Опасные желания [18+]

— Гори в аду тот, кто придумал надеть эти костюмы... — донесся до Чонгука сдавленный басовитый рокот, и он очухался, напоследок похлопав глазами - надо же как-то сморгнуть неожиданную эротику. Тэхён, судя по тому, что совсем не сбавил голос, все еще пребывал в другом измерении.

Он стукнул того в бок. Ноль реакции. Еще раз стукнул, вложив в кулак побольше силы. Бесполезно, тот не реагировал, словно хищник облизывал взглядом своего порнушного зайчика, мол только попадись мне, и оближу уже не взглядом. Красные пятна возбужденного румянца цвели на его твердых щеках. Такое чувство, что у Ви вместо головы чайник — булькал кипятком так, что срывало крышку. И Чонгук его прекрасно понимал. Хосоки с ног до головы весь такой сногсшибательный, от длинных крепких ног в колготках в сетку до заячьих ушей.

— И, ооооох, что это у него? Неужели заячий хвостик?

— Ты безнадежен... — Чонгук закатил глаза.

На лице Хоби-хёна было написано, что он в шаге от того, чтобы убивать. И если бы Тэхен хоть раз поднял голову выше банта на его шее, перестав разглядывать узкие бедра в черных кожаных шортах и смуглый пресс под белым кроп-топом, он бы давно это понял. Чонгук был более чем уверен, что Тэхену первому и прилетит. Поэтому он попытался еще растормошить его — провел серию джебов, шутя проходясь кулаками по бокам. Но поймал злющий взгляд из-под заячьих ушей, покраснел и отошел.

Грохот и вой в комнате достигли небывалых децибел, Шугу уже затрепал бешено радующийся Чимин, а Хоби-хен устал отбивать руки Намджуна от своего хвоста. Он то и дело поправлял падающие кожаные лямочки и орал благим матом:

— Заткнитесь и перестаньте распускать руки! Иначе сегодня настанет последний день вашей жизни!

Возмущения Юнги-хена в этом гвалте даже не было слышно, он что-то шипел, пытаясь отпинаться ногой в чулке от ржущего Чимина.

Как будто гейскую порнуху снимали в антураже борделя. Тэхен нашел взглядом Чонгука и посмотрел, вложив в безмолвный посыл все свое отчаяние. Как будто над ним побежала красная электронная строка с одним словом «помогите».

— Ох, Ви-хён, я с тобой в одной лодке, которая со всего маху идет ко дну... — хохотнул невесело Чонгук, потрепав того за плечо.

Переодетых парней, тем временем, затянули на середину комнаты, и следующий раунд игры они должны были провести в костюмах. Все расселись в круг. Чонгук пытался смотреть куда угодно: на игровое поле, на мемберов, на такую знакомую обстановку гостиной, но взгляд, как магнитом тянуло обратно к хёну. Тот, как назло, сел напротив Гука, чисто по-мужски, ягодицами на пятки, разведя колени. Этакий японский самурай в чулках и в юбке.

— Господи Боже, смилуйся... — пробормотал он, в тысячный раз представляя, что скрывалось под пышным коротким подолом меж разведенных бедер. Член рванул ширинку джинс, и Чонгук незаметно попытался спрятать его за длинной полой майки.

Младшие-лайн предсказуемо отвалились на первом же круге игры. Кто еще бы помнил, во что они играли. Тэхен, откинувшись на локти, тут же завис, разглядывая торчащие, натертые шелковой тканью соски Хосока, обнаженные нежные локти и твердый живот. Хоби-хён подуспокоился и, на удивление, терпеливо сносил душные взгляды Тэхена. И смотрел в ответ, безуспешно пытаясь поймать Тэхена глаза в глаза.

— Да подними же ты их! — зашипел ему Чонгук и ещё раз двинул в бок.

Но сам он был не лучше. Розовые банты, молочная кожа выше края чулков, точёные плечи и острые ключицы манили своей близостью и мнимой доступностью. Чонгук валялся на полу, словно выжатая после уборки тряпка, пялился на порнушного Шугу-хёна и мечтал. На этой белой атласной коже, думал он, алыми розами цвели бы засосы. Провести бы языком по кадыку, слизывая запах тонкой кожи, потянуть зубами кольцо на чокере, проложить цепочку поцелуев по краю узкой челюсти. Скользнуть губами по мягкому влажному рту...

Поплывший в очередной раз Гук словил в ответ пристальный, немигающий взгляд. Что это? У него не хватило опыта распознать, прочитать ответ, но бешеный ритм сердца подсказал ему, что, возможно, стоит протянуть руку и взять то, что так ярко, по-девичьи проявилось в суровом, хмуром хёне.

***

Этот день войдет в анналы истории как самый мучительный для нервной системы. Без сомнений.

Вечер не вечер, а бесконечно тянущееся адское порево. И прекратить его ни сил, ни желания. Никто, конечно, не дал парням переодеться обратно, хотя Бог видел, Чонгук всем сердцем был за этот вариант. Ибо ну как? Куда? Зачем? Он же не железный, даром что золотой. Смотреть на очерченные черным стройные ноги и обнажённые руки дольше пяти секунд было просто невозможно. Так же, как на солнце — слепило глаза и вышибало слезы. Чонгуку казалось, что он остался единственным более-менее трезвым, потому что никакой алкоголь, в принципе, его не брал, пока рядом крутился прибухнувший симпатичный Юнги-хён в короткой юбчонке. Туфли обоих хёнов давно были расшвыряны по углам комнаты, и эти пальцы, эти пяточки в чулках, да в сеточке, делали хорошо, кажется, всем членам группы.

Тэхен с Хосоком, оба были безбожно пьяны. Иначе как объяснить картину, разворачивающуюся перед глазами? Тэхен, развалившийся в кресле, и лежащий на нем поперек кресла Хоби, перекинувший ноги через подлокотник. Длинные, сильные пальцы младшего медленно, чувственно исследовали край злополучных кожаных шортиков. Или те только прикидывались невменяемыми? Серьезные, взволнованные лица, внимательные, немигающие взгляды рушили так тщательно создаваемые образы.

Кажется, чей-то мир завтра не будет прежним.

Ну, а гуков развеселый пьяный хён пел в караоке, выплясывал озорные танцы, и только юбка сзади нескромно светила тем, что трусы там— отнюдь не боксеры. И Чонгук в десятитысячный раз выдыхал про себя и давил шальные мечты о маленькой округлой попке на своих больших ладонях, пока он несет томного хёна в свою комнату. Он, наверное, смог бы даже скользнуть пальцами за край тонких трусов.

Неправильные, порочные мысли в этот дикий, нескончаемый вечер.

Песня закончилась, и Юнги в ворохе пышной юбки завалился рядом на диван. Голое бедро, свободное от чулка, прижалось к мускулистой ноге.

— Почему не поешь? — выдохнул рядом мокрый хён и вытер дорожки пота, убегающие под чокер. Чонгук громко сглотнул.

— Настроения нет... — отвернулся он от порнушной картины.

Край юбки лег на чонгуково бедро, и тот почувствовал, как под тканью рука хёна погладила, обвела его тренированные мышцы.

— А для чего есть настроение? — неожиданно низко и тихо прошептал Юнги.

Его голова опустилась Чонгуку на плечо, мягкие, кошачьи ушки щекотнули где-то под челюстью.

— Хён... Не играйся... — прорычал младший. У него сил и терпения на донышке, а размякший пьяный Шуга опасно шутил.

— Кажется, мне уже хватит, Гуки, отнеси меня... к себе... — мурлыкающий шепот послал по шее и груди россыпь мурашек. Все. Предел терпения достигнут.

Чонгук дернул разморенного хёна на ноги, подхватил под задницу и понес в заждавшуюся их спальню. Можно было не прятаться, не стесняться — брать, как мечталось, касаясь ладонями скользкого шелка белья — трезвых собутыльников к этому моменту в комнате не наблюдалось.

Стройные ноги крепко стиснули его талию, обнаженные бледные руки погладили мощные плечи, задрали мешающуюся майку. Жаркие, рваные выдохи опалили дыханием ухо. Вредный, упрямый хён потек, как девчонка...

Кажется, завтра мир Чонгука тоже не будет прежним.

***

В спальне Чонгук спустил легкого Шугу с рук. Ему надо выдохнуть, убедиться, что Шуга в здравом уме и в твердой памяти после вечера употреблений. Несмотря на то, кто из них старше, кто младше, он готов взять ответственность за все, что сейчас произойдет за закрытой дверью спальни. Как большой, сильный макне, он позаботится о маленьком хрупком хёне. Чонгук слишком долго ждал, чтобы в один момент бездарно провалить.

Но Юнги смотрел прямо, смотрел трезво. Та самая необычная улыбка цвела на его бледных губах. Многозначительная, насмешливая. И Чонгуку реально надо пересмотреть, переосмыслить последние события. И обязательно вспомнить, кто придумывал те затейливые задания. Но это потом. А сейчас, в его руках таял изысканный, по-девичьи красивый хён, чью привлекательность так пронзительно подчеркнула пошлая одежда — как яркая зелень поляны оттенила изящество нежного цветка.

Сквозь прелестную оболочку он видел своего ворчливого рэп-хёна. В хитром прищуре глаз, в дерзкой ухмылке, в уверенных движениях — и это такой вынос мозга, до звезд перед глазами. Чонгука вело, мазало от этой двойственности, противоречия, нелогичности.

Хмурый Юнги в порнушных шмотках, кажется, совсем потерял терпение.

— Достал разглядывать! — буркнул он и шагнул ближе.

Тонкие руки зацепили за грудки и притянули в жадный, жгучий поцелуй. Мягкий рот требовательно надавил, изучил, исследовал. Острый его язычок мазнул по губам, заставляя распахнуться, принять, столкнуться со своим. Чонгука целовали собственнически, властно, но:

— О-о-ох, Шуга-хён, но девчонка сегодня не я, не я...

Бурчливый хен взбыкнул от наглого «девчонка», но Чонгук перехватил инициативу, толкнул его к ближайшей стене. Поцеловал в ответ яростно, глубоко, как давно хотел, сжал в крепкой охапке, и Юнги опять расслабился, растекся в объятьях. Поддался, поддался! Сегодня он — его зазноба, его детка! Руки задрожали, торопясь развернуть хёна из яркой, блестящей упаковки.

— Блядь, да где же тут замок...

— Какого хрена его спереди ищешь? — хмыкнул в губы суетящемуся Чонгуку развеселившийся Шуга. — Не знаешь что как в женской одежде?

— Ну я же её не носил... — отбил подачу Чонгук.

А у самого от прилива крови заложило уши и потемнело в глазах, какое там понять, где дернуть, распустить. Кое-как осознав, что молнии впереди нет, резким движением перевернул покорного рэпера к себе спиной. Сердце колотилось по грудине — вид упирающегося ладонями в стену Юнги лишил последнего спокойствия. Его отставленная круглая задница, выглядывающая из-под множества слоев юбки, разорвала Чонгука в лоскуты. Хён весь такой, как самая сладкая конфета. Нежная, мокрая шея, молочные плечи, напряженные, крепкие руки. Узкие бедра то и дело мелькали под пышной юбкой. Чулки сползли вниз по белым ногам и манили стащить их окончательно. Юнги дышал сипло, резко — ребра под плотным корсетом ходили ходуном, гоняя рваное дыхание, ведь его вид подсказывал, что не одного Чонгука заводил гребанный кроссдрессинг.

Руки сами потянулись к мягким ягодицам. Пальцы подцепили тонкую ткань белья, собрали её в крепкий кулак. Пропустили собранную ткань между ягодиц, натягивая полоской — распаленный, сладкий хён в женском платье толкал на самые смелые эксперименты.

— Черт, больно же, сейчас пополам разрежешь! — донеслось до Чонгука его злобное пыхтение.

Тот переступил ногами в чулках, задрожал, но в противовес словам только сильнее выгнулся в пояснице.

— Не шипи, хён. Сегодня я воплощу в жизнь все свои фантазии...

Чонгук опустился на колени. Он готов вечность стоять перед своим маленьким хёном, лишь бы не оттолкнул, лишь бы принял. Широкие ладони в щедрой ласке прошлись по гладкой ткани чулок, по белоснежной коже над ними. Поправили, наоборот подтянули капрон обратно. Что будет завтра, неизвестно, может быть с утра его встретит крепкий хук справа от сурового Юнги, но сегодня Чонгук хотел его таким: порнушно обряженным, открытым, растерянным. И возьмет, больше не размышляя, сегодня тот позволит все.

Неторопливое движение рук по шелковым бедрам — Чонгук пробрался выше, стянул мешающееся белье. Эта нежная, мягкая задница весь вечер мелькала перед ним, распаленным, доводя его до исступления, и сейчас он собрался воздать ей должное.

Парень задрал юбку, огладил мягкие половинки и оставил яркий розовый укус на белом полупопии. И Мин, удивительно, не пихнулся пяткой в ответ, только тягуче простонал, и этот звук прикончил последний кислород в комнате.

— Чонгук, блядь... — чертыхнулся Шуга, оглянулся на коленопреклонного Чонгука. Бедра его вильнули, проехались по лицу, задевая губы. — Сними с меня это дерьмо, — скомандовал он, покраснев, и снова спрятал румяные щеки в сгиб локтя.

Кто такой Чонгук, чтобы спорить. Пройдясь напоследок ладонями по белым ягодицам, встал, потянулся к замку на платье. Корсет был вполне себе современный, скроенный по последним швейным технологиям — не надо было распутывать ленты спереди или шнуровку по бокам. Молния медленно разошлась, обнажая узкую дрожащую спину. Юнги облегченно выдохнул. По ребрам расцветали следы от жесткой ткани, и Чонгук провел по ним пальцами, развел ладони по влажным бокам.

Стук сердца хёна можно было потрогать руками. Особенно если пройтись по гибкой впадине позвоночника, задержать ладони на трепетно сведенных лопатках. Юнги нетерпеливо переступил ногами, застонал, и Чонгук, наконец, стянул мешающуюся тряпку, оставив его нагим, открытым.

Платье точным пинком отправилось в угол комнаты, вслед за бельем.

— Ты мой, хён... Этим вечером ты весь мой, от кончиков пальцев, до кошачьих ушей. Хочу тебя безбожно, — Чонгук тронул губами нежную шею, пересчитал губами позвонки. Прижал Шугу к горячему телу, слушая сбивчивый шепот «Твой, твой же, бери...»

Одежда Чонгука полетела в тот же угол.

Юнги решил не терять времени даром: оттолкнулся от стены и развернулся — показал себя во всей красе. Чонгуку похоть тут же выдула остатки мозга. Его тонкий и звонкий хён с крепкой эрекцией, в чулках и в ушках, с чокером на шее одним своим видом смог вышвырнуть за пределы вселенной. В голове раскрошились последние здравые мысли, а член чуть не лопнул от избытка крови — туда словно молния шарахнула, скрутила узлы в паху.

— Ты же понимаешь, что я тебя больше не отпущу, хён? — проскулил Чонгук и бесстрашно потянул того за кольцо чокера.

— Болтаешь много! — огрызнулся Юнги, опалил его острым взглядом из-под ушей, но покладисто двинулся в сторону кровати.

— Будь моя воля, я бы поводок к чокеру прикрутил и на всю жизнь к себе привязал, — не испугался Чонгук, криво улыбнулся и усадил хёна к себе на колени.

Колючий хён только с виду такой. Расцвел красными пятнами ниже, по шее и груди, запунцовел до маленьких полукружий сосков, но уселся удобнее, мазнул влажной головкой по чонгукову животу, и младший опять поцеловал его розовый рот, мягкую шею, перебрал губами острые ключицы. Нежные, как у девочки, хёновы пальцы сжимались и разжимались на широких плечах.

Хорошо, до обморока. Чонгук дурел каждый раз, когда Юнги позволял: поддавался движениям языка, плавился под руками, принимал все его внимание и ласку. Он был такой мягкий сегодня, покорный, вздрагивал каждый раз, когда касались его тела.

А у Чона сегодня краш по заднице хёна. Рук не мог оторвать, гладил, сжимал мякоть в охапках, от чего ноги в чулках мелко тряслись и разъезжались шире. Скользнул пальцами поглубже, развел белые половинки. Кончики пальцев кружили, обводили сжатый вход. У Чонгука ничего не было, кто же знал, что случится сраное порно-платье на суровом не по-девичьи Шуге, иначе подкупил бы необходимое. Но где-то на тумбочке стояло масло, кажется жожоба, и пойдет, выдержки не хватало искать что-то подходящее. Чонгук щедро плеснул на руки, растер по пальцам и снова нырнул, проник по скользкому внутрь. Хён был такой узкий, стеночки неохотно поддавались давлению пальца, но Юнги решительно вознамерился ускорить процесс. Он куснул Чонгука за губу, сипло задышал и насадился поглубже.

— Не торопись,  у нас полно времени, — заскрипел Гук, но тот только наподдал, рыкнул «давай еще», изогнувшись, принял два пальца.

Слишком долго Шуга ждал, и теперь, когда добрался до крепкого тела, добился внимания, разыгрывая пьесу, как по нотам — не собирался больше терять время.

— Давай, черт тебя побери! — всхлипнул он, закрыв глаза. Запрокинул голову, двигаясь на твердых пальцах. — Не мнись, я тебе не девка!

Чонгук ополоумел. Горел от желания, изнывал, разглядывая хёна, толкающегося у него на коленях. Его не надо было долго упрашивать — приподнял и медленно натянул на член еле растянутую задницу.

— Пиздец... — выдохнуть смог, а вдохнуть не получилось. До искр перед глазами, до фейерверка под веками. Мазнуло, сжало так, почти до боли, до бессилия.

Руками за талию и медленно вверх, снимая почти до конца. И вниз, раздвигая твердым членом упрямый тесный проход. И еще, еще, пока не стало свободнее, мягче, глубже. Стенки упруго сжимались, выдаивали по всей длине, словно тугой кулак. Головка билась в точку, от чего хён восхитительно стонал. Он плавился в чонгуковых руках, двигался размашисто, стараясь принести и получить удовольствие. Тонул в ощущениях и вскидывался все быстрее и быстрее, толкая обоих за край. Такой Шуга — открытый, чуткий, — теперь был вписан Чонгуку под веками. И он брал его сильнее и сильнее, все глубже и глубже, подтягивал ближе за чокер, хватался за бедра и плечи, пока волны тягучего кайфа не накрыли обоих с головой.

Затраханный хён обессиленно свалился на младшего.

А Чонгук не мог перестать смотреть на него. Может быть он — эпизод для Юнги, но тот для Чона — целый мир. Огромный неизведанный космос. Поэтому он молча обнял, прижал к груди, туда, стучалось влюбленное сердце. И слушал, как бурдел ворчливый упрямый гном:

— Пиздец, вы тупые на пару с Тэхеном. Никогда не прощу тебе эти блядские бабские тряпки. И Хосока завтра отпизжу... Вот увидишь... Или нет...

В смысл слов проникнуть было не дано, причем здесь Чонгук? Но хён не убегал, мостился под бок, засыпая. Чонгук натянул на обоих покрывало с кровати.

Этого хватало, чтобы стать счастливым.