Отражение

Юна — худощавая девушка с привлекательной внешностью и одним единственным талантом, как ей казалось, — тот по её мнению, она не могла реализовать в должной степени.

Юной её назвал, как ни странно, отец, который был к ней жесток всё время, пока она жила с родителями. Мать же души в ней не чаяла. Возможно, из-за того, что врачи ставили ей страшный на тот момент для неё диагноз — бесплодие. Она была не против этого имени: ведь в переводе оно означало «милость Божья». Для неё Юна и была этой милостью. Она любила её — она точно ее любила. Поддерживала во всём, хвалила даже за мелочи, но вот отец — отец — это совершенно другое дело.

В глазах Юны его отношение выглядело как самое искусное издевательство, которое он только мог придумать. Она совершенно не помнит своё детство, лишь небольшие фрагменты из жизни и рассказы матери о том, когда она была совсем маленькой. По её рассказам, отец заботился о ней:

— Уложить? Конечно — без единой проблемы.
— Заболела? Всю ночь сидеть с ней.
— Покатать на спине или погулять на площадке? С удовольствием.
— Но и забыть забрать её из садика? Обязательно.
— Отпустить их с матерью в мороз — не пойми куда — почти без одежды? Без сомнений.
— Валяться у её ног лишь бы она не развелась с ним? Было и не раз.

И в этом и был весь он: некая игра в горячо-холодно всегда была в нём.
Он сидел на её шеи, подозревал её в измене, кричал, давил морально, унижал — но никогда не бил.

Мать Юны в какой-то момент даже сомневалась: нормальная ли она? Думала: может быть, действительно она доводит отца до такого морального состояния, когда он бегает и кричит на всё живое и неживое. Но самыми отвратительными и мерзкими фразами он награждал Юну:

За любой проступок — даже если ей казалось, что его нет рядом; даже когда она делала всё лишь бы избежать вечных криков и ругани, от которых плакала полночи.

Её отец был жесток не только к родным, но и к животным. Кота бил, когда никого не было; кричал и запирал его на балконе. Когда Юна пыталась забрать его в свою небольшую комнату, он запрещал это делать. Хоть казалось, что этот кот только всем мешал; но когда этот кот умер — этот большой человек плакал на плече хрупкой девушки слезами, которые она никогда раньше не видела.

Юна была очень хрупкой — не только телом, но и душой. Она была мягкой, слишком мягкой, открытой и доброй. В ней было слишком много сострадания для обычной девушки.

Она из небогатой семьи; но были моменты, когда она покупала что-то бездомным животным — и не только им. Людям она тоже давала мелочь или еду ,думала: им нужнее. Она знала, что её могли обмануть и обманывали; но всё равно верила в то, что кому-то она точно помогла.

У Юны было много проблем в голове о которых она сначала кричала — в истериках и действиях во всём. Она причиняла себе увечья ей же в ответ говорили: «Ты просто привлекаешь к себе внимание». И да — изначально так и было: когда она рыдала навзрыд, когда почти билась головой о стену.

Но когда она начала глушить свою ментальную боль физической — никому об этом не говорила.

Ни разу. Она перебинтовывала себе руки перед этим, дезинфицируя их.

Она не хотела умирать — не в тот момент.

Она боялась смерти ещё с того момента, когда мать заболела.

Юна была маленькой, когда её мать заболела. Она даже не помнит, чем именно — помнит лишь то, что это было как-то связано с головным мозгом. Она даже видела снимки в более старшем возрасте — рентген её мамы. Она видела эти белые пятна в её мозге, но это не опухоль, нет.

Юну тогда оставили на попечение её тёти, которой на тот момент было лет 17-18, а Юне — всего 6-7 лет. Также был дедушка-алкоголик, который, как только бабушка уехала, начал пить без стеснения.

Юна помнит, как когда её тётя уезжала на учёбу и уезжала к родным домой, её дед гонялся за ней с топором. Как она от страха залезла на чердак их дома и скидывала вниз лестницу. Она знала: он не полезет. Только не пьяным — дед боялся высоты даже в трезвом состоянии, а в этом случае и вовсе не подумает. Она сидела там одна — в темноте. Юна уже не помнит, о чём она тогда рассуждала или рассуждала ли вообще, её мозг просто стер эти воспоминания.

На утро её снимала тётя. Она цеплялась за эту тётю как за последнюю надежду — как будто её мир сузился до одного человека. Юна знала: звонить бабушке нельзя — они с мамой уехали лечиться. От чего? Почему? Она не знала.

Ей сказали: нельзя. Воспитание отца на тот момент сыграло идеально: она чётко знала — если есть запрет на что-либо, его ни в коем случае нельзя нарушать. И она не нарушала — лишь терпеливо ждала.

И вот спустя пару месяцев ей дали поговорить с мамой. Они обменялись лишь парой фраз, но она плакала от этого тепла — очень хорошо помнит этот момент. И так же хорошо теперь знала, какого было её матери.

Её увезли, когда она была в состоянии скелета: она уже не ела и не разговаривала, не ходила. Её брат и муж таскали её на руках. Больницы отказывались принимать её, говоря фразу: «Зачем вы привезли нам живой труп?» И лишь одна больница — один врач — согласился взяться за это.

Когда её лечили, она почти всё забыла: сколько ей лет, как зовут или как ходить и есть. Кто эти люди? Она не понимала: что это её мама? А муж рядом — а это вовсе родной брат? Она забыла всё — даже себя — но не забыла Юну, свою дочь, которая рожала в муках. Она не помнила, как зовут себя сама, но помнила: она часть этой женщины —её нельзя забыть.

Спустя время, когда она стала дееспособной и память начала потихоньку возвращаться к ней, они вернулись домой.

Юну от дедушки и тёти забрал родной брат матери и бабушка — не отец. Только не он. Сейчас Юна понимает: всем было не до неё, она принимала это тогда и принимает сейчас. Но тогда ей было непонятно: как отец мог забыть своего родного ребёнка? Хотя бы раз позвонить или поинтересоваться о ней у бабушки или тёти? Нет.

И сейчас Юна понимает: он любил не её — он любил мать. А мать в свою очередь любила только Юну, ведь даже в такой тяжёлый период мозг не дал ей забыть именно о ней.

Когда Юну привезли домой, начался период не менее тяжёлый, чем был раньше. Ей нужно было прожить месяц с бабушкой, мамой и отцом. К матери ей не разрешали приближаться — Юна до сих пор этого не понимает.

Она была очень спокойным ребенком, могла просто сесть с ней рядом и поговорить. Никогда не доставала истериками в таком маленьком возрасте, она была не капризной, не вредной, просто тихой и спокойной. Ей хотелось побыть с мамой, обнять её, но единственный раз за месяц, когда ей было дозволено, — это побыть с ней в одном помещении минут пять, не более.

Она даже из этого периода почти ничего не помнила, лишь одна фраза врезалась ей в мозг, которую она не забудет никогда: «Моя бабуля». У Юны было плохо с оценками, и родителям приходилось делать с ней уроки. Это нелёгкая ноша легла на плечи бабушки. В один день, когда они делали уроки и ей никак не давалась математика, бабушка разозлилась и сказала: «Это из-за тебя твоя мама заболела». И Юна запомнила это. В её голове и сейчас эта фраза звучит слишком четко — будто ей прямо сейчас это говорят.

В период полного восстановления матери они очень сблизились — хоть и со скандалами, руганью и слезами. Сейчас их можно было назвать лучшими подругами. Её мать признавалась, что вовсе не любила её до лет четырнадцати, у неё будто отсутствовал этот материнский инстинкт — ей было всё равно на Юну. И эти слова так же отразились на сердце.

Юна же любила без ответа — она не требовала ничего взамен. Она была слишком чистой для этого мира.
С отцом же после того периода всё стало хуже — намного хуже. Он будто тоже верил в то, что болезнь матери произошла именно по её вине. Отец кричал на неё при любой возможности, бросался предметами, оскорблял её: «тупая», «жирная», «отвратительная». Сердце Юны всё эти годы ощущало его высказывания как ножевые раны.

Спустя время он начал срываться и на мать. Она защищала её изо всех сил — плакала, но защищала мать. Она защищала всех: животных, близких, просто людей с улицы, которых он мог оскорбить шепотом — чтобы никто не услышал. Ведь мерзким он был лишь дома — среди жены и дочери. Вероятнее всего, он само утверждался за их счёт, ведь мать не уйдет от него.

Она не могла переступить через волю бабушки, которая сказала: «Если брак — то навсегда», — и она слушалась её. Всё их небольшое имущество, которое было приобретено только за счёт родни по линии матери, было записано на него по воле этой же родни. Мужчина был главный — точка. Мать не могла уйти: от страха или потому что не хотела ничего делить.

Любила ли она его? Юна так и не нашла ответ на этот вопрос, даже если спрашивала напрямую. Ей лишь отвечали: «Юна милая, всё не так просто», — и она мирилась.

Она доверяла матери абсолютно всё, но отцу — напротив — ничего. Он практически ничего не знал о её жизни: знал только то, что учится в школе, дополнительно занимается рисованием и какими-то боевыми искусствами, в школу его не вызывают — и всё. Для него этого было более чем достаточно.

Юна — девушка небольшого роста, очень бледная кожа, небольшие синяки под глазами из-за проблем со сном, шрамы на руках, которые она искусно прятала. Она знала: короткие рукава под запретом — нельзя показывать слабость.

Худощавая, хоть и ранее занималась боевыми искусствами. Из-за насмешек окружающих по поводу и без перестала в какой-то момент есть. Отец тоже участвовал в её новых комплексах — он будто подтверждал каждый смешок от окружающих: «Смотрите, какие пухлые ляшки», — говорил он в тот же вечер, — «Какая же ты жирная, как свинья. Похрюкай», — добавлял он. На следующий день: «Какое же у тебя страшное лицо», — и отец твердил это, будто чувствовал все насмешки окружающих.

Юна же была достаточно миловидной девушкой. Ей говорили об этом многие из окружения, даже если это было из сети. Да, Юне было проще находить знакомства в интернете, в онлайн-играх или просто на сайтах знакомств.

У неё были подруги, их было немного. Даже была одна лучшая подруга — Хён Ра, которая тоже говорила, что она милая и зря накручивает себя. Но её мозг будто не слышал всего этого и зацикливался лишь на плохом. Она вела свои соцсети: фотографировала себя и выкладывала эти фото с большим количеством фильтров — только удачный ракурс, только так, чтобы ей понравилось. Впоследствии эти фотографии были удалены из-за выдуманного недостатка Юны, её даже из-за этого подкалывало окружение.

У неё было плохое зрение, и она носила очки. Хоть и стеснялись это первое время, но её подруга убедила, что ей действительно идёт. Она впервые кому-то снова доверилась, хоть и испытывала уже в своей жизни жестокое предательство — оно подкосило как саму Юну, так и её родителей.

В Юне было очень много комплексов и проблем, которые с годами она научилась прятать. Она понимала: её проблемы — это лишь её забота, никого больше не стоит беспокоить этим. А окружающим вообще было всё равно. Она прятала всё глубоко внутри долгие годы.

После перехода в старшие классы одноклассники уже не узнавали её. Она перестала реагировать на насмешки и издевки — будто её подменили: как неживая, молча сидит загнавшаяся в дальний угол за партой, молчит даже когда ей прямо говорят мерзкие вещи. Она изменилась как внешне, так и внутренне. И многим это не понравилось.

На уроках она лишь тихо рисовала и пыталась что-то записывать, с учебой всё так же было плохо. Юна ничего не делала — просто смирилась. На парте рисовала, плевали на стул, толкали в спину, на физкультуре как бы ненароком попадали мячом несколько раз за урок — но даже на это она закрывала глаза.

Весь гнев что накапливался за день она выливала во время тренировок или на дополнительных занятиях по рисованию: приходила поздно домой — и это только играло ей на руку: скандалов не было, оскорблений, ругани или насмешек от отца тоже.
Когда Юна приходила домой, отец обычно уже спал, она немного говорила с матерью и шла спать.

Но всё продолжалось снова и снова.
В начале года одноклассники решили вывести её на эмоции любой ценой: затащили её на задний двор школы, били, рвали её рисунки, выливали молоко на голову и снимали всё это на видео. Юна вытерпела всё сквозь зубы и сжав кулаки до такой степени, что остались кровавые следы от ногтей на обратной стороне ладоней.

Она понимала: лишние проблемы ей не нужны — лишние скандалы тоже, только не дома — только не туда.

Боялась ли она своего отца или ненавидела его? Испытывала ли к нему презрение? Эти мысли слишком часто крутились в голове — но ответа так и не нашлось. Она испытывала к нему все эти чувства одновременно, но Юна понимала одно: лишние проблемы ей не нужны — ей хотелось тишины и спокойствия.

Дома она не чувствовала себя комфортно, в её жизни не было места, которое можно было бы назвать домом — там, где хорошо и безопасно.

Она жила свою тихую жизнь, терпела издевки — пока нет проблем можно и потерпеть. Твердила она себе каждый день.

Но этот случай в школе перевернул её жизнь. Этот момент, который она снова хотела замолчать, утаить и забыть после окончания школы — никогда не вспоминать. Нет. Жизнь решила иначе. Ублюдки, которые всё это совершили, решили отправить фото и видео её родителям. Даже больше — они распечатали эти фотографии и развесили их на подъезде её дома. И в тот день всё перевернулось.

Юна бежала с тренировки так быстро, насколько были способны её ноги. Телефон разрывался от звонков матери и даже отца. Она понимала, что-то случилось, но что — не взяла трубку. Испуг был слишком сильным. Она лишь понимала: нужно домой, чем быстрее — тем лучше.

Подбегая к дому, она уже не увидела эти фото, но зайдя в квартиру, еле дыша после такого марафона, сразу заметила их на стене — прямо при входе. Отец повесил их там, чтобы ей стало стыдно, играть на этом чувстве вины было его любимым.

Увидев это — слёзы сами потекли из глаз. "Они узнали" — пронеслось в голове. Слово "нет" крутилась в сознании. Глаза были расширены от страха, дрожь по телу пробирала — хоть она и занималась боевыми искусствами, сейчас она почувствовала себя слишком уязвимой. Юна знала: она не могла ответить отцу ничем — физически он был сильнее, моральные принципы и страх не позволяли ей ответить ему словами или действиями.
Словесно он воспринимал её слова как белый шум, сколько бы она ни пыталась спорить — всё было бесполезно.

Секунда.

Резкая боль — всё, что она почувствовала после увиденного: отец дал ей такую пощечину, что она чуть ли не в печаталась в стену рядом. Его рука была тяжёлой — слишком тяжёлой для хрупкой девушки. Она почувствовала вкус крови во рту, но молчала. Не поднимала глаза, не поворачивала голову — просто смотрела вниз. Слезы капали на её обувь. Юна не могла поднять голову — страх был слишком велик.

Это был первый раз, когда отец позволил себе рукоприкладство. Этот шок пробил её тело, в ушах больше не было посторонних звуков — только биение сердца и тяжелое дыхание отца от ярости.

Он сразу начал кричать:

— Ты долго собиралась позорить нас, мелкая дрянь?! Учиться ты не собираешься! Бегаешь по своим недо-кружкам будто в жизни они тебе чем-то помогут! Ты же жалкая девчонка! Внешностью не вышла — тебя даже замуж не выдать!

Следом ещё одна пощечина. На этот раз Юна ударилась головой о стену. Боль… будто заглушилась; да, она её ощущала, но то, что чувствовала внутри себя было гораздо больнее.

— Какая же ты беспомощная!
Она не поднимала головы; лицо заслонили волосы. Рот не мог вымолвить ничего — ком в горле уже давил сильнее. Но она молчала, слёзы лились непрерывно, страх зашкаливал.

В её голове всё было идеально ясно: если вести себя тихо — проблем не будет. Но даже так проблемы нашли Юну.

И снова удар.

Юна уже падает на колени, вновь ударившись головой о стену рядом. Струйка крови течет с губы. Она молчит. Головы не поднимает.
Юна сидит на коленях как безжизненная кукла, почти не дыша.

Отец присаживается на корточки перед дочерью, небрежно убирает волосы с её лица. Он хотел увидеть её лицо — эту напуганную, страхом искажённую гримасу. Он наслаждался. Он точно наслаждался.
Юна не поднимала глаза, смотрела в пустоту. Она видела, что он делает, что он совсем рядом. Она была готова к новому удару, но вместо этого он жестокими касаниями ладонью берёт её небольшое лицо за щеки и поворачивает к себе.

Губы Юны немного открылись — потекла сильнее кровь на её бежевую блузку, которая ей так нравилась. Отец выбирает выражение лица: сначала он смотрит на неё, сведя брови — будто не понимая, или как будто ему омерзительно то, что он видит. В его глазах она кажется омерзительной — такую эмоцию он и решил изобразить на своём лице.

— Какая же ты жалкая, — шепчет он почти тихо, будто от ярости осталось лишь призрение, смешанное с отвращением к собственной дочери.

— Ты точно моя дочь или твоя мать мне всё-таки изменила?

Он смотрит на неё при этом вопросе, изучая лицо, пытаясь найти доказательства своим словам. Но находит лишь схожие черты: тот же нос, такой же разрез глаз и очертания лица — всё как у него в молодости. Даже та же родинка под глазом, которая была у него.

Юна поднимает взгляд после этих слов. Она надеялась, что он найдёт отличия. Она не хотела быть его дочерью, не хотела никак ассоциироваться с ним. В её взгляде уже не было страха — будто что-то щёлкнуло внутри, словно кто-то нажал на рубильник, и от страха осталась лишь пустота.
Она смотрела на него с пустым взглядом. Больше ничего не чувствовала кроме отвращения к этому человеку. Не понимала — за что она виновата? Почему она виновата даже тогда, когда по её мнению ничего плохого не сделала? Слезы уже не текли из её глаз.
Она смотрела в его глаза — ненавидела эти глаза с тех пор, как себя помнила. Но сейчас ей было всё равно, лишь ждала окончания этой сцены унижения.

Отец чуть сжал её лицо большими пальцами, чтобы почувствовать её зубы — как она их сжимает от злости или боли.

— Ты такое ничтожество, — сказал он почти шёпотом, — я жалею, что ты единственный ребёнок в этой семье. На тебя нет надежды. Ты только умеешь пускать сопли и больше ничего. Вообще ничего! Ты как клещ — присосалась и делаешь больно. Маленькая сука.

В его глазах вновь вспыхнула ярость. Он резко убрал руки и вновь ударил по её щеке.

Юна вновь ударилась головой о стену, чувствует, как кровь течёт из губ и на голове появилось ощущение чего-то мокрого — она понимала: эта кровь… этот больной покалечил ей даже голову. Щека горит, на бледной коже красуется красное пятно — синяк скоро будет заметен на этом ненавистном отцу лице.

Но она всё так же неподвижна.
Он резко впивается ладонью в её макушку, тянет за волосы назад, чтобы увидеть её лицо. Наклоняется и нависает прямо над её неподвижным телом:

— Ты безмозглая грязная сука! Делай что хочешь — только перестань позорить семью! Ты ходишь на свои тренировки просто так? Или может ты подрабатываешь где-нибудь шлюхой? Не удивлюсь такому исходу! Ведь денег ты уже давно не просила, — держит крепко за волосы и сжимает сильнее.

— Постой за себя или сдохни, — говорит ей прямо в глаза и отпускает.
Отец медленно встаёт и уходит, перед этим плюнув рядом с Юной — показывая ей свою неприязнь к этой девочке.

Юна несколько минут просто сидит неподвижно, почти не дыша. Она ни о чем не думает. Её голова впервые пуста — без навязчивых мыслей, которые так часто мучили её раньше. Она просто сидит и смотрит в пол — не веря тому, что это унижение наконец закончилось.

Спустя пару минут, находя в себе силы, она встает на ноги. Тело не дрожит, как будто совсем недавно её не бил собственный отец. Поворачивает ручку входной двери и тихо её закрывает. Спускается по лестнице вниз, не чувствуя своего тела — ноги ватные, несут её к выходу из этого дома. Идёт куда глаза глядят, лишь бы подальше отсюда. Заворачивает на какую-то улицу и садится на ближайшую лавочку, глубоко дышит, пытаясь прийти в себя.

Она понимала, как сейчас выглядит: потрёпанная, униженная, с красной щекой, из головы течёт кровь — на одежде тоже. Юна просто сидит, боль потихоньку охватывает её тело. Она не знала, куда идти или что делать. Радовало лишь одно: мать не видела этого, а отец от сильной любви к ней ее не тронет. Лишь Юна — лишнее звено в его понимании семьи. И это даже немного её радует.

Поднимает глаза и смотрит на небо.

— Ну и что мне теперь со всем этим делать? — шепотом задаёт вопрос вслух. Уголки губ невольно приподнялись в усмешке над собой.

Достает телефон из рюкзака и пишет короткое сообщение матери:

«Я сегодня не приду домой. Всё хорошо, не волнуйся. Люблю».

Спустя пару минут, так же без лишних мыслей, она встает и направляется в спортивный зал — только туда она сейчас могла пойти. Ее подруга Хён Ра переехала в другой город, а больше никого не осталось. Бабуля живёт в другом городе. Тетушка там же. У неё есть лишь одно место, куда она могла пойти и надеяться, что ей позволят остаться на ночь.

Она шла просто наслаждаясь тем, что унижение закончилось. Всё, что сейчас хотелось — принять душ и переодеться. Шла медленно, не ощущая ног. Медленными шагами дошла до места.

Тихо открывая почти пустой зал, заходит внутрь и здоровается с тренером — не думая о том, как она сейчас выглядит.

Медленно подходит к нему. Только когда он её рассмотрел поближе, глаза расширились от удивления: ведь она была лучшей из тех, с кем он занимался, он просто не мог поверить, что Юну мог кто-то так избить — до крови и ссадин на её щеке.

Юна снова делает поклон — приветствуя тренера. Поднимается и молча смотрит ему в глаза. Не понимает, что ей сказать, надеется, что он сам всё поймёт, сам подберёт слова и не заставит говорить о том, что произошло.

— Что с тобой произошло? — спросил он достаточно прямо, человек он был прямолинейный и не любил намёки — говорил всё прямо и честно. Но даже такой человек сомневался: стоит ли спрашивать у девушки в таком состоянии.

Мягко берёт её за плечи:

— Ты можешь мне всё рассказать, если считаешь это нужным.
Юна лишь вздрогнула от его прикосновений, она не могла подумать, что её тренер может быть настолько мягким и аккуратным человеком. Смотрит прямо ему в глаза и еле заметно кивает.

Боковым зрением замечает двух парней — они откровенно пялились на неё. Юна не спрашивала их имён во время тренировок, ей были не нужны лишние знакомства — они могли принести ей проблемы. Но проблемы уже находили её сами по себе.

— Можешь куда-нибудь отойти? — спокойно произносит она, немного кося взглядом в сторону намекая на парней: до её прихода они занимались, сейчас же молча смотрят.

— Да, конечно. Пойдём, — отвечает тренер, немного придерживая девушку за плечо — мягко и почти невесомо. Он волновался за неё: его ученики были для него как дети, он не мог спокойно реагировать на такое состояние кого-либо из них.

Они проходят в его кабинет, где тихо и спокойно. Тренер открывает перед ней дверь, жестом показывает на стул рядом со столом, приглашая садиться. Сам же присаживается напротив за стол, готовясь к худшему — что он может услышать из уст девушки.
Юна входит в кабинет и медленно присаживается на стул. Рюкзак кладет рядом на пол. Пару минут они просто сидят в тишине. Девушка смотрит в пол, пытаясь подобрать слова и хотя бы немного заглушить резкую головную боль. Тренер терпеливо ждёт, не давя на девушку. Он смотрит на неё не отрываясь, исследуя её ссадины, подмечая, что стоит обработать.

Юна поворачивается к нему лицом, и тренер замечает резкое алое пятно на почти всей щеке девушки, которое начинает приобретать фиолетовый оттенок. Внезапно он встаёт и открывает небольшой холодильник, достает пакет со льдом и протягивает девушке.

— Приложи, иначе станет ещё хуже.

Юна берёт из его рук лёд и осторожно прикладывает к щеке. Морщится от холода и боли.

Тренер присаживается за своё место и терпеливо ждёт. Его взгляд мягкий и обеспокоенный.

Юна набирает воздуха в лёгкие и с последними силами произносит:

— Я прошу прощения перед вами за такое, но могу ли я переночевать сегодня тут?

Она жмурится и ждёт. Ей страшно — она никогда не просила у кого-то подобной помощи. Если он откажет — придётся ночевать на улице. Она понимает: либо тут, либо нигде, домой она не вернётся.

Тренер немного расширяет глаза от удивления — он явно не ожидал этого услышать. Тихо выдыхает и принимает своё обычное спокойное выражение лица. Его взгляд мягкий, он смотрит ей в глаза и спокойно произносит:

— Хорошо, но расскажи мне, что произошло. Это останется только между нами — не выйдет за пределы этой комнаты. Ты же меня знаешь.
И она действительно знала: он не из тех, кто расскажет кому-либо или сделает что-то без острой необходимости.

В её голове больше не борются мысли «рассказать или нет». Юна понимала: лучше рассказать — он волнуется. Она ощущала ту эмпатию, которую хотела бы видеть от своего родного отца — тепло, которого она не видела в нём, она видела в тренере.

Она начала почти шепотом — знала, что он всё слышит: каждый вздох, каждое слово. Тренер улавливал всё: даже во взгляде он видел признаки того, что произошло что-то страшное, если это не сломало её полностью — то очень сильно надломило.
Она подбирала слова недолго — не видела в этом смысла. Подняла взгляд на него и ровным голосом без дрожи ответила:

— Меня избил отец.

Глаз у тренера дрогнул, она смотрела прямо ему в лицо.

— Пожалуйста, только не предпринимайте ничего — это моя семья и моя ответственность.

Тренер выдохнул и медленно кивнул головой.

Он положил ей руку на макушку и бережно потрепал ее волосы.

— Как скажешь, Юна, — немного улыбнулся краешком губ. — Я принесу тебе аптечку и одежду. Где душ ты знаешь, условия у нас тут не как в отеле — но ты знала, на что шла.

Медленно вставший он направился к двери, остановившись прямо перед выходом, не поворачиваясь, произнёс:

— Только береги себя, — и вышел из комнаты.

Спустя несколько часов:

Девушка сходила в душ и смыла с себя всю грязь — ту грязь что на нее вылил отец с остатками крови. Переоделась в обычные спортивные брюки и потрёпанную футболку.
Обработав раны, Юна застирала свои школьные вещи и, развесив их, вышла из душевой. В зале осталось лишь несколько человек, которые ещё занимались, и тренер. Юна медленно подошла к нему.

— Спасибо вам большое, что помогаете мне, — тихо поклонилась.
Тренер лишь усмехнулся и приобнял девушку за плечо.

— Не нужно благодарить меня в таких ситуациях. Ты же знаешь: вы все тут мои дети.

Впервые за день Юна почувствовала спокойствие и мягко улыбнулась ему в ответ.

— Я выйду немного подышать, а потом вернусь забрать у вас ключи, — сказала она.

— Да, конечно. Эй, ребята, — крикнул он занимающимся парням, — одолжите девочке ветровку.

Один из парней сразу же отдал свою. Юна поклонилась и тихо поблагодарила его.

Выходя на улицу, она вдохнула запах вечерней прохлады. Прохладный воздух проникал в легкие и снимал напряжение со всего тела. Медленно направилась к залу и присела на ступеньки запасного выхода, который уже давно не использовался.
Девушка достала из кармана спортивных штанов пачку сигарет и зажигалку. Хоть она и занималась боевыми искусствами, не могла себе отказать в этом удовольствии.

Щелчок — сигарета уже тлела в её губах.

Затяжка — организм наконец-то расслабился полностью.

Юна просто сидела и наслаждалась тишиной и долгожданным спокойствием, без ругани, крика и страха.

Она достала телефон, разблокировала экран и увидела несколько сообщений от матери:

— Почему тебя не будет сегодня? Как это? — Скажи хотя бы, где ты. — Солнышко, я волнуюсь.

Юна спокойно прочитала их. Хоть где-то её терзало чувство вины за происходящее перед ней, она понимала: сообщений не так много — для волнения матери — это очень мало. Она ничего не знает. Отец скрыл это от неё — и она благодарна ему за это. Единственное за что она ему благодарна — это за спокойствие матери.

Коротко ответила ей:

— Со мной всё хорошо, не переживай. Люблю.

И заблокировала телефон обратно. Убрав его в карман, продолжила наслаждаться сигаретой, которая тлела в её губах.

В этот момент к ней подошёл владелец ветровки и, опираясь на перила, внимательно смотрел на неё.

— Чего? — спросила Юна, подняв на него взгляд.

— Одолжи сигарету, — попросил он.
Юна без лишних вопросов протянула ему пачку с зажигалкой. Парень молча взял сигарету из пачки и так же затянулся. Вернув пачку владельцу, они молча наслаждались этим вечером — без лишних вопросов и взглядов.

Когда оба докурили, Юна встала и хотела снять ветровку и вернуть её парню. Он жестом остановил её:

— Не стоит. Просто береги себя. Ты ведь девушка, — сказал он серьёзно, — а по твоим тренировкам видно: ты очень сильная… не только физически.
Он развернулся и начал отходить от места.

— Бывай, — произнёс он на прощание и ушёл.

— Спасибо, — крикнула ей в ответ девушка.

Вернувшись в зал, тренер отдал ей ключи, пожелав доброй ночи, и вновь погладил по голове, после чего ушёл.
Девушка закрыла двери и без сил упала на мат. Без одеяла и подушки — всё, что она успела сделать, — это завести будильник на утро. Она отключилась, не успев обдумать сегодняшний день. Юна была слишком изнеможена за весь день.

Утро

Юна встала раньше будильника. Всё тело ныло, голова так же гудела. Собрав все силы, что остались, она поднялась с мата и направилась в душ.
Приняв душ и кое-как подсушив волосы стареньким феном, Юна надела форму — ту самую, которую вчера отмывала от собственной крови. Девушка взглянула в зеркало. Она не узнавала себя: за неделю до происшествия она перестала есть, но выглядела уж слишком исхудавшей. На щеке красовался красно-фиолетовый след — подарок отца. Кровавая ссадина на губе дополняла образ, а рана у виска из-за которой так сильно гудела голова, всё ещё была гудела.

Но больше всего пугал пустой взгляд — такого раньше не было. Казалось, вчера её мир перевернулся с ног на голову, и дальше ничего не будет как прежде. В этом взгляде Юна увидела нечто новое для себя: она испугалась этой новинки в своих глазах. Оно не пугало её — скорее удивляло — ведь раньше в них была та хрупкая, мягкая и добрая девочка.

Девушка вздохнула и перекинула рюкзак через плечо. Вышла из зала, оставив ключ под ковриком у входа — как просил тренер.

Дорога была на удивление спокойной. Она не встретила ни одного одноклассника. Воздух был свежим и мягким. Лучи солнца мягко падали ей на лицо, Юна немного жмурилась, но сегодня ничто её не раздражало. Всё казалось слишком хорошим, — думала она про себя, — "как будто что-то должно взорваться".

Эта мысль уже начала напрягать её: всё так же не хотелось испытывать проблем — даже если больше никогда не вернётся домой и не увидит отца.
Юна задумалась: как бы она отреагировала, если над ней снова начнут издеваться? Сможет ли она выдержать это в этот раз? Она сомневалась — и именно это её пугало. Терпеть было тяжело, ей всегда не хотелось отвечать на издевательства. Но сейчас? Сейчас ограничения сняты: отец ему плевать, мать поймёт даже если будет больно.
Если ничего не делать — проблемы всё равно найдут девушку. Тогда какой смысл что-то терпеть? На этот вопрос Юна так и не смогла дать себе ответ.

Подойдя к воротам школы, кто-то решил отвесить ей подзатыльник — у неё на секунду засверкали звёздочки в глазах. Девушка сморщилась, но стерпела.

Хохочущая группа парней прошла мимо.

Она глубоко вздохнула и прошла через ворота.

Дойдя до класса, Юна открыла дверь и подошла к своей парте. Взглядом она остановилась на месте — словно мертвой точкой — и застыла… снова: издёвки, оскорбления, плевки… та же фотография что у подъезда — та самая фотография, которая теперь благополучно перемещена в квартиру её отцом.

Две девушки подошли со спины Юны и крепко положили руки на её плечи:

— Что случилось, маленькая слюнтяйка? — сказала одна из них игривым и издевочным голосом. — Всё так же будешь молчать? — наклонившись к уху Юны шепотом. — А ведь наши мальчики могут сделать кое-что похуже… переходный возраст всё дела, — подмигнула она. — Сам понимаешь.

Вторая лишь хихикала и крепче сжимала её плечо.

Щелчок.

Что-то в голове снова переключилось, будто нажали третью кнопку.
Тот самый взрыв, которого боялась Юна.

Её взгляд изменился: с мёртвого, на яростный. Та звериная ярость прямо сейчас вырвалась из ее тела. Она держала её на цепи все эти годы — лишь бы ничего не случилось, лишь бы не было проблем. Сейчас же Юне было наплевать. Что сейчас произойдет, что было или какие последствия будут дальше — всё это не имело значения. Есть только настоящее.

Она резко схватила ту из них, которая говорила всю эту дрянь, за волосы. Одним движением её лицо летит прямо в парту.

Кровь. Слезы. Слюни. Все смешалось.

Удар был очень сильным. Но Юна не остановилась: вновь подняла ту девушку за волосы и впечатала её в парту снова и снова.

Та, которая стояла рядом и хихикала, отпрянула от неё, но ненадолго.
Юна схватила её за рубашку, стянула со всей силы и ударила по лицу. Звук пощёчины разнёсся по всему классу. Юна не останавливалась, пока та не оказалась на коленях перед ней и не умоляла остановиться.

Весь класс затих: никто не ожидал такого взрыва от тихони класса. Кто-то даже выбежал из кабинета, кто-то застыл в ужасе.

Прибежали те парни, что издевались над ней вчера. Она подняла взгляд и отвела его в сторону — прямо на них.
Она понимала: на них не нужно даже применять свои умения — они слишком примитивны и никчёмны, чтобы делать что-то подобное с ними. Единственное, почему она всё это время терпела — она верила: если не отвечать, всё уляжется. Но теперь она поняла — этого больше делать не нужно.

Один из парней подбежал и крикнул:

— Эй! Больна сука! Ты чё творишь?!

Юна без раздумий дала ему звонкую пощёчину.

Он явно такого не ожидал, но как только он попытался снова повернуться к ней, девушка вновь влепила ему пощёчину.

— Да ты чё творишь, тупая мразь?!— кричал парень и уже хотел ударить её со всей силы. Юна ловко отошла в сторону, подставив ему подножку. Не успев он даже крикнуть, девушка ударила его стулом со всей силы — тот развалился.

Второй налетел на неё со спины и схватил в замок. Юна со всей силы ударила его локтем в живот, парень скрутился и упал перед ней на колени. Девушка с разворота ударила ногой по его лицу так сильно, что он в печатался в шкафчики рядом.

Резкий крик раздался сзади: она быстро развернулась и увидела ту девушку, которая несколько раз приложилась о парту. Та крича бежала на неё с ножом — обычным канцелярским ножом. Юна не успела среагировать: та порезала ей плечо.

Она немного поморщилась от боли, но через секунду нападавшая уже лежала на полу, Юна сидела на ней и била её лицо кулаком — вымещая всю злобу, накопившуюся за годы.
Затем она взяла нож с пола и без раздумий воткнула его ей в ногу — прямо у колена. Пару ударов, девушка визжит от боли. Но почему-то никто её не останавливает.

Для Юны никого не существовало: в ушах стоял шум помехи, а перед глазами будто пелена.

Она встала и ногой давила на свежую рану — ту самую, которую только что нанесла этой дряни.

Дальше всё происходило как в тумане: для девушки всё стало размытым.

Прибежал учитель, двое парней оттащили Юну прочь.

Кабинет директора… Мать… Кому-то звонит — много звонков подряд.

Мать работала прокурором — у неё было много связей. Вскоре последовала машина, переезд, новая квартира.

Но самое главное во всём этом — отец в этом не учавствовал.

Многое из того, что происходило дальше, Юна почти не помнила: разговоры с мамой были короткими:

— Я надеюсь, это была вынужденная мера, — сказала мама мягко, — я не понимаю… Почему ты так поступила?

— Да, — коротко ответила Юна. — Я просто устала.

Она не хотела быть холодной по отношению к матери, но сейчас её голос был безжизненным.

Мать аккуратно обняла дочь:

— Хорошо, — прошептала она, — теперь ты живёшь одна. Я договорилась о том, чтобы дело замяли. — Она посмотрела на Юну с жалостью. — Теперь ты учишься в школе Ин Чан.

Погладив её по голове, мать поднялась и направилась к выходу.

Девушка проследовала за ней.
Перед тем как мать собиралась повернуть ручку двери и выйти, Юна взяла её за руку:

— Береги себя, — тихо сказала она с тем же ледяным взглядом.
Мать повернулась и тепло улыбнулась дочери: положила руку ей на щёку и медленно поглаживала.

— Главное — ты береги себя, — сказала она. — Я даже рада тому, что ты ушла из того дурдома. — Медленно отпустила дочь и вышла из квартиры.

Юна была не потеряна—нет— ей было все равно. Все равно на переезд, все равно на то что ее жизнь должна была начаться с чистого листа, и особенно все равно ей было на ту девушку которую она покалечила. Больше ее пугало — то кем она стала и почему больше не узнает своё отражение в зеркале.