- 19 -
Ты думаешь, что счастлив?
Так вот, открою тебе секрет: "счастья" не существует.
***
Этот рассвет медленно забирается под кожу, крадется по венам, застревает в памяти. Это утро вместе с воздухом попадает в легкие, впитывается в ребра, наполняет теплом и солнечным светом. Кажется, сейчас еще нет пяти часов утра, а Санни Брайт так глубоко спит, бесшумно втягивая в себя воздух, и только периодическое колебание грудной клетки служит индикатором того, что она вообще дышит. Копна озорных светлых кудряшек разбросана по поверхности подушки. Пушистые ресницы чуть подрагивают во сне, а на щеке красуется желтая отметина от краски — я "наградил", руки у меня все перепачканы, и на футболке засохла пара впечатлительных клякс. Невольно поворачиваю голову влево, бросая взгляд на рисунок на стене: огромное солнце всех оттенков желтого, оно такое теплое, что это можно ощутить физически, потянувшись к нему кончиками пальцев; синее небо, прямо как бескрайнее васильковое поле, такое темно-синее, как воды Мирового океана, и крошево звезд, изображенное на нем. Я рисовал почти всю ночь. Так вдохновленно, как бывает очень редко. Как никогда не было, если быть честным. Как меня до этого никто не вдохновлял. Это персональное солнце для Санни Брайт. Солнце, которое она еще не видела, но которому улыбнется, проснувшись, и все снова будет, как прежде, она снова будет улыбаться так, как раньше. Ведь так? Все снова будут счастливы. Слово, которое я раньше ненавидел. Как и ненавидел себя самого. Хотелось принять душ и смыть с себя то отвратительное ощущение осознания, что ты — Дилан О’Брайен — инвалидная тварь, виноватая в смерти собственного брата, виноватая в том, что один лучший друг умер, а второй лежит в коме, а так же желавшая всем такой же боли, как и переживал он сам.
Сэм умер.
Это моя вина, так случилось.
Митча нет.
Никто меня не простит, хоть и каждую ночь извиняюсь, проснувшись от кошмаров.
Броуди лежит в коме.
А я, ублюдок, даже ни разу его не навестил.
"Эгоистичный кусок дерьма. Вечно думаешь лишь о себе, Дилан".
Так я думал. Так я жил до встречи с Санни.
Этот рассвет рисует персиковые блики на коже ее тонких и немного узловатых запястий, на которых из-под тонкой фарфоровой кожи просвечиваются ниточки вен. Утро рисует своими красками свою картину, а я рисую свою, сидя на подоконнике, подогнув одну коленку под себя, а вторую согнув для удобства, чтобы опереть на нее альбом. Один карандаш заправлен за ухо, вторым, более тонким и "легким" по штрихам, я аккуратно обрамляю складку проступающей и чуть угловатой ключицы Сэм, виднеющейся из-под оттянутой горловины футболки. Чуть затираю пальцем, закусывая губу. Руки снова "грязные". Таких рук всегда брезговала касаться Дженни. Такие руки Санни Брайт всегда прижимает к своим щекам. Штрих, отделяя каждую ресничку из-под сомкнутых век, скрывающих взгляд васильковых глаз. Штрих, прорисовывая каждый волосок вьющихся прядей. Я и не помню тот самый момент, когда мои руки схватились за альбомный лист и грифельные карандаши. Рисовать Санни Брайт кажется таким правильным и таким запретно-преступным, словно нарушаю десятки правил. Ну, мне уже не в первой, я столько раз нарушал уличные правила, обрисовывая стены граффити, что местная полиция уже узнавала мой "почерк", но никогда не знала меня в лицо. С Самантой все иначе. Все изменилось с ее появлением в моей бренной жизни. Я стал другим... Таким, каким меня хотел видеть Сэм — собранным; таким, каким меня не узнали бы Митч и Броуди — ответственным; таким, каким никогда бы не стал "прошлый" я без помощи Брайт — самим собой. Вырисовываю едва заметные следы от ямочек на щеках, когда она улыбается, а также небольшие углубления на костяшках ее пальцев, сонно сжатых в слабый кулак, расположившийся на подушке. Она так... Так крепко спит... Штрих, подчеркивая линию немного острого подбородка и детских, но до умопомрачения милых щек. Еще один, выделяя впадинку у основания тонкой шеи между прорезающими кожу тонкими ключицами. Едва заметная линия губ — они у нее красивые и со вкусом граната, а так же их уголки, согнутые в легкой улыбке, в ее тени, но намек очевиден.
На моем рисунке Санни Брайт всегда будет счастливой, она будет обладательницей собственного солнца, распускающегося у нее на стене золотом.
На моем рисунке она будет улыбаться, как будто ей снится что-то хорошее, такое светлое и такое чистое, отчего все внутри млеет.
На моем рисунке Санни Брайт будет девушкой которая каждое утро приносила мне цветы, своей улыбкой заставила меня снова полюбить жизнь.
Она для меня всегда будет здоровой, моей Сэм.
Никакого счастья.
Никакого солнца.
Никакого чертового позитива.
Откладываю альбомный лист и карандаш на прикроватный столик, улыбаясь уголками губ. Санни сонно потягивается на кровати, не открывая глаза. Обхожу кровать справа, обессилев, но бесшумно опускаясь на ее поверхность. Аккуратно размещаюсь на подушке, подкладывая руку под голову и прикладываясь ухом к мягкой части локтя.
Одними лишь губами шепчу "доброе утро", которое только я и слышу.
Утро действительно доброе. По крайней мере пока.
И сердце почему-то начинает биться чаще при виде того, как Сэм ластится и выгибается, словно кошка, потягиваясь и улыбаясь. Она что-то бормочет про себя, себе под нос, и этот лепет становится практически для меня неразличимым, кроме одного отчетливо уловимого слова, произнесенного с улыбкой. Слова "мама".
Улыбка? Никакой, блять, улыбки!
Сэм поворачивается ко мне лицом, улыбаясь, сонно приоткрывает один глаз, окидывая меня взглядом, а затем снова смыкает веки. Но улыбка на моем лице почему-то тает, стоит Санни открыть глаза еще раз, на этот раз уже посмотреть на меня в оба глаза и не сонно, так, как будто бы я мираж или красочный отрывок сна, а трезво и адекватно, так, как будто я действительно сейчас лежу рядом с ней в одной кровати. И от того, как она смотрит на меня — с полной серьезностью во взгляде — у меня содержимое желудка отрывается от его стенок. И от того, как, словно в замедленной съемке, расширяются ее глаза, и зрачки становятся размером с целый Юпитер, дыхание у меня спирает где-то на уровне гортани, перекрывая доступ кислорода к легким. От того, как радужки ее васильковых глаз охватываются неподдельным страхом, что-то внутри у меня начинает сжиматься до неимоверно маленьких масштабов, щемя в груди.
Ну не-е-е-ет.
Я так хорошо знаю этот взгляд. Так хорошо, словно мне разом ломают ребра.
А спустя секунду мое сознание, эту комнату, этот санаторий, кажется, даже всю Вселенную пронзает звонкий и отчетливый крик.
Нужно, чтобы все молчали.
Чтобы никому не было весело.
Она смотрит на меня чуждо. Кричит так, словно делаю ей больно, и сморит чуждо, резко вскакивая с кровати и едва ли не заваливаясь на пол, поскользнувшись о лежавший на полу свитер. Санни Брайт снова смотрит на меня с отчуждением. Она опять смотрит на меня так, словно совсем не узнает.
— С-Санни... — с трудом выдавливаю из себя, с трудом поднимаюсь на ноги по другую строну кровати, а девушка обнимает себя за плечи, рассматривая мое лицо с полным непониманием, кто я такой.
Снова.
— С-Сэм, пожалуйста... — хрипло, на грани срыва, совсем неожиданно. Я ожидал, что наступит тот день, когда Брайт снова меня забудет, Я знал. Я только не думал, что это случится так скоро, тогда, когда я буду совсем к этому не готов, тогда, когда я всерьез решу, что наконец-то счастлив.
— Ты кто!? — она кричит даже не своим голосом, швыряется острыми вопросами, что осколками стекла загоняются мне под кожу.
— Санни, я...
— Кто ты? — тон не сбавляет, только переминается с ноги на ногу, делая внезапный шаг вперед, к столу, где стоят маленькие вазоны с кактусами, и беря их в руки на тот случай, если я подойду ближе. Она думает, что я собираюсь на нее напасть, что сделаю больно. А больно делают мне, ведь Санни обещала... Она мне обещала, что не забудет меня.
Санни. Что за имя идиотское такое? Как гребаное солнышко.
Да еще и яркая. Брайт. Санни Брайт.
Это шутка, что ли?
— Я-я... Я Дилан... — теряю всю уверенность.
Санни дышит громко и тяжело, словно сейчас от нервов у нее случится припадок, но тем не менее она стоит на ногах, зажимая в руках вазон с кактусом и замахивается им, стоит мне сделать на автомате шаг вперед.
Осторожнее, блять. Ее всю трясет от одного только твоего вида. Она проснулась рядом с мужланом, которого совсем не знает. У любого был бы шок. Тебе стоит привыкнуть к тому, что тебя забудут.
Тебе хотелось видеть ее счастливой? Тебе хотелось, чтобы она улыбалась?
Так вот больше так уже никогда не будет.
На ее лице тут же расцветает искренняя улыбка.
Гребаный смайл, который хочется нахрен стереть с ее лица.
Да хули ты вообще лыбу давишь? Так весело? Блять.
— Какой еще Дилан? Ты кто?
Перестань улыбаться.
Я сказал перестань!
Ну, не-е-е-ет. Нет-нет-нет. Блять. Блядское блядство! Все внутри сейчас кричит, пытается вылезть наружу из собственной кожи, а я не могу пошевелиться. К... Кто я? Все начинается заново.
— Я твой друг, Санни, — выставляю перед собой руки и делаю шаг вперед, но тут же замираю на месте и мелко пячусь, когда девушка на полном серьезе запрокидывает руку назад, норовя запустить в меня кактусом, таким же зеленым, но не таким же цветущим, как и мой персональный. Кактус по имени Дилан. — Л-ладно... — шепчу, но Санни, кажется, слышит. — Хорошо, я не подойду к тебе, — отступаю на еще один шаг назад, по-прежнему держа руки перед собой. — Видишь? — спрашиваю, старая унять дрожь в голосе. — Я не причиню тебе вред, Сэм... Я... Я обещаю.
— Кто. Ты. Такой? — спрашивает четко, гвоздями вколачивая все три слова мне в грудину.
— М-меня зовут Дилан... Ты совсем ничего не помнишь?
— Что я должна помнить?
И в горле словно разорвалась мина. И литры горечи начинают обволакивать все внутри. И дышать становится так неимоверно больно, что просто до невозможного. Кажется, Санни начинает плакать, искренне не понимая, что происходит.
— У меня нет друзей! — бросает, собираясь швырнуть в меня кактусом за ложь.
— П-пожалуйста, опусти вниз кактус, Санни... Опусти, и мы поговорим, пожалуйста... — она недоверчиво скалится, не скрытый ужас крадется мурашками по коже ее спины и рук, заставляя волоски встать дыбом.
Это Солнышко запихнули сюда из-за несползающего с фэйса смайла.
Диагноз: синдром вечной улыбки. Срочно вылечить.
Срочно. Или щас рожа треснет.
— Х-хорошо, — мямлю, когда замечаю, что девушка даже не собирается отставлять кактус в сторону, — ладно... — едва выдыхаю, ощущая, как все внутри сжимается до боли. — М-мы познакомились в начале осени... Ты помнишь? — все внутри подбирается, а рука Санни ослабевает. Это больше похоже на правду. — М-мы... Я... — бросаю резкий взгляд на пол, как будто по его поверхности разбросаны подходящие слова и фразы. — Я был прикован к инвалидной коляске, — замечаю, как Санни вздрагивает. Черт, она до того меня боится, что даже шугается от звуков моего голоса. — Я... Я не хотел больше жить... Но ты спасла меня тогда, на дороге возле парка, ты помнишь, Санни? — делаю аккуратный шаг вперед, замечая, как по ее щекам скатываются слезы.
Все, о чем я сейчас говорю ей, она словно слышит впервые.
— Т-ты... Ты совершенно ничего не помнишь обо мне?
Она отрешенно качает головой (заново меня ломает, уже в который раз за это утро).
— Ты не помнишь, как приносила мне каждое утро цветы?
Цветы?
Да, блять, никаких цветов!
— Помнишь, как приносила всем яблоки, а мне — апельсины?
Ничего. Вообще.
— Это что?
— Это кактус. Его зовут Дилан.
— К-кактус? Ты назвала кактус моим именем?
— Ты помнишь, как подарила мне кактус, назвав его моим именем? Ты помнишь? — голос срывается на гребаный писк. Он фальшивит, пытаясь звучать сильно и уверено. Блять, уверенности во мне сейчас ровно столько же, сколько в Санни Брайт воспоминаний обо мне. — Неужели... Неужели, ты не помнишь?..
Она стоит и плачет, роняя стеклянный вазон на пол. Тот звонко разбивается, заставляя девушку отпрыгнуть. Сэм обхватывает саму себя за острые плечи, просто смотрит на меня, не в силах вспомнить, кто я.
— Был праздник, где ты пела и играла на гитаре, — шмыгаю носом, понимая, что начинаю рваться по швам. Я думал, это будет легче. Я думал, это будет намного легче и не тогда, когда я полюблю ее настолько, что обратного пути уже не будет. А та херь, что поражает ее голову, стерла все, что было между нами, на нули. — Ты тогда была такая красивая... В том красном платье, — как-то машинально наклоняю голову чуть вправо, ощутив отечность в позвонках шеи. Мне нельзя так долго стоять, мышцы еще не привыкли выдерживать так много нагрузки. Хочется дико куда-то сесть, коленки трясутся, и Санни, кажется, замечает эту дрожь во мне.
— Т-ты... — лепечет невнятно, полосуя взглядом мои ноги. Шатаюсь на месте, заставляя себя стоять так же выносливо, как солдат.
— Ты помнишь, Санни? Помнишь, как мы поцеловались? Помнишь, как ты со мной танцевала? Ты помнишь, как заставила меня улыбаться? Как снова заставила любить жизнь?
— Не-е-ет, — тянет, практически закрывая уши.
— И я полюбил тебя, Санни Брайт...
Ненавижу тебя!
Ненавижу тебя, Санни Брайт! Как же я тебя ненавижу!
Тошнит от твоей улыбки! Не улыбайся!
— А ты полюбила меня в ответ...
Санни начинает кричать, берясь за голову, и громко плакать. Я рассказываю ей о прекрасных вещах. Вещах, где она улыбалась, где заставила чье-то сердце снова кровить под ребрами.
— П-прекрати... — мычит, роняя тяжкие вдохи, Хватается руками за голову, зарываясь пальцами в светлые волосы и сжимая виски так сильно, словно хочет раздавить себе же череп. — Хватит... — присаживается на корточки, а затем и вовсе заваливается на бок, не удержавшись на ногах. — Не говори обо мне так, — ее слова размываются слезами и вздохами, а ощущает она себя так, словно сходит с ума, — так, словно я тебя любила... Я тебя не помню.
"Я желаю, чтобы впредь ты больше никогда не улыбалась".
Поздравляю, Дилан, твое желание сбылось. Все, как ты хотел.
Отступаю на шаг назад, ощущая, как от ее слов меня дробит на костяное крошево.
— Ты не помнишь, что ты мне пообещала?.. — уже даже не знаю, проговариваю ли я эти слова вслух. Или просто они у меня только в голове, засели клином, который ничем не вышибешь.
Она пообещала мне, что будет помнить.
Она обещала.
Она поклялась, что не забудет меня.
— Ты обещала мне вчера, что будешь помнить...
Не помню точно, в какой момент комната двери Санни раскрывается, скрипя, и в нее влетают Глория с Райли, за чьей спиной принимается прятаться девушка, изредка поднимая на меня заплаканный взгляд, да пара работников этого гребнутого санатория, которые принимаются меня оттягивать за руки куда-то в сторону, подальше от Санни.
Она мне больше не говорит ни слова. Молчит и просто плачет. Смотрит на меня этим своим взглядом, в котором читается полнейшая отчужденность на мой счет.
— Санни... — хриплю, ощущая, как лопатки ноют, мне словно руки выламывают, ведь меня насильно выводят из комнаты, а я сопротивляюсь. — Санни! — повышаю голос, и девушка снова вздрагивает, издавая хнык и пригреваясь в руках у Глории, которая гладит ее по голове. — Сэм... Сэм, пожалуйста, не надо... Это... Это же я, Дилан, — уже на изломе, на остатке сил, которых практически больше нет. — Это я, окей?
Окей.
Ты снова для нее чужд. Снова для нее тот, кого она не знает. Все, что она помнит о тебе, это страх проснуться рядом с тобой, с незнакомым ей человеком, чьи руки вдоль и поперек испачканы красками и футболка тоже. Все, что она помнит о тебе, это те слова, которым нет доказательств. Быть может, она забыла тебя потому, что только ты чувствовал себя счастливым, а она — нет?
Ты снова на самом старте, Дилан.
"С возвращением".
— Она тебя не помнит, Дилан, — слова Райли слишком предсказуемы, как и жалость, которая бьет фонтаном из ее глаз по отношению к нему. — Тебе лучше уйти, — конечно, в таких случаях всегда "лучше уйти", потому что нет альтернативы действий. В данном случае уж точно нет ничего такого, что можно было бы сделать.
А затем дверь в ее комнату передо мной закрывается...
— Сэм... — шепчу. — Сэм! — стучу ладонью по поверхности.
Она. Меня. Не помнит.
Я чувствую, что мне с каждым днем становится все лучше и лучше.
Но только не ей. Мы словно поменялись местами.
Прогресс и деградация. Словно я забрал у нее все силы на борьбу.
"Теперь весь солнечный свет мой".
***
От лица Санни.
Реакция на то, что кусок моей памяти вырвали с корнем, была нормальной, как ни странно. Я знаю, что это у меня бывает, и знаю, что не могу помешать этому. Просто так случается, Санни. Ты уже давно с этим смирилась. Виски ноют, да и вообще голова как-то болит, словно в ней эхом отбивается счет. Эмоционально я прихожу в себя часа через два после разговоров с Райли и теплых рук бабушки, прижимающих меня к себе. Довольно быстро на первый взгляд, или это от того, что мне дали приличную дозу успокоительного, но не снотворного. Меня не типает и не трясет — хороший признак того, что я вполне осознанно и адекватно оцениваю ситуацию.
Я проснулась рядом с кем-то, кто представился Диланом.
Но, хоть убей, не могу ничего о нем вспомнить.
Да, мне было страшно, страшно и сейчас.
Но кактусом я в него не запустила, это уже прогресс.
Я — Санни Брайт.
Я знаю, отчего умер дедушка и мама, и знаю, что тоже больна.
Я люблю петь и играть на гитаре.
Наверное... Я играла и для него.
Со слов бабушки и Райли, а им я верю, все сходится с историей Дилана, кроме моего обещания помнить его. Значит ли это, что он и впрямь был частью моей жизни? Значит ли это, что он очень много для меня значил? Значит ли это, что я могу его не бояться и верить ему? И вообще, как можно напрочь забыть о человеке, который сказал, что... Что я его любила? А я любила его? Делаю тяжкий вздох. Все в этой комнате напоминает мне о нем. Об этом странном Дилане, которого я запомнила по дрожащим коленям, словно ему больно и тяжело стоять на ногах (ах, да, он сказал, что был прикован к инвалидной коляске), да океану Вселенской боли в его глазах, которая, казалось, сейчас затопит весь мир.
Наклоняюсь, поднимая свитер с пола, а затем и выпрямляясь, запрокидываю голову наверх и задерживаю взгляд на рисунке на стене. Не помню, чтобы раньше он здесь был. Он не похож на то, чтобы быть частью обоев. Стены в комнате без обоев, они цвета нежного персика, выкрашены идеально и ровно. Этот рисунок был кем-то нарисован, причем недавно, судя по запаху краски в комнате. Кто-то нарисовал персональное солнце для меня на стенах, моих личных птиц, мои звезды и мое небо. Только для меня одной. Большое-большое солнышко, чтобы оно грело, отдавало мне свое тепло, и мне становилось лучше.
Дилан. Его руки были перепачканы краской.
Наверное, это он нарисовал. Но зачем? Потому что он сказал, что любит?
Может... Он хочет меня спасти?
Этому Дилану удалось заставить меня улыбнуться. Уголки моих губ скользят вверх, и я чувствую, как кожа на щеке стягивается, словно на ней засохла грязь. Хмурюсь, проделывая себе путь в ванную комнату к зеркалу. Тяну холодный металл дверной ручки вниз, проскальзывая в помещение. Спешно заправляю выбившийся из хвоста на затылке светлый вьющийся локон за ухо, поджимая губы, а затем бросаю взгляд на зеркало, и пара васильковых глаз смотрит на меня в ответ. Щурюсь, разглядывая засохший след от краски на своей щеке.
И пальцы едва ли касаются подушечками желтого следа.
Как, наверное, касался он, Дилан.
Такой шершавый, но отчего-то приятный на ощупь.
Будто мне нравилось, когда его рука касалась моей щеки.
Такой яркий, желтый. Прямо как то солнце, что распускает у меня на стене.
Это он его нарисовал для меня, и, возможно, я ему помогала.
Подушечками пальцев спускаюсь чуть ниже.
Или я спала, а он хотел сделать мне подарок.
Все внутри замирает, когда прикасаюсь к уголку губы.
Возможно, он целовал меня, а я целовала его в ответ.
У меня дыхание перехватывает, и кожа начинает покалывать.
Возможно, он усыпал меня поцелуями, и мне это нравилось.
Кончики пальцев ловят собственный сбитый выдох, а низ живота скручивает.
Наверное, этот Дилан действительно многое значил для меня.
Коротко облизываю губы, ощущая их вкус.
Мятные. Сладкая-сладкая мята, от которой немеет рот, но это дарит наслаждение.
Судорожно вбираю в легкие воздух, когда в голову стучит осознание.
Наверное, я действительно пообещала Дилану помнить.
Делаю шаг, понимая, что что-то внутри разливается теплом, стоит мне про себя произнести "Дилан".
Возможно, я действительно его любила.
— Пообещай мне, что не забудешь меня.
— Я обещаю.