Черный сахар.

7 лет назад, Париж

Я влюбилась в этот город с тобой.

У тебя гастроли и ты первый раз привозишь меня сюда.
За один день до концерта, и за день до того, как приедет вся твоя остальная команда.

Кажется, что мы совершенно одни.
И даже миллионы туристов, по щелчку пальцев, растворяются где-то во вне.

Ты заказываешь круассаны в номер, и мы завтракаем на балконе.
Я не могу отвести взгляд от Эйфелевой башни, которую, зачем-то, так мечтала увидеть с самого детства.
В воздухе ощущается терпкий запах кофе, смешивающийся с дымом твоих сигарет, а с улицы доносятся сигналы машин и такая красивая, по своему громкая, французская речь.
На халат падают капли с мокрых волос, а глаза слезятся от, невозможно яркого, сентябрьского солнца.

Ты не удивляешься, когда, открыв балконную дверь, видишь меня в пушистом белом халате и солнечных очках. (Это была особенность нашей семьи, всегда надевать очки, не думая о том, что в какой-то ситуации они могут быть неуместны.) Аккуратно заносишь поднос, держа его одной рукой, и медленно ставишь на стол, тут же вытягивая вторую руку, в которой уже виднеется букет светло-розовых пионов. И я даже не хочу думать, откуда ты достал их в начале сентября.

Если бы счастье можно было потрогать руками, я бы носила это утро с собой, аккуратно положив его в сумочку. Чтобы прикасаться к нему в моменты, когда становится совсем плохо. Или в те бесконечные дни, когда нас разделяло несчитанное количество километров.

В окне напротив я случайно замечаю милую пожилую француженку, которая пытается достать убежавшего кота с внешнего рельефного карниза.
Начинаю смеяться, а она любезно машет нам рукой, расплываясь в теплой улыбке.

Отсалютовав ей аккуратной фарфоровой чашкой, я снова поворачиваюсь к мужу, который активно пытается вернуть мое внимание.

— В старости я хочу наблюдать, как ты будешь ловить нашу кошку у края карниза.

— Не дождешься!

Ты смотришь с недоумением, медленно затягиваясь очередной порцией ядовитого дыма.

— Прекрасно знаешь, как я ненавижу кошек, — ехидно улыбаясь, я протягиваю руку к сигаретам, ловко доставая одну из пачки. — Но я бы не отказалась забирать свою пенсию из какого-нибудь парижского почтового отделения.

Ты смеешься и наклоняешься, чтобы щелкнуть зажигалкой у моих губ, а потом снова возвращаешься взглядом к дороге.

Я медленно выдыхаю, отгоняя руками дым и небрежно встряхиваю волосами.

Кажется, что это не закончится.
Этот момент. Никогда.
Время правда остановилось. И стрелки, абсолютно на всех часах мира, замерли на этой самой секунде. В которой, твой смех звучит сквозь парижский осенний воздух, а звон моего будильника, уже десятый раз, напоминает о том, что пора смывать маску, которая стянула мне все лицо.

— Ты похожа на...

— Просто замолчи, — я кидаю в Марка несколько салфеток со стола, тем самым рассыпая оставшиеся крошки по полу.

Не торопясь захожу внутрь, не обращая внимания на твои возмущения.

Солнечный свет заполняет весь номер, смешиваясь с приглушенным звуком телевизора, который стоит в дальнем углу.

Остановившись у зеркала, я вдруг вспоминаю, как не хотела ехать сюда и чуть не разорвала билеты прямо перед твоим лицом, потому что видела в этом не желание, а принужденность, определенную безысходность, которая имела единственное название — «Твоя работа».
Когда встаешь перед выбором, либо очередной месяц видеть тебя на экране телефона, либо складывать чемоданы за 4 часа до вылета, чтобы насладиться одним, проклятым, днем из двадцати семи, в который можно видеть, как ты стоишь в мятых спортивных штанах всего в паре шагов от меня.
Не на другом конце страны. Не в другой точке планеты. Что нас разделяют не часовые пояса длиною в половину суток, а всего лишь прозрачная тюль, висящая между балконом и гостиничным номером.

Ты заходишь в комнату, щурясь от яркого солнца, и тут же начинаешь рассказывать о планах, которые успел придумать. Разворачиваешь, из ниоткуда взявшуюся карту, и обещаешь те самые леденцы в форме Эйфелевой башни, о которых я прожужжала тебе все уши еще несколько лет назад.

И в этот момент, кажется, гаснут все огни Парижа и загорается один единственный прямо в центре этого маленького номера.
Между нами. Снова.
Как когда-то давно, когда ты обещал, что всегда будешь рядом.

Я не слышу ни слова, из всего, что ты произносишь с неутихающим энтузиазмом. Просто, прикрывая глаза, медленно подхожу к тебе, утыкаясь в, слегка шершавый, подбородок. Уголки губ трогает улыбка от осознания, что я так и не смыла эту проклятую маску и она сейчас отпечаталась на твоей коже.

Медленно провожу пальцами по твоей шее и тихо произношу:

— Спасибо.

Без объяснений и лишних слов.
Потому что знаю, что ты точно поймешь.
Именно здесь, и только сейчас.

Все остальное будет потом.

Я буду уворачиваться от фотографов и выходить через черный ход, пока твои фанатки будут хватать меня за волосы, не давая мне сесть в машину.
В гримерке буду встречать легким поцелуем и бесконечным: «Горжусь».
Буду читать про себя все что угодно в желтой прессе и пытаться быть идеальной для всех, под стать своему мужу.

Потом.

Сейчас только твои руки на моем лице, мягко проводящие по щекам, стирая остатки скатавшейся маски.
Только капли с сырых волос, все еще падающие на махровый халат.
И будильник, который оглушает гостиничную тишину уже чуть ли не пятнадцатый раз.

Сейчас ты снова говоришь о нашем будущем.
И сейчас, я так отчаянно, снова хочу в это поверить.