпать хотя бы на несколько часов. Завтра начнётся летопись, и Ригель собиралась писать её от собственного имени.

_______________________________________________