- 1 -
Её зовут так же, как и его.
***
Яркое и по-осеннему тёплое солнце закрадывается в каждый уголок комнаты. На световых лучах, падающих на мягкий ковёр, можно увидеть зависшие в воздухе пылинки света.
Я уже давно привыкла просыпаться до будильника, просто смотря в окно и наблюдая за тем, как поднимается солнце, замирая на небе. Мне всегда казалось, что в рассвете есть что-то магическое и безумно вдохновляющее. Новый день. Новая жизнь. Новая попытка начать все заново. Каждый день новая ты.
В комнате пахнет цитрусами и цветами, запах которых немного щекочет нос внутри. Такая утренняя тишина кажется таинственной и прекрасной. Я просто улыбаюсь солнцу, как будто оно вот-вот улыбнется мне в ответ.
Мгновением позже, тишину пронзает песня Pink "So what", поставленная мной в качестве будильника. Улыбаюсь уголками губ, рукой нащупывая плеер на прикроватной тумбочке, и вместо того, чтобы выключить музыку, делаю её ещё громче. Отворачиваю одеяло и поднимаюсь с кровати, касаясь голыми стопами ламината. Качаю головой в такт песне, подпевая, и использую расческу в качестве микрофона, затем расчесывая ею свои непослушные светлые волосы, спутавшиеся после сна.
Смотрю на себя в зеркало, и "другая я" надувает мне щеки в ответ. Большие голубые глаза изучают в отражении себя же, а густые ресницы немного подрагивают. Отхожу на несколько шагов назад и поднимаю руку вверх, изображая какую-нибудь крутую рок звезду на концерте во время припева песни, притоптывая ногой.
Бабушка говорит, что я хорошо пою, что я могла бы стать музыкантом...
Все ещё качаясь в такт музыке, надеваю на себя майку и клетчатую рубашку, а затем стягиваю с бедер серые спортивные штаны и надеваю джинсы. Расчесываю пальцами светлые волосы, затем скрепляя их в хвост. Заправляю несколько выбившихся кудрявых прядей за ухо, оттягивая ткань рубашки вниз. Несколько плетёных браслетов на тонких запястьях цепляются за мелкие пуговки, потому аккуратно распутываю их. Мне как-то сказали, что, завязывая такие браслеты на запястье, нужно загадать желание, и оно обязательно сбудется.
К сожалению, моему желанию не суждено осуществиться, но так приятно жить с надеждой внутри. Я хочу, чтобы все люди улыбались, чтобы не было больше боли... Когда-нибудь все будет хорошо.
Выключаю музыку и направляюсь к выходу из комнаты. В коридоре пахнет блинчиками и клубникой, отчего улыбка на моём лице становится шире, но я уже продумываю длинный монолог, как отругать бабушку за это. Я безумно люблю, когда она готовит, но это я должна о ней заботиться, а не она обо мне. Пока я ещё могу о ком-то беспокоиться, пока мне есть, о ком.
Вхожу в кухню, всей полнотой лёгких втягивая в себя запах блинчиков. Я люблю все, что бабушка делает своими руками. Они у нее тёплые, по-старчески красивые и пахнут хлебом. Её белые, словно снег, волосы скреплены заколкой на затылке, женщина аккуратно приподнимает плечи, поправляя на себе ткань накидки. Взгляд голубых глаз устремлён на сковородку, а тонкие руки переворачивают оладушек.
— Бабушка, — подхожу к женщине и аккуратно обнимаю её со спины, кладя голову на её плечо, — ну зачем ты так рано встала? Я сама могла приготовить завтрак.
— Брось, дорогая, — она одаривает меня взглядом, а уголки её губ растягиваются в улыбке, — для меня нет ничего приятней побаловать ребенка.
Усаживаюсь за стол, понимая, что споры с этой женщиной невозможны. Она всегда поступает как истинный дипломат и всегда на пользу остальных, так что нельзя её осуждать за попытку помочь.
Кладу сахар в чай и жду, пока Глория поставит на стол тарелку блинов с земляникой, которую я собрала в лесу за пределами санатория вчера. Мне нравится иногда вставать до рассвета, перелезать через забор, взбираясь на высокий холм, и просто встречать рассвет, первой сказать ему "привет", первой ощутить его тепло.
— Райли Кинг сказала, что сегодня к нам прибудет новый пациент, — бабушка медленно садится на стул напротив, а её голова слегка шатается из стороны в сторону от тика. — Будет для тебя хоть какая-нибудь компания твоего возраста.
— Ба, мне и с тобой хорошо.
— Ой, да ну брось, ты же в компании, как вы там нас называете?.. Седые и ворчливые? Нет, погоди-ка... Старперы, вот.
— Не-е-ет, — растягиваю, издавая смешок. — Так говорить уже не модно, бабушка. Вы теперь древние, трухлявые и античные, — смеюсь, а Глория одаривает меня тёплой улыбкой, отчего мелкие морщинки становятся более глубокими.
— Прекрасно, — восклицает бабушка.
Мне всегда нравилось её стремление к развитию. Большинство дам её возраста предпочитают жить и вести себя так, как в период их расцвета сил. Это застрявшие во времени люди, которые по-прежнему живут прошлым, а ведь время не умеет шагать назад.
— Но к тебе это не относится, — кусаю блинчик, полив его кленовым сиропом.
— Рада знать, — отвечает Глория, трясущимися руками поднося к губам керамическую чашку с чаем. Края жидкости выходят за борта, и чайные капельки скатываются по наружным стенкам, капая на блузку. В последнее время она чувствует слабость в руках и дикую боль в суставах... — Да, и еще... Райли попросила тебя показать парню наш санаторий. Она считает, что это должен сделать кто-то его возраста, дабы мальчик совсем не впал в депрессию и не ушёл в себя после случившегося.
— Случившегося?
Делаю глоток апельсинового сока, поднимая нахмуренный взгляд на бабушку.
— Мальчик попал в аварию и стал инвалидом, Санни. Думаю, вполне логично, что он уйдёт в себя.
— Хорошо, я покажу ему окрестности. Все равно Райли просила меня навестить миссис Фитцджеральд и в очередной раз послушать историю о её кошке Джозефине, которая храбро спасла ей жизнь.
Издаю смешок, хотя потом мысленно корю себя за это. У миссис Фитц болезнь Альцгеймера, а это значит, что, каждый раз, когда она видит меня, она спрашивает моё имя и сравнивает меня с солнышком. Просто все здесь привыкли называть меня Санни. Добрая, отзывчивая Санни, которая приносит чай и слушает рассказы о кошках. Да, это про меня.
— Ладно, — поднимаюсь со стола и отношу свою тарелку в раковину, — иди отдыхай, бабуль, я тут приберусь, а потом пойду к миссис Фитц, пока этот парень не приехал.
Бабушка одаривает меня сперва недовольным взглядом, мол, я слишком рано списываю её со счетов, а потом в её глазах читается благодарность, потому что старость берет все-таки своё.
Это не она должна обо мне заботиться, это я должна заботиться о ней. У нее, кроме меня, никого нет.
***
Гребаное солнце. Оно мозолит глаза и бесит одним лишь своим видом.
Никакого солнца.
Никаких ярких красок.
Жёлтый? Никакого жёлтого!
Все должно быть серым, прямо как цвет машины Райли Кинг. А ещё лучше вообще, чтобы все время шёл дождь. Такой, тяжёлый, постоянный. Демонстрирующий печаль и тьму. Ведь такая погода будет идеально отображать то, что сейчас происходит внутри Дилана. Там штормят эмоции гнева и злости. А гребаное солнышко никак не передаст эту атмосферу.
Парень поднимает короткий взгляд на вид из окна машины Райли. Женщина едет молча, в тишине и без музыки, наверное, понимая, что музыка сейчас будет весьма неуместной, а пустая болтовня только хуже сделает. Врач лишь изредка смотрит на заднее сидение через зеркало, бросая взгляд зелёных глаз на парня, который что-то старательно, но весьма небрежно рисует обычным карандашом в блокноте.
Безысходность. Он рисует ее. Рисует круги, различные крестики, рисует боль и людей, закрывающих лица руками. И побольше тьмы. Побольше тёмных кругов под глазами от усталости, побольше безмолвного крика. Все тёмное. Черно-серое. Никаких светлых оттенков, только темнота.
Никаких, нафиг, цветов.
Никакого позитива.
Он напрягает челюсть, старательно нажимая на грифель карандаша, который вот-вот сломается. И пусть. Пофиг. Это как символ того, что всех можно сломать. Но карандаш можно починить, снова заточив его, а Дилана уже не починишь.
Инвалидов не чинят. Они находятся на той стадии, когда починка уже невозможна. Потому О’Брайен считает себя социальным мусором. Пассивный для общества. Бесполезный. Беспомощный. Слабак.
Мусор.
Он рисует петлю, в которой мысленно вешает все свои планы на будущее. Все мечты. Все надежды. Все хорошее. Чтобы никакого позитива. Никаких ложных надежд.
— Мы уже почти на месте, — Райли коротко прочищает горло, двумя руками сжимая руль, а парень отрывает взгляд от разукрашенных в чёрный страниц своего скетчбука, поднимая глаза на вид за окном.
Горы. Ну и занесло же его в самую жопу Америки. В гребнутый Вайоминг, где нет вообще никого из знакомых, куда никто за ним не приедет, где он вообще никому, нафиг, не нужен.
Прекрасно. Жизнь удалась, Дилан.
Он стал никем. Как, в общем-то, и думал.
— Я надеюсь, тебе тут понравится, — Райли Кинг старается как-то приободрить, поддержать словами.
А Дилану это не нужно.
Ему нужно чтобы все молчали.
Чтобы никто не улыбался.
Чтобы никому не было весело.
Только один лишь негатив.
Парень закрывает свой скетчбук, пряча его в рюкзак, в котором находятся все его вещи. Странно, да? Казалось, столько всего было в комнате, чего можно было взять с собой: книги, диски с различными компьютерными играми, какие-то плакаты, чтобы повесить их на стены, и в комнате не было бы так тоскливо... Можно было бы взять с собой маленький вазон со странным растением, подаренным Броуди и дико напоминающим марихуану, стоящим на подоконнике. Но вместо этого он взял с собой кучу грифельных карандашей и зачем-то палитру красок, из которых даже в самых крайних случаях будет использовать лишь чёрный цвет.
Он упирается ладонью в сидение, пытаясь привстать, но лежащие вдоль сидения ноги в старых кроссовках не позволяют даже сдвинуться с места.
Беспомощный.
Райли выезжает на узкую дорогу, разделяющую лесополосу. Воздух здесь очень чистый, а из окна можно увидеть укрытые снегом вершины Скалистых гор. Но от этого О’Брайену ни горячо, ни холодно, ибо единственное, что он теперь может, это дышать, переводя кислород в углекислый газ; всем приносить неудобства своими просьбами и доставлять одни неприятности, нести в массы лишь один негатив.
Вскоре лес начинает постепенно редеть, а из-за верхушек густых деревьев наконец-то начинает видеться огромных размеров здание, с виду напоминающее чей-то особняк викторианской эпохи. Строение из камня пока не внушает никаких мыслей, или просто Дилан сам не позволяет себе мыслить позитивно, что это место сможет дать ему новый старт, что здесь его снова научат ходить, что здесь он не вспомнит, по какой причине погиб его брат. Но, увы, ни одно новое место, ни один новый шанс, ни новый старт не сотрут твоего прошлого. Ты будешь с этим жить. Это твой жизненный багаж. Твоя ноша, и, кроме тебя, её нести некому.
Машина доктора Кинг въезжает на территорию санатория, и за ней тут же закрываются железные ворота, на прутьях которых выгравированы цветы. Несколько людей просто сидят на поляне, наслаждаясь относительным теплом и солнечным светом, а Дилан лишь хмурится, закатывая глаза, и откидывается назад, упираясь спиной в дверцу, скрещивая руки на груди. Он и пяти минут здесь не пробыл, а этим местом он уже сыт по горло. Тогда что уже говорить о гораздо длительном сроке?
— Ну все, — Райли паркует машину на обочине, а потом разворачивается к новоприбывшему пациенту и коротко улыбается, а от её улыбки на лице скулы начинают выделяться ещё больше, — ты готов?
Вопрос: зачем спрашивать? Как будто его ответ "не готов" мигом заставит её завести машину и повезти Дилана обратно. Что за бред?
Доктор Кинг выходит из машины и теребит в руках ключи, намереваясь открыть багажник и достать оттуда коляску. Она ставит её на землю, подкатывая к двери, и Дилан отклоняется вперёд, позволяя женщине открыть дверь.
— Та-а-ак, дружок, теперь мне понадобится твоя помощь, — молвит Райли, отходя на шаг.
Парень упирается руками в подлокотники коляски, а дрожь в мышцах уж никак не придает уверенности. Он напрягается, поджимая губы, когда Райли опускает его ноги, а сам он садится на сидение.
Беспомощный.
Даже сам не способен сесть.
— Твои вещи доставят в твою комнату, — поясняет женщина.
"Ну надо же, прямо обслуживание высшего класса, пятизвездочный отель", — мелькает в голове мысль.
Райли хватается за ручки коляски и принимается везти пациента по узкой дорожке ко входу в помещение. Боже мой, как много цветов! Их тошнотворно-сладкий запах словно притупляет мозг. Митч и Броуди точно нашли бы применение этим растениям. Высушить и забить косяк. Они в этом деле мастера. Были. Один лежит в коме, потенциальный труп, а второй спит мертвецким сном в прямоугольном ящике под несколькими метрами земли. Чудесная развязка, не так ли?
— Эй, Сэм! — Райли Кинг повышает голос, подзывая кого-то к себе, а от услышанного имени внутри Дилана все словно оборвалось, и он начинает оглядываться по сторонам.
Она сказала Сэм? Она назвала его имя?
Он, блин, что, попал в рай?
Дилан всматривается в людские фигуры так, как будто сейчас к нему выйдет его брат, живой, здоровый и невредимый. Сэм, который, несмотря на свой юный возраст, всегда превосходил брата мудростью.
Неправда.
Сэм мёртв. Он умер. А мёртвые не приходят проведать и узнать, как жизнь.
К Райли подпрыгивающей и весёлой походкой направляется девушка с волосами цвета солнца и улыбкой до ушей.
Её позитив просто мощной волной сбивает с ног. Не дышать. Позитив проникает в легкие и может вызвать изменения в человеке. Ещё гляди, сам зубы сушить начнешь.
— Сэм, — доктор Кинг кидает на парня короткий взгляд, переведя его на девушку, — это Дилан, наш новый пациент.
Боже, звучит так, словно его сажают в психушку. Навечно. Где все только и ждут новеньких.
Девушка по имени Сэм опускает свои большие голубые глаза на О’Брайена, а приветливая улыбка на её лице становится ещё шире.
Девушка, которую зовут так же, как и его.
Девушка, которая просто искренне улыбается, держа в руках маленький букет свежих полевых и лесных цветов.
Девушка, которая просто светится позитивом, отравляющим скопившуюся чернь под ребрами.
***
Парень лишь изредка поднимает на меня взгляд, поджимает губы, а его бледное лицо приобретает более естественный оттенок, делая его больше похожим на живого человека. Таким его сделало лишь одно имя? Сэм. Он так оглядывался по сторонам, когда услышал его... Наверное, человек, носящий это имя, многое значит в его жизни, потому...
— Меня зовут Саманта Брайт, — начинаю говорить шумно и быстро, на что парень только сильнее хмурит брови, поднимая на меня свой тяжёлый взгляд карих глаз, — но все называют меня Санни.
Санни. Для многих я — девочка-солнышко.
— А ты — Дилан, — утверждаю, хотя не знаю, зачем говорю вместо него, — рада знакомству, — наверное, он просто не захочет со мной разговаривать или постесняется. Это я такая общительная, что иногда своей болтовней могу смутить или испортить о себе первое впечатление.
— Санни, прошу, покажи Дилану окрестности, а потом его комнату, а мне нужно кое-что оформить.
— Хорошо, Райли, — одобрительно киваю, а потом провожаю её взглядом, когда женщина направляется дальше по коридору. Перевожу взгляд на Дилана, который хмуро смотрит Райли в спину, словно она оставила его одного где-то в изолированном от общества месте или бросила в беде. — Держи, — протягиваю ему букет цветов с улыбкой, надеясь, что это послужит неплохим стартом. Но парень лишь бросает на ромашки и колокольчики испепеляющий взгляд, словно я даю ему полный мусорный пакет, и кладет руки на колёса, пытаясь сдвинуться с места. — Давай я тебе помогу, — касаюсь ручек его коляски, но Дилан категорически отказывается от моей помощи:
— Я сам, — отвечает несколько грубо, уперто начиная катить кресло вперёд. Ему все ещё трудно управлять этим устройством, его немного заносит, но парень усердно едет вперёд, не оглядываясь.
— Что ж, ладно, — вздыхаю, пожимая плечами, — только нам в другую сторону.
Дилан останавливается и принимается раздраженно разворачиваться, буравя меня взглядом, словно я могла бы и сразу сказать, куда нам направляться.
Какие мы злые, ну.
— Ты из Юты, да? — спрашиваю, надеясь найти хоть какой-нибудь стержень для диалога.
— Ага, — он отвечает коротко, явно не желая раскручивать нормальный разговор, а я не теряю попытки его переубедить:
— Моя бабушка говорит, что там красиво, она ездила туда с моим дедушкой, когда они были молоды.
— Ага, — снова отвечает Дилан, словно слово "ага" это единственная форма ответа на все вопросы окружающих или даже на утверждения.
Ты попал в аварию? — Ага.
Ты не хочешь общения? — Ага.
В твоём словаре есть ещё хоть какие-то слова, кроме этого "ага? — Ага.
— Это наш маленький парк, люди проводят здесь практически все своё время, сидят на свежем воздухе, — киваю головой на местность впереди, где на зелёной, но уже немного выжженной солнцем траве сидят люди, просто наслаждаясь мягким и по-осеннему теплым солнышком.
Парень без слов смотрит на парк, словно сразу ставит себе в голове запрет на это место. Будто не хочет, чтобы рядом были люди. Будто решает, что все время будет сидеть взаперти, как в тюрьме, ведь, по всей видимости, таковым он считает это место. Для многих это дом, место, где о них заботятся, где они кому-то нужны, где их любят такими, какие они есть.
Он крутит колёса вперед, наверняка желая поскорее завершить нашу экскурсию, которая только началась.
— Кстати, — улыбаюсь, стараясь идти рядом с парнем. Он не поднимает на меня взгляд, но и не мешает говорить, — чем ты увлекаешься? Может, я смогла бы показать тебе место, которое придётся тебе по душе? У нас тут многое есть... Ты любишь играть во что-то? У нас здесь устраиваются турниры по шахматам.
Дилан одаривает меня несколько странным взглядом, типа за пять минут нашего знакомства я уже успела ему надоесть.
Навязчивая Санни.
Санни, заткнись.
Перестань быть... Перестань быть такой Санни.
— Да, у меня есть хобби быть социально пассивным, — бубнит О’Брайен, приподнимая бровь. — Ну, что, найдётся что-нибудь для меня? — спрашивает с сарказмом.
— Ну-у-у, если ты хочешь тишины и уединения, у нас есть библиотека...
— Прекрасно, — парень демонстративно закатывает глаза. — В общем, я понял. Могу я попасть в свою камеру, или и дальше будем наматывать круги без толку?
Он смотрит на меня исподлобья, а его слова заставляют мою бровь изогнуться, а улыбку исчезнуть.
— Камеру? — переспрашиваю. — Это не какая-то там тюрьма, Дилан. Здесь люди... — начинаю толкать речь, но парень меня раздраженно перебивает:
— Да, здесь они восстанавливаются, у всех все хорошо, все держатся за руки и молятся богу, благодаря его за ясное небо над головой. Да-да, я эту старую песню уже слышал, — отвечает холодно и несколько театрально наиграно, а потом делает паузу, прежде чем произнести моё имя: — Санни. Так что можно я просто отправлюсь в свою, эм, комнату? Я устал с дороги.
— Ну... Да, конечно, — отвечаю, несколько растеряно и смущенно потирая затылок. — Да, нам сюда.
Снова касаюсь ручек его коляски, забыв, что парень уперто будет сам себя везти.
— Я же сказал, что я сам! Я не беспомощный! Сам справлюсь! — огрызается, напрягая руки и крутя колёса вперёд в сторону здания.
— Ладно, — отвечаю тихо, кажется, только я и слышу это слово.
Сжимаю в руках маленький букет цветов, который сама же утром и собрала для Дилана. Мне хотелось быть приветливой, встретить его тепло, чтобы он не почувствовал себя отчужденно, не почувствовал, что из-за своего нового состояния его будут дискриминировать или станут относиться как-то так, как не относятся к нормальному человеку. Хотела, чтобы он почувствовал себя хоть немного, но не одиноким.
Хотя, кажется, он вполне непротив того, чтобы отношение к нему было иным. Жестоким и холодным.
Наверняка он благодарит всех богов, что я наконец-то молчу по пути к лифту через коридор, а я просто пытаюсь понять, почему он так резко решил пресечь любую попытку развязать диалог.
По лестнице мне его не доставить на второй этаж, но лифт на то и установлен, чтобы инвалидам было легче передвигаться.
— Знаешь, я... — начинаю говорить, когда дверь лифта закрылась, и он начал подниматься вверх, а парень раздраженно закатывает глаза с сорвавшимся с его уст "о Господи", как только я открыла рот. Одариваю его возмущённым взглядом, продолжая своё предложение: — Я... Лишь хотела сказать, что здесь, да, может быть несколько тоскливо, но всегда можно найти чем себя занять. Я знаю, ты считаешь это место заточением или местом для безнадежных, но не ставь на нас крест. Не ставь крест на себе.
— Ага, — только и отвечает Дилан, поднимая взгляд вверх и нервно наблюдая за тем, как лифт поднимается на второй этаж.
Парень облегчённо вздыхает, словно каждое пережитое мгновение — это просто мука. Что ж, Дилан, вся наша жизнь это череда мгновений, и нам выбирать, как их проживать.
В коридорах всегда много воздуха и света. Сейчас они пустые, потому что практически все пациенты этого санатория находятся в большом зале и наслаждаются горячим супом из брокколи, который подают каждый вторник на обед.
— Эм, в общем... — тяну, приглаживая волосы на затылке и останавливаясь у двери помещения. — Это твоя комната, — открываю дверь, проходя внутрь, а парень въезжает вслед за мной. Он принимается осматриваться и, кажется, совсем не слушает меня, когда я рассказываю ему о том, что здесь у него есть в распоряжении: — Ванная комната находится вон за той дверью, и если тебе понадобится помощь...
— Мне не нужна помощь, — резко перебивает меня Дилан, уставившись на вид из окна.
— Ну-у, — сверлю взглядом его щеку, понимая, что у моего собеседника нет вообще ни грамма уважения к моим стараниям создать ему комфортные условия. Он сам не хочет, не позволяет. — Если тебе она все же понадобится, то с правой стороны твоей кровати есть кнопка, нажав на которую, к тебе приду я или кто-нибудь другой.
— Понял.
На мгновение в комнате повисает тишина, которая, видимо, приходится О’Брайену по душе. Что ж, мне не хочется доставать его ещё больше, я уже и так получила достаточно причин мысленно врезать самой себе. Спасибо.
Разворачиваюсь и направляясь к столику у окна, беря в руки один из трех стоящих стаканов и ставя в него букет ароматных цветов, которые радуют глаз.
— Ты что это делаешь? — голос парня за моей спиной звучит несколько резко, с нотками удивления и раздражения, словно я сделала нечто ужасное, запретное, преступное, дикое.
А я ведь просто поставила в стакан цветы...
— Ставлю цветы, — пожимаю плечами, одаривая парня короткой улыбкой.
— Ладно, все, — молвит, делая жест рукой в сторону двери, а затем следует его сухое "спасибо" с нотками холода в голосе.
Ох, какой тонкий намёк на то, что мне самое время "катиться прочь из комнаты", ну...
— Что ж, я пойду, а то бабушка переживать будет... Эм, — смущенно поджимаю губы, не зная, что мне сказать дальше, потому улыбка сама трогает мои губы. Бабушка всегда говорила, что нужно улыбаться при любых обстоятельствах. Если радуешься, так улыбайся через смех. Если тебе фигово — улыбайся через боль. — Надеюсь, тебе здесь понравится, — выдавливаю из себя, делая шаг к выходу, а парень уже придерживает для меня дверь, чтобы поскорее ее за мной закрыть. — Ладно...
Ступаю кедами по плиточному полу, выходя из его комнаты, и разворачиваюсь, открывая губы, чтобы сказать о том, во сколько начинается ужин, но дверь закрывается прямо перед моим носом буквально за секунду до того, как я сказала бы "слушай". Вздрагиваю от резкого хлопка, делая мелкий шаг назад, пятясь. Хмурюсь, вздыхая.
Да, сложный случай. Редкий кадр.
Таких, если слово подобрано правильно, угрюмых знакомых у меня ещё не было, но я и понятия не имела, насколько все ужасно. Трудно будет общаться с человеком, который просто напрочь вырывает с корнем все задатки возможных диалогов, считая, что сарказм и грубость сможет как-то отбить желание коммуникации.
Но я не собираюсь сдаваться так быстро. В конце-концов, на то это место и создано, чтобы восстанавливаться физически и морально. Вновь собирать себя по крупицам, по деталькам и шестеренкам, по кубикам в единый механизм, какими мы были изначально. И душу склеивать, задраивать под ребрами дыры, чтобы края не рассатывались, и они не становились больше.