- 22 -
От лица Дилана.
Она лежит на моей груди, пальцами выводит всевозможные невидимые фигурки на моем плече, а я просто смотрю на нее, на то, как она изредка морщит вздернутый, маленький нос, на то, как она хлопает темными, длинными и густыми ресницами, взглядом васильковых глаз зацепившись за солнце, нарисованное на стенках ее комнаты. От ее горячего дыхания, обжигающего кожу сквозь футболку, что-то внутри разливается жидким электричеством. Мои пальцы касаются мягкости ее свитера крупной вязки, ее пальцы — ворсистой поверхности моей футболки.
И время замирает, пока я рядом с ней, пока она тут, со мной.
И ничего больше не нужно, только мы, эта кровать, это солнце на стенах, и наша бесконечность.
И время больше не летит, стрелка часов не двигается.
— Как бы мне хотелось, чтобы мы остались тут навсегда. Только ты, я, и наша тишина, — выдох моих слов касается макушки головы Брайт, куда секундой ранее был совершен поцелуй. Втягиваю всей полнотой легких запах волос Сэм, словно не могу ею надышаться, словно мне никогда не привыкнуть к ней, не запомнить ее запах, вкус ее кожи. Словно у нас так мало времени... — Просто остаться здесь. Ты и я...
— Рано или поздно нам придется выйти отсюда, Дилан, — ее голос хрипит, отбивается от складок моей футболки, рассеиваясь в воздухе.
— Знаю, — трусь кончиком носа об ее макушку, закрывая глаза.
Она такая теплая в моих руках, такая пахнущая ромашкой, такая, я надеюсь, счастливая...
— Я знаю, просто... — запинаюсь, но Санни заканчивает фразу за меня:
— Просто давай еще вот так полежим, хорошо? Еще хотя бы немного... Я хочу запомнить все, каждое мгновение, каждую секунду. Я хочу запомнить тебя, Дилан, пока ты не уехал в Нью-Йорк учиться... — роняет тяжкий вздох, прикусывая губу, а кромка глаз вновь наполняется обжигающими кожу щек слезами. — Просто... Просто обними меня крепче, ладно?
— Почему ты говоришь так, словно прощаешься со мной, Санни Брайт? — хмурюсь, понимая, что сердце начинает стучать громче и чаще. — Я тебя люблю, Сэм, — большим пальцем глажу ее по голове, затем зарываясь пятерней в ее светлые вьющиеся волосы, мягкие на ощупь. — Я люблю тебя, — повторяю тихо, а затем грудной клеткой ощущаю рваный всхлип Санни, который она отчаянно хочет подавить. Она закрывает глаза ладошкой, чтобы я не видел ее слез, и старается плакать как можно тише. — Я... — почему даже эти три слова звучат так, словно это конец? Словно иначе их нельзя сказать? Словно у нас не пятнадцать лет, а последний день, и я теряю ее уже сейчас? Почему Санни не может просто с улыбкой ответить, что тоже любит меня? Почему она сейчас плачет, думая, что все то, что между нами, — ошибка, что все зашло слишком далеко? Почему, черт возьми, все всегда так больно? — Я люблю тебя...
— Не надо, — лепет ее слов размывается всхлипываниями. — Я не могу дать тебе то, чего ты хочешь, Дилан... Я никогда не смогу...
Боль оседает непроходимым комом в горле, от которого даже дышать больно, словно ребра под кожей сломаны, и вся грудная клетка — вообще в щепки. Боль кровит под кожей, током бьет по оголенным нервам, отчего внутри происходит короткое замыкание.
Привыкни ее отпускать, Дилан.
Привыкни к тому, что рано или поздно одиночество обнимет тебя со спины, опустившись на твои плечи.
Ты любишь одиночество, Дилан?
Нет, до полнейшего суицида сердца у тебя есть еще пятнадцать счастливых лет.
— Ты даешь мне все, о чем я могу мечтать, Санни Брайт. Мне больше никто не нужен.
— Неправда, — приподнимает голову, заплаканным взглядом васильковых глаз рассматривая мое лицо. Тоненькими пальцами Сэм приглаживает мою темную челку, лишь ее зрачки-гвоздики шевелятся по мере того, как она смотрит мне в глаза. — Нужно. У тебя будет отличная жизнь, Дилан, — пытается улыбаться сквозь слезы, — ты уедешь учиться в Нью-Йорк, — шмыгает носом, поджимая губы, — ты станешь художником, как и должно быть, — сжимает мою теплую ладонь своими холодными пальцами. Все еще холодными, словно так теперь будет всегда. Словно ее солнечный свет уже прочно во мне засел, и мне не вернуть его Брайт обратно. — Ты снова будешь ходить, — целует костяшки моих рук, затем прислоняя мою ладонь к молочной коже ее щеки, — ты снова будешь жить нормальной жизнью... — трется об мою ладонь кончиком своего носа.
— Санни...
— Ты будешь жить нормальной жизнью без меня, поверь, — продолжает говорить, игнорируя свое имя, сорвавшееся с моих уст. — Однажды ты снова будешь счастлив, Дилан, однажды, — запинается, и ее горячий выдох обжигает мне кожу ладони, — однажды твое сердце начнет снова биться ради кого-то еще. Ты будешь счастлив с кем-то, кто сможет обеспечить тебе "долго и счастливо".
— Мне никто не нужен, Санни...
— Нет-нет, — повторяет спешно, — ты не должен так говорить. Дилан, я не могу... Я помню своих родителей, я помню сломленного отца, на которого злюсь за эту слабость. Он не мог смотреть на маму, на то, какой она становилась... И я стану такой же. Рано или поздно я буду такой же.
— Сэм, мне все равно, ты понимаешь? Я тебя не оставлю, — отвечаю несколько резко, и Санни поднимает свою голову с моей грудной клетки, выпрямляясь и садясь на колени. — Прошу, перестать делать это. Я прекрасно знаю, что ты пытаешься сейчас сделать. Нет, Санни. Нет. Я не позволю тебе отказаться от нас с тобой только потому, что ты больна, — опираюсь на локти, подтягиваясь вверх, чтобы сесть на пятую точку, упершись спиной в подушки. — Я не твой отец, я тебя не оставлю, не позволю проходить через все это одной. Мы... мы найдем путь, чтобы справиться с этим, вместе, Сэм, — беру ее руку в свои, но она несколько резко убирает ее, отстраняясь, но не сводя с меня взгляд.
Два васильковых осколка въедаются мне в кожу, и эта горечь в ее голосе словно берет пистолет и дырявит всего меня насквозь. Каждым словом, каждым взмахом ее руки, каждой буквой, которая нас отдаляет. Мы, вроде, так близко, что можно физически прикоснуться рукой, а по ощущениям, словно Брайт от меня находится по другую сторону Атлантики.
— Нет никакого пути, Дилан... — качает головой, издавая нервный смешок, и тут я понимаю, что она и впрямь потеряла веру. — А я не позволю тебе из-за меня поставить крест на своем будущем.
— Зато ты ставишь его на своем, — цежу, сверля девушку взглядом.
— Потому что у меня его нет...
Спешно откидывает светлые волосы с плеча, вперив заплаканный взгляд в мое лицо. Черт. Не могу. Не могу смотреть на нее такую. Верните меня на тот самый старт, когда Санни была для меня никем, но она умела улыбаться. Верните назад то время, когда меня раздражала ее улыбка, это лучше, чем смотреть на то, как она плачет, и от этого все внутри сжимается в ком. Верните меня на тот самый старт, когда Санни Брайт ничего не испытывала ко мне, но была такой светлой, так верила в надежду... Верните меня, нет, нас, в тот самый день, когда девушка с цветами в руках впервые ворвалась в мою жизнь. Я постараюсь не влюбляться в нее. Я так отчаянно постараюсь даже не смотреть в ее сторону, не думать о том, что она пахнет ромашками, и кожа у нее такая нежная. Я постараюсь быть максимально злым, черствым, только бы она снова улыбалась и не отталкивала меня. Прошу, верните меня на тот самый старт.
— Ты не понимаешь, Дилан...
Мои губы немного подрагивают. Отрываю от девушки взгляд, свешивая ноги с кровати, а затем становлюсь на пол, выпрямляя колени. Подхожу к окну, ощущая боль в позвоночнике при каждом шаге. Тру лицо от усталости, физически ощущая боль где-то в лопатках от врезавшегося в них острыми ножами остатка слов:
— Я не просто больна. Я умираю. С каждой секундой. Медленно умираю... Быть может, у меня даже не будет тех пятнадцати лет.
— Санни...
— Ты не выбрасывай коляску, Дилан, она мне пригодится, — молвит сухо, снова не услышав меня.
— Сэм, пожалуйста.
Ты чувствуешь, как ломаешься, Дилан? Как все в тебе трещит, расходясь по швам? Ты все еще думаешь, что можешь быть счастлив? Ну-ка, иди сюда, сейчас отберем у тебя любую надежду, чтобы ты даже заикаться не смел о счастье. Его не существует.
— Изначально все это будет отражаться на моей памяти...
— Сэм, прошу, — тяжко вздыхаю, но девушка не останавливается, явно собираясь меня дожать, чтобы я сдался. Она подбирает слова поострее, чтобы от впившихся в мое тело строчек я сам хрипло произнес "ладно". Но так не пойдет, Брайт.
— Затем я начну терять навыки ходьбы и речи, буду издавать несуразные звуки, вместо слов, — упорно старается. Она так старается меня задеть этим, напугать тем, что через пятнадцать лет в ней от Санни Брайт больше ничего не останется.
— Санни... — закрываю глаза, поднося кулак к губам, а второй рукой касаюсь стены рядом с окном.
— Тебе придется меня кормить, потому что сама я не смогу, — роняет, поджимая губы. — Я буду неспособна даже самостоятельно справить нужду, — кивает головой. Ее ресницы дрожат, а взгляд зацепился за область моей шеи, не в силах подняться выше.
— Хватит, Сэм, — повышаю тон, но Брайт, не останавливается. Раз уж бить — так хуком справа, чтобы вообще к хренам лицо в мясо.
— Потом у меня начнут отказывать органы, — делает паузу, отчего у меня внутри все скребется. Ее голос дрожит, но она так отчаянно пытается унять эту дрожь... — Один за другим, и тогда мой организм будет неспособен переварить пищу. Я буду бредить, у меня начнутся галлюцинации, и ничто, даже твои рисунки не смогут...
— Блять, ты это специально? — с губ слетает крик, заставляющий Санни Брайт вздрогнуть. — Ты специально говоришь мне сейчас все это, да? — щурюсь, ощущая, как все внутри словно кровоточит от ее слов. — Специально? — неосознанно сопровождаю свою реплику жестом. — Думаешь, это заставит меня изменить свое отношение к тебе?
— У тебя должна быть нормальная жизнь, О’Брайен, не со мной, ты должен жить счастливо и долго. Не со мной. Не. Со. Мной, — произносит каждое слово раздельно. Брайт поднимается с постели, становясь на ноги по другую сторону кровати от меня.
— Санни, прошу, поехали со мной в Нью-Йорк... — несколькими широкими шагами, обходя кровать, добираюсь до Брайт, заставляя ее тем самым отступить от меня на шаг назад. — Смотри, я поступлю в академию, стану художником, — делаю к девушке еще один шаг, аккуратно касаясь ее локтя. — У нас будет своя квартира... — пожалуйста, Сэм... — она выдергивает свой локоть из моего захвата, спешно смаргивая слезы. — Или я все отменю, никуда не поеду, но буду рядом все время. Просто... Просто скажи, что все хорошо...
— Я уми... — снова заводит старую песню, но я ее грубо перебиваю, не давая закончить эту фразу:
— Я знаю, и я понимаю, зачем ты это сейчас делаешь.
— Если ты понимаешь это, то должен меня отпустить. Если ты понимаешь, то должен понять и то, что у нас нет времени. Пятнадцать лет... — молвит на выдохе, запуская длинные пальцы в свои светлые волосы.
— Пятнадцать прекрасных лет вместе, Брайт, это четверть жизни.
— Не-е-ет, — шепчет, судорожно сглатывая скопившуюся во рту жидкость, смачивая сухость в горле. — Нет, не нужно, — отступает на еще один шаг, разворачиваясь ко мне спиной. — Не говори так, словно у нас есть шанс на счастье...
Ты все еще счастлив, Дилан?
А теперь веришь в то, что оно есть?
А теперь?
— Ты отказываешься от нас, Санни Брайт, а не я. Так легко отказываешься...
— Мне никогда и ничего в жизни еще не давалось настолько тяжело, — лепечет, и я едва ли разбираю слова. — Я хочу, чтобы ты был счастлив.
— Но я счастлив прямо сейчас, находясь с тобой... Почему ты этого не видишь? Почему ты не можешь принять тот факт, что я рядом? Почему не можешь поверить, что я не оставлю тебя, как твой отец? Почему ты не можешь смириться с тем фактом, что я тебя люблю, и мне больше ничего не нужно?
— Потому что ты ошибаешься... Я не боюсь, того, что ты уйдешь. Я боюсь того, что ты останешься и увидишь ту, кем я буду становиться. Это тебя сломает. Поэтому я хочу, чтобы ты уехал в Нью-Йорк и оставил меня. Забыл обо мне. Уезжай, прошу, уезжай...
— Санни, посмотри на меня, — обхватываю ее лицо ладонями, наклоняя голову, чтобы посмотреть ей в лицо. — Санни, — но девушка жмурит веки, отказываясь поднять на меня взгляд. — Сэм, я тебя люблю... И знаю, что и ты меня любишь тоже. Просто... просто позволь мне быть рядом, пожалуйста, — понижаю тон голоса, переходя практически на шепот. Потираю кожу ее щеки большим пальцем. — Санни... Санни, не уходи в себя.
Ее тишина ломает тебя на острые осколки, да, Дилан?
Ты все еще пытаешься как-то ее спасти?
"Нет никакого пути, Дилан".
— Брайт...
Теплота ее дыхания обжигает кожу ладоней. Сэм по-прежнему отказывается поднять на меня глаза, шмыгая носом. Она отчаянно пытается больше не плакать, ей, кажется, это даже удается. Аккуратно обхватывает мои запястья, пытаясь меня отстранить, едва различимо скулит, кряхтя.
Упрямая.
Такая упрямая, что сил нет.
Всегда жертвует собой на благо другим. Только в этот раз не нужно.
Сердце внутри меня бьется глухо и слишком громко, слишком сильно вжимается в стенки своей клетки, пытаясь вырваться на свободу, выпорхнув птицей. Слишком дыхание затрудненное. Слишком много этого "слишком". Губы Санни едва ли шевелятся, как будто она что-то шепчет, но ее слова тонут в звенящей и разрывающей ушные перепонки тишине. Или она не говорит совсем ничего...
— Сэм...
— Я не хочу тебя любить, если ты отказываешься из-за меня от своего будущего, — серьезность в ее голосе настораживает, вот только взгляд она все так же поднять не может.
Что? Значит... Значит это все?
Такова наша с тобой история, Санни Брайт?
Ты меня отшиваешь, да?
Вот так? Это конец? Совсем конец?
Я не могу тебя заставить поехать со мной, но ты будешь меня ненавидеть, если я останусь?
Такой ультиматум ты мне ставишь?
— Ты должен уехать в Нью-Йорк и стать художником, Дилан. Пообещай мне, что уедешь и не вернешься сюда больше.
— Ты просишь слишком много, Санни Брайт, — отрезаю грубо, а внутри сам себя ругаю за эту грубость.
— Хорошо, я ничего не попрошу для себя, — в этом вся ты Сэм, всегда бескорыстная, — пообещай, что уедешь в Нью-Йорк, прошу... Пообещай, что уедешь, Дилан...
— Значит, это все, да? Наш финал? — щурюсь, не отвечая на ее просьбу, собственно, как и она на мой вопрос:
— Дилан, пообещай мне, что уедешь учиться в Нью-Йорк, что у тебя будет хорошее будущее, и ты не станешь оглядываться назад, — оказывается рядом со мной в мгновение, берет мою руку в свои, наконец поднимая на меня взгляд васильковых глаз, из которых сейчас фонтаном вырвутся лучи мольбы. — Пообещай, ты должен!
— Ты этого хочешь? Ты хочешь остаться здесь сама? Ты хочешь перечеркнуть все?
Мы друг друга словно не слышим, отсрочиваем тот самым момент жирной точки во всем. Она не отвечает на мои вопросы, не ставит завершающее "да", которое прекратит озвучку всех последующих, уничтожающих изнутри вопросов, как, собственно, и их постановку в голове, потому что это "да" разрушит сразу все. Все, что только может быть, превратит в руины. Я не даю никаких обещаний. Мое обещание не оставит и руин. Оно сотрет все то, что было у нас с Брайт. Я сотрусь из ее памяти болезнью, она из моей — временем. И все будет существовать так, словно Ромашка и Кактус даже воочию друг друга не видели, не то чтобы у них была какая-то история.
Это?.. Это все, да?
— Уезжай, — снова плачет, давится слезами, едва выжимая из себя слова. — По-жа-луй-ста, — по слогам, умоляя. Она просто уже не знает, как заставить меня это сделать, научиться быть счастливым без нее.
— Посмотри мне в глаза, Санни Брайт, и скажи, что моя жизнь без тебя будет лучше, — от сорвавшихся с собственных губ слов меня едва ли чуть не порвало. Ее ресницы дрожат, как и губы. Смотрит на меня так, словно не верит в то, что я это сказал. Раз ставить точки, Санни Брайт, так и разрушать мосты. До последнего. До тех самых руин. —Скажи это, блять, так, — мой собственный голос дрожит. Блять, это... Это что мне так глазницы жжет? Слезы? Я, блять, вообще никогда не плачу... Я... Я же... Я... — чтобы я поверил тебе.
— Т-Твоя жизнь будет лу-у-чше, — мы оба сейчас подавимся нашими словами, разрывающими горло, — б-без меня...
— Я не верю тебе... Я тебе не верю, Б-Брайт...
— Т-Тебе б-без меня... — ей не хватает сил это сказать. Мне хватает сил услышать конец.
Мне без тебя не жить.
Мне без тебя не дышать.
Мне без тебя не...
Я тебя ненавижу, Санни Брайт. За то, что ты со мной сделала. За всю боль, стирающую меня в пыль. Ненавижу тебя за то что, позволила мне себя полюбить. Ненавижу за то, что хочу, чтобы ты была частью нашего будущего, но ты заживо хоронишь его, не позволив сделать и вдох.
Ненавижу.
— Тебе без меня будет лучше, — спешно бросает, хрипя. А затем повторяет ту же фразу, стараясь изменить тон голоса. — Твоя жизнь б-будет без меня лу-у-чше, — отчаянно пытается не плакать. — Черт! Твоя жизнь... — лучше никогда не будет. Саманта запинается, не в силах сказать эту фразу так, чтобы я поверил. Да элементарно закончить ее так, чтобы тебя внутри не сломало в четырех местах.
— Знаешь, что я слышу? — спрашиваю, но Санни не отвечает. — Я слышу тишину.
***
Не помню точно, что руководит мной, когда я покидаю комнату Санни Брайт. Помню, как прилично вызверился на стены, содрав костяшки в кровь. Помню лишь то, что сам я был на изломе. Да и вообще, все эти дни такие. Возвращается охота вскрыть себе вены, но уже не от того, что ненавидишь самого себя, а от того, что душевная боль становится невыносимой. Мне срочно необходимо поговорить с Райли. Нужно, чтобы она выслушала, нужно, чтобы она сказала, что мне делать. Чтобы сказала, что Санни изменит свое решение, что есть еще шанс, что есть еще надежда.
Потому что Санни Брайт не сказала "да".
Потому что я не пообещал ей уехать в Нью-Йорк.
Потому что Сэм не удалось меня убедить.
Мне необходимо поговорить с ней об этом, необходимо услышать от нее, что выход есть. Есть тот самый "путь". Потому что, если его нет, я же просто...
В ее кабинете с непривычки пахнет мандаринами, и я вдруг понимаю, что совсем скоро Рождество... Вжимаюсь в собственный свитер, нервно отбивая ритм подошвой кроссовка. Окидываю стены взглядом, рассматривая картины, словом занимаю себя, чем только и как только могу, дабы задержать тот самый поток невысказанных слов, рвущийся из меня, пока женщина разговаривает по телефону в коридоре. Первые два звонка она пропустила, но кто-то по работе оказался куда назойливее.
Роняю тяжкий вздох, судорожно запуская тонкие пальцы себе в волосы. Все внутри отчего-то сжимается в ком, а горечь неизвестности скапливается под ребрами невралгией. В горле непривычно сухо, и собственные пальцы неосознанно теребят край футболки. Судорожно сглатываю, громко выдыхая воздух из легких.
Дыши, О’Брайен, просто дыши.
Ты и прежде был сломленным, помнишь?
Просто... Просто дыши, ты жив. Ты умеешь жить.
А ты умеешь жить без Санни Брайт?
— Дилан... — скрип двери и приподнятый голос Райли заставляют меня выпрямиться, наконец опустив край майки из плена собственных пальцев.
Женщина заходит в кабинет, широко улыбаясь, и ее необоснованная радость повергает меня в искренние замешательство и недоумение.
Быть может, она нашла решение, как мне помочь?
Может, она скажет мне, что делать?
Возможно, есть способ убедить Санни Брайт поехать со мной в Нью-Йорк?
Поехать в Нью-Йорк и быть со мной рядом, сколько бы нам не дали времени вместе.
Возможно, еще есть шанс?
— Дилан, — у нее голос дрожит от радости. Это что такого "чудесного" могло произойти, что доктор Кинг сейчас порвется от ширины улыбки на ее лице? — Случилось нечто невозможное, чудесное, я бы даже сказала... — надо же, как с языка снял.
Чудо? Что такого может быть "чудеснее" того, что Санни меня отталкивает?
— Дилан, твой друг... Броуди...
Томящая тишина разливается по стенкам гортани, обволакивая горло тоненьким слоем. Эта тишина горьковатая на вкус. Или все сейчас на вкус горькое. Горькая еда, горькие лекарства, горькие воспоминания. Даже пепел несказанных слов горчит на корне языка. Услышав имя друга, все во мне сжимается в крошечный ком. А ведь за все это время я ни разу его не навестил...
Я ни разу не спросил Райли о том, как он.
Я ни разу о нем даже не... вспомнил?
Я забыл? Как я мог забыть? Я почти забыл, что у меня больше нет семьи, ведь ею стали Райли и Сэм. Я почти забыл, что у меня больше нет друзей, они погибли в той аварии, но Майк стал мне другом. Я почти забыл о том, что попал в аварию, забыл, кем я был, будучи рядом с Санни Брайт.
Я... Я забыл о том, что мой лучший друг детства был в коме?
Я забыл? Или я хотел забыть, потому что злился, ведь даже он меня оставил? Я забыл или хотел этого? Так легко...
Неужели, и Солнышко я так легко смогу забыть?
Неужели мне будет казаться, что ее и вовсе не было в моей жизни, и все это время я всегда был один?
Рваный выдох замирает на губах, щурюсь, вперив взгляд в улыбающееся лицо Райли Кинг.
— Что с ним? — слетает хрипло, потому коротко прочищаю горло, но от сухости становится только хуже. — Что с Броуди?
А затем она произносит вслух то, во что верится не сразу, потому что прогнозы были полностью противоположными. Она говорит то, во что не одному мне трудно поверить, но и ей верится с трудом. Что-то такое, во что, кажется не верил даже сам Господь Бог. Черт, это... Это чудо?
— Дилан, Броуди Лоуренс очнулся от комы, — произносит на одном дыхании, отчего ее слова становятся трудно различимыми, сбившись в один огромный словесный ком.
— Что? — переспрашиваю.
— Броуди, он пришел в себя этим утром, вышел из комы.
Что?
— Что?..